«Исследования по истории и методологии науки, том 1»

Церковь ответила тем, что внесла его имя в Индекс как auctor primae classis, то есть того, чьи мнения настолько опасны, что ни одно из его произведений не может быть прочитано верующими без специального разрешения, в то время как его книга была торжественно сожжена протестантским университетом Марбурга. Герцог Альба, тогда занятый своей печально известной работой в Нидерландах, использовал свое влияние, чтобы добиться отстранения Вейера от должности при дворе Клеве. В этом ему помогла усиливающаяся меланхолия и плохое здоровье герцога, которые многими считались судом над ним за его защиту Вейера и пренебрежение сожжением ведьм. В 1578 году Вейер уступил свой пост сыну Галену, а в 1581 году в герцогстве Клевском началась охота на ведьм. Вейер, однако, как подобает рыцарскому защитнику оскорбленного женского достоинства, пользовался дружбой и покровительством графини Анны фон Текленбург, в резиденции которой он и умер в 1588 году в возрасте семидесяти двух лет.

Труд «Об обманах демонов» метко сравнивают с факелом, брошенным в темноту, который на мгновение ярко освещает небольшое пространство, а затем исчезает. Он произвел временную сенсацию и был приветствован немногими из более просвещенных умов того времени; он спас жизни некоторых несчастных женщин (успешно цитировался в самый год после публикации в защиту молодой женщины во Франкфурте, которая призналась, что летала по воздуху и имела связь с дьяволом), и он знаменует начало открытой и настойчивой оппозиции ведьминой мании. У Шпее также есть любопытная история, показывающая влияние книги Вейера:

«Один великий князь пригласил к своему столу двух священников, людей ученых и благочестивых. Он спросил одного из них, считает ли тот правильным арестовывать и пытать людей на основании показаний 10 или 12 ведьм. Не мог ли дьявол обмануть их, чтобы заставить правителей пролить невинную кровь, как недавно утверждали некоторые ученые мужи, «тем самым вызывая у нас угрызения совести»? Священник твердо настаивал, что эти угрызения излишни, ибо Бог никогда не позволил бы дьяволу таким образом довести невинных людей до позорной и ужасной смерти; и поэтому он (князь) может продолжать процессы над ведьмами, как обычно. Он упорствовал в этом до тех пор, пока князь не сказал: «Мне жаль, отец мой, что вы осудили сами себя и не сможете жаловаться, если я прикажу немедленно вас арестовать, ибо не менее 15 человек поклялись, что вы были с ними на шабашах», — и в доказательство он предъявил записи их допросов. Тогда добрый человек обмяк, как масло на солнце в жаркие дни, и ему больше нечего было сказать в свое оправдание».

Но это мало повлияло на само суеверие, которое достигло своего пика в течение следующего полувека; и автор, будучи связан своими религиозными убеждениями, вынужден признать так много, что его позиция едва ли может считаться состоятельной. В самом деле, его предпосылки уже были приняты самими охотниками на ведьм. Юрист Молитор, например, признает, что большая часть колдовства воображаема и вызвана кознями демонов, но в то время как врач утверждает, что эти обманы становятся возможными из-за болезни и сами по себе по большей части имеют природу болезни, так что жертвы заслуживают жалости и медицинского лечения, а не сожжения, юрист настаивает, что человек может быть так обманут только по своей свободной воле, и поэтому женщина, которая верит, что заключила договор или имела связь с дьяволом, заслуживает наказания так же, как если бы она действительно это сделала.

Чуть более века спустя после появления книги Вейера (1664)

«Сэра Томаса Брауна из Нориджа, знаменитого врача своего времени, лорд-главный барон [Хейл] попросил высказать свое суждение [по делу о колдовстве]. И он заявил, что твердо придерживается мнения, что припадки были естественными, но усиленными дьяволом, сотрудничающим со злобой ведьм, по чьему наущению он совершал злодеяния. И он добавил, что в Дании недавно было совершено великое открытие ведьм, которые использовали тот же самый способ причинения страданий людям, вонзая в них булавки».

Присяжные, «имея для ободрения заявление сэра Томаса Брауна о Дании, за полчаса признали их виновными... Они были повешены, настаивая на своей невиновности».

Если бы Браун был лучше знаком с «Обманами демонов», он, возможно, воздержался бы от этого «заявления о Дании», но у раннего оппонента Вейера, епископа Бинсфельда, нет никаких затруднений. Цитируя Оригена (Мф. xvii. 15), он восклицает: «Врачи могут говорить что угодно, мы же, верующие в Евангелие, придерживаемся мнения, что дьяволы вызывают лунатизм» и многие другие болезни. Но для того, чтобы демон вызвал болезнь или причинил иной вред, необходимы две вещи: разрешение Бога и свободная воля какого-либо злонамеренного лица, ведьмы или колдуна. Врач Вейер отрицал возможность договора с дьяволом, но легко опровергается Писанием и авторитетом Церкви. Разве дьявол не пытался заключить договор с Самим Христом? Точно так же ему нетрудно показать, что еврейское слово, обозначающее ведьму, означает нечто большее, чем «отравительница», и, учитывая почти универсальные верования той эпохи, приходится признать, что Браун и епископ выходят победителями в этом споре.

В первой главе своей известной работы о рационализме Леки говорит, что упадок веры в колдовство «представляет собой зрелище не споров и конфликтов, а безмолвного исчезновения и угасания»; это было «неаргументированным и незаметным» процессом. Работа Скота «не оказала заметного влияния», и, что касается результата, он, Вейер и им подобные могли бы с таким же успехом хранить молчание и ждать, пока перемены произойдут под влиянием «того, что называют духом времени», то есть «постепенной, незаметной, но глубокой модификации привычек мышления», обусловленной «прогрессом цивилизации». Эта теория была убедительно раскритикована в другом месте. Истина, которую она содержит, по-видимому, заключается в том, что одних лишь аргументов было бы недостаточно, чтобы изменить общественное мнение о колдовстве без помощи изменений в других областях, и особенно развития и успеха научных исследований. Такие открытия, как движение Земли и кровообращение, когда они стали общепризнанными (что произошло лишь в конце XVII века), показали, что ученые, как и простолюдины, могут глубоко заблуждаться в важных убеждениях, подкрепленных, казалось бы, вескими доказательствами, и что научные методы достижения истины сильно отличаются от методов охотников на ведьм.

Прогресс цивилизации, практически упразднив применение пыток, уже сам по себе значительно уменьшил бы число жертв и тех «признаний», которыми питалась эта вера. Выражаясь военным языком, мания преследования ведьм была уродливым и грозным редутом, связанным с другими фортами и укреплениями. Он несколько пострадал от бомбардировки Вейера и Скота, но мог быть окончательно разрушен только общим наступлением сил науки и цивилизации. Но если бы каждый полагался на «дух времени», а не тревожил убеждения своих соседей, мы, возможно, до сих пор сжигали бы наших бабушек.

Хотя Вейер родился на территории нынешней Голландии и получил образование во Франции, немецкие авторы претендуют на него как на своего соотечественника и сравнивают с Мартином Лютером. Виттенбергский монах — действительно яркая фигура с его «На том стою; не могу иначе, да поможет мне Бог!». Но за ним стояла половина Германии; и князья, и народ были готовы защитить его. Вейер же оставался практически в одиночестве, и если ему удалось избежать сожжения юристами и теологами, то у него были все шансы быть линчеванным разъяренной толпой как колдуну и защитнику ведьм. Его мало что могло спасти от пыток и смерти, кроме силы духа герцога Вильгельма Клевского, который происходил из семьи, страдавшей душевными расстройствами, и уже проявлял признаки меланхолии.

Вейера, к счастью, миновало такое испытание его стойкости, но тем не менее он заслуживает нашего восхищения как рыцарственный поборник женственности, который первым, с поднятым забралом и наставленным копьем — увы! — встреченный не молитвами и благословениями, как легендарные рыцари, а угрозами и проклятиями, вышел на открытый бой с отвратительным чудовищем, которое так долго мучило и убивало невинных и беспомощных.

Plate XLI. THE BODLEIAN MANUSCRIPT

MS. MARSH 379 fo. 73

«TRACTATUS DE CAUSIS ET INDICIIS MORBORUM»

كتاب الاسباب والعلامات

ПРИПИСЫВАЕМЫЙ МАЙМОНИДУ

Рубен Леви

Среди современных авторитетов в области арабской медицины широко распространено мнение, что положение Маймонида как медицинского писателя должно основываться главным образом на неопубликованном труде, вышедшем из-под его пера, известном как «Tractatus de Causis et Indiciis Morborum». Здесь предпринимается попытка доказать, что Бодлианская рукопись (Marsh 379), до сих пор считавшаяся содержащей этот труд, в действительности принадлежит другому автору, в то время как Парижская рукопись (Bibliothèque Nationale, Ancien Fonds 411), единственная другая предполагаемая копия «Tractatus de Causis et Indiciis Morborum», на самом деле не содержит такого труда. Более того, будут приведены доказательства того, что маловероятно, чтобы Маймонид составил трактат такого объема.

Для получения информации о «Tractatus» современные библиографы, очевидно, полностью полагаются на записи в каталогах соответствующих библиотек. Каталог арабских и еврейских рукописей Национальной библиотеки 1739 года содержит следующую запись: «Codex bombycinus, привезенный из Алеппо в библиотеку Кольбера в 1673 году, содержащий трактат Р. Моисея Маймонида о причинах болезней и их лечении, на арабском языке, еврейскими буквами». Тщательное изучение рукописи выявило тот факт, что она содержит не менее четырех работ Маймонида, а именно: о ядах, об астме, «Tractatus de Regimine Sanitatis» и «Tractatus de Morbo Regis Aegypti», все они переплетены в беспорядке. Все они, как известно, принадлежат Маймониду, и в томе нет ничего, кроме них.

Всегда существовала большая путаница в отношении работ «de Regimine Sanitatis» и «de Morbo Regis Aegypti». Первая известна под разными названиями: «de Regimine Sanitatis», «de Cibo et Alimento», «de Dietetica», «письмо султану» или как «Консультация относительно (султана) Аль-Афдаля». Последняя также имеет ряд названий, таких как «de Causis Accidentium», «de Morborum Causis et Curatione» и «Responsum ad Regem Raqqa», в дополнение к своему названию «de Morbo Regis Aegypti». В 1514 году в Венеции оба трактата были напечатаны вместе на латыни как одна работа.

Леклерк еще больше запутал дело, заявив, что «то, что было обозначено под названиями De Morbo Regis Aegypti, De Causis Accidentium, De Causis et Indiciis Morborum, De Cibo et Alimento, есть не что иное, как весь тот же труд или его часть». Несомненно, он пришел к такому утверждению отчасти из-за того, что Вюстенфельд дает название «de Causis et Indiciis Morborum» как рукописи Национальной библиотеки (которую Леклерк знал как «de Causis Accidentium»), так и Бодлианской рукописи.

Запись, касающаяся последней в Бодлианском каталоге Ури 1787 года, гласит:

«Codex bombycinus, написанный в 765 году хиджры, 1363 году от Рождества Христова, объемом 116 листов. Содержит краткий трактат о причинах, признаках и средствах лечения всех болезней человеческого тела, переведенный с еврейского языка на арабский Ибн Хубайшем Иерусалимским, в котором сто шесть разделов. Начинается с болезней головы; заканчивается элефантиазом. Составил Муса бен Маймун Аль-Кортуби, израильтянин. [Marsh 379.]»

На одной из страниц рукописи имеется заголовок

هذا كتاب الاسباب والعلامات الحكيم موسى بن ميمون القرطبي الاسرايلي

«Это книга причин и симптомов, написанная доктором Мусой ибн Маймуном Кордовским, израильтянином». (Таблица XLI.)

На самом деле это не так. Этот заголовок, вместе с дополнительным титульным листом и колофоном, написанными той же рукой, является гораздо более поздним дополнением к рукописи, к которой также подшит фрагмент какого-то другого медицинского труда — в настоящее время не идентифицированного. Листы рукописи, относящиеся к «Tractatus», были переплетены в крайнем беспорядке, но их изучение показало, что они на самом деле представляют собой фрагмент второй книги «المختار قي الطبّ», «Delectus de Medicina», написанной Мухаззибом ад-Дином Абу-ль-Хасаном Али ибн Ахмадом из Багдада.

Ибн Аби Усайбиа (1203–1269) приводит биографию этого автора и список его работ, который включает «Delectus de Medicina». По его словам, Мухаззиб ад-Дин родился в Багдаде в 515 г. х. (= 1121 г. н. э.) и, изучив медицину и философию, поселился в Мосуле. Позже он стал врачом Шах-Армена, вождя Халата на озере Ван в Армении, на службе у которого скопил огромное состояние. Он завершил «Delectus» в Мосуле в 560 г. х. (= 1164 г. н. э.) и умер там в 610 г. х. (= 1213 г. н. э.), имея репутацию первого врача своего времени.

Другой фрагмент того же труда Мухаззиба ад-Дина, который включает большую часть содержания Бодлианской рукописи, помимо значительного количества материала, утраченного в последней, находится в Британском музее. Лейденская библиотека содержит уникальную копию труда в трех книгах. Каталог библиотеки утверждает, что она полная, хотя Бар-Эбрей [1226–1286] — католикос Яковитской (монофизитской) церкви — говорит, что труд состоял из четырех частей. Три книги Лейденской рукописи рассматривают (i) общие вопросы (т. е. анатомию, физиологию и общие причины болезней), (ii) лекарственные средства и (iii) частные болезни и их лечение.

Бодлианская рукопись и рукопись Британского музея содержат часть третьей книги, которая, вероятно, широко использовалась сама по себе как медицинский словарь. В копии Британского музея утрачены только ранние главы этой третьей части, но Бодлианская рукопись, хотя и содержит несколько больше глав в начале, гораздо менее полна в других частях.

Вюстенфельд и последовавшие за ним библиографы, очевидно, почерпнули информацию об этих рукописях из каталогов Бодлианской библиотеки и Национальной библиотеки. До настоящего времени не было найдено ни одного средневекового библиографа, который упоминал бы эту книгу Маймонида. Обычным источником Вюстенфельда для его утверждений является великий медицинский биограф XIII века Ибн Аби Усайбиа. Но хотя последний приводит биографию еврейского врача и список его сочинений, он не упоминает «Tractatus de Causis et Indiciis Morborum». Более того, этот «Tractatus» не занимает места в замечательной библиографии арабских работ Хаджи Хальфы, которая содержит упоминания четырех книг, носящих название «De Causis et Indiciis Morborum», ни одна из которых не принадлежит Маймониду. Наконец, ни историк Аль-Кифти в своих «Classes philosophorum et astronomorum et medicorum», ни Бар-Эбрей, который, как говорят, занимался плагиатом у него, не упоминают этот труд в своих очерках жизни врача.

Бодлианская рукопись, якобы содержащая «Tractatus», является частью коллекции из более чем семисот томов, завещанных библиотеке после его смерти 2 ноября 1713 года Нарциссом Маршем, архиепископом Кашеля, Дублина и Армы. Большинство его восточных рукописей были приобретены для него либо на Востоке Робертом Хантингтоном, епископом Рафо и капелланом английских купцов в Алеппо, либо на распродаже библиотеки Голиуса в Лейдене в октябре 1696 года. Голиус был голландским востоковедом, родившимся в Лейдене в 1596 году. Он изучал медицину и восточные языки в Лейденском университете, а после его окончания сопровождал французское посольство в Марокко в 1622 году. Он оставался в Марокко два года и за это время собрал различные рукописи. По возвращении в 1624 году он был назначен на кафедру арабского языка в Лейдене, но получил отпуск для путешествия на Восток перед вступлением в должность. Он взял с собой денежный грант на покупку рукописей, и эти рукописи в количестве более двухсот сейчас хранятся в университетской библиотеке Лейдена. Несколько раз во время его путешествий по Аравии арабские вожди пытались задержать его из-за его медицинских знаний, но он благополучно вернулся и позже написал ряд работ, в основном касающихся арабского языка. Он умер в 1667 году.

Среди рукописей, которые Голиус сам приобрел для Лейденской библиотеки, была рукопись «Delectus». Поэтому маловероятно, чтобы такой глубокий арабист, который также был медиком, купил Бодлианский фрагмент как подлинную работу Маймонида; таким образом, основная ответственность за ошибку, вероятно, лежит на Хантингтоне. Как бы то ни было, именно Ури в своем каталоге Бодлианских рукописей первым опубликовал эту ошибку, и от него она перешла к современным библиографам.

Джон Ури был венгром, изучавшим восточную литературу у Схултенса в Лейдене, и был рекомендован архиепископу Секеру для каталогизации восточных рукописей Бодлианской библиотеки сэром Джозефом Йорком, тогдашним послом в Нидерландах. Много лет ушло на подготовку работы, которая, по-видимому, началась в 1766 году и была завершена только в 1787 году. Несмотря на длительное время, которое Ури потратил на свою задачу, его преемник Пьюзи нашел в ней достаточно ошибок, чтобы заполнить шестьдесят плотно напечатанных страниц. В своем предисловии ко второму тому каталога, изданному в 1835 году, Пьюзи жалуется: «Urius vero MSS. haud raro negligenter exscripsit» («Ури, однако, нередко небрежно переписывал рукописи»), и говорит, что при повторном изучении работы Ури он обнаружил, «помимо ошибок, которые признал бы сам Ури, что почти всем покупателям этих книг, за исключением Покока, хитрые восточные люди подсунули поддельные работы. Поэтому он просмотрел все книги, которые перечислил Ури, за исключением более распространенных, чтобы увидеть, соответствуют ли они своим названиям или нет. Делая это, он обнаружил различные нарушения. В некоторых случаях названия были заклеены бумагой или затерты чернилами, или практически стерты ножом. В других, путем небольших изменений в именах авторов, в качестве ответственных за работы указывались более знаменитые люди. Наконец, путем изменения пагинации в некоторых томах фрагменты выдавались за полные работы, а несколько страниц одной работы иногда даже пришивались в начале другой».

Ошибки Ури будут легче прощены, если вспомнить, что он не специализировался только на арабских рукописях и что его работа стремится каталогизировать, впервые, двухсотлетнее накопление восточных рукописей, включая еврейские, арамейские, сирийские, эфиопские, арабские, персидские, турецкие и коптские сочинения. Тем не менее, запись Ури, касающаяся данной рукописи, заслуживает некоторой критики Пьюзи. Рукопись состоит из трех частей, каждая из которых написана разным почерком, причем первая и самая важная часть — это предполагаемый «Tractatus de Causis et Indiciis Morborum», который занимает листы 2–87. Вторая часть — это фрагмент какого-то пока не идентифицированного медицинского труда (листы 88–115); а третья, состоящая из первого и последнего листов, дает нам введение и заключительную часть к первой части.

Предполагаемый автор и переводчик названы на первой странице:

هذا كتاب موسى ابن ميمون الفه للعموم قاطبا وقد نقله التميمي الشيخ سليمان الحبشى المكنا بابن حبيش في مملكة القدس الشريغة تم

«Это книга Мусы ибн Маймуна, которую он составил как сборник для общего пользования. Аль-Тамими, шейх Сулейман Абиссинец, известный как Ибн Хубайш, перевел ее в благородном городе Иерусалиме. Конец».

На следующей странице есть введение к книге, которое начинается:

بسم الله الرحمان الرحيم قال موسى ابن ميمون القرطبى الاسرايلي الخ

«Во имя Бога, Милостивого, Милосердного. Так говорит Муса ибн Маймун, Кордовский, израильтянин» и т. д.

Весь этот отрывок представляет собой выдержку из главы VI «Афоризмов» Маймонида, адаптированную в качестве своего рода введения, и гласит следующее:

قد علمت في قولي هذا في قوة النفسيه والقوة الحيوانيه والقوة الطبيعيه ولنسم الان في هذا الاصطلاح جميع افعال البدنيه للانسان قول ان اشرف الافعال التنفس وبعده النبط والاحساس واشرف الاحواس البصر ثم السمع وبعده الاحساس شهوة الطعام والشراب وبعد ذلك الكلام وبعد ذلك التمييز اعني الذي بها التفل (sic) والفكر وبعد ذلك الحلافه لساير الاعضاء علي المعتادة وهذه الرتبة في شرف انما هي بحسب ضرورية الحيوة او صالحية فتعلم ان الطبيعة اسم مشترك يقال علي معنى كثيرة كالقوة المدبرة (sic) الحيوان ايضا طبيعية وما هو اشرف وتمسكت للاشرف في الاشراف وهذه الاسباب الذي قد رايناها ورتبناها وهو الابتداء في النزلات الزكاميه من الراس

Пер. «Я учу в этом моем рассуждении о животной силе, жизненной силе и естественной силе, но мы будем здесь называть все телесные функции человека одним именем. Существует мнение, что благороднейшая из функций — это дыхание, затем пульс и, наконец, чувства. Из чувств благороднейшее — зрение, за которым следует слух. Вслед за чувствами идет аппетит к еде и питью, после него — речь, а затем разум; я имею в виду то, что содержит рассудок и интеллект. Далее следует [?] распределение [различных сил по] другим частям тела в соответствии с обычным образом. Это расположение в порядке благородства — только в соответствии с требованиями жизни или [?] здоровья.

«Вы признаете, что «природа» — это двусмысленный термин, который может использоваться во многих значениях. [Одно из этих значений], например, — «движущая сила животных». Так же и «естественное».

[??..] «и то, что благороднее. И вы сохраните благороднейшее из благородных [функций]. И эти причины, которые мы заметили, мы изложили в их порядке; и начало — о катаральных выделениях из головы».

Сравните с этим подлинный текст Маймонида:

קד עלמת קול אלאטבא קוי׳ נפסאניה קוי׳ חיואניה וקוי׳ טביעיה. ולנפס אנא אלאן פי הדה אלאצטלאח גמיע אפעאל בדן אלאנסאן אלאפעאל אלבדניה [ואשרף אלאפעאל אלתנפש ובעדה אלנבט] ובעדה אל אחסאס. ואשרף אלחואס אלבצר. תם אלסמע ובעד אלאחסאס שהוה אלטעאם ואלשׁראב. ובעד דאלך אלכלאם. ובעד דאלך אלתמייז. אעני בה אלתכייל ואלפכר ובעד דאלך חרכה סאיר אלאעצא עלי מעתאדהא והדה אלרטבה פי אלשרף אנמא הי בחסב צרוריה אלחיאה או צלאחיה אסתמראהא״ ובעד הדה אלמקדמה פלתעלם אן אלטביעה אסם משתרך יקאל עלי מעאני כתירת ומן גמלה תלך אלמעאני אלקוה אלמדברה לבדן אלחיואן פאנהא אלאטבא יסמונהא איצי טביעה והדה אלקוה הי איצי . . . . . פאן גלבת ען דלך בדלת מא הוא אשרף ותמסכת באלשרף פאלאשרף ובחסב הדה אלתרתיב יעלם אלמרץ אלח׳.

«Ты знаешь мнение врачей [относительно] животной силы, жизненной силы и естественной силы. Но мое намерение здесь — называть все функции тела человека одним именем «телесные функции». [Благороднейшая из функций — дыхание, затем пульс] и, наконец, чувства. Из чувств благороднейшее — зрение, за которым следует слух. Вслед за чувствами идет аппетит к еде и питью, после него — речь, а затем разум, под которым я подразумеваю мысли и интеллект. Далее следует движение других частей тела в соответствии с их обычным образом. Это расположение в порядке благородства — только в соответствии с требованиями жизни или здоровья ее способностей.

«Из этого предисловия вы признаете, что «природа» — это двусмысленный термин, который может использоваться во многих значениях. Одно из этих значений [например] — «движущая сила в телах животных», которую врачи тоже называют «природой»... И если вы обнаружите это, вы обменяете то, что благороднее, и сохраните то, что благороднейшее. С помощью этого процесса упорядочивания можно распознать болезнь» и т. д.

Это введение было добавлено, когда листы находились в состоянии беспорядка, отличном от нынешнего. Сигнальное слово внизу страницы [وهذا, = и это] указывает вперед на уже упомянутый заголовок, который появляется на тридцать девятом листе нынешнего расположения. Текст под этим заголовком является частью главы о выделениях и катаре, так что лист когда-то следовал непосредственно за введением, будучи тогда тоже не на своем месте.

Последняя страница, написанная тем же почерком, что и введение, содержит фрагмент какого-то неидентифицированного труда и колофон, который гласит:

وقد تم هذا الكتاب الشريف تاليف موسى ابن ميمون القرطبى الاسرايلى رحمه الله مما الف وجرب هذا الكتاب المبارك وعدد فصوله مائة وست فصول للجميع (sic) امراض البدن مما رتبه على اوضاعه تم الكتاب فى سنة (sic) ٦٥٢٧ سبع مالة و وخمسة وستين

«Эта благородная книга закончена; сочинение Мусы ибн Маймуна Кордовского, израильтянина, да будет милостив к нему Бог. Эта благословенная книга — часть того, что он сочинил и испытал. Количество ее глав — 106, рассматривающих все болезни тела, которые он расположил в надлежащем порядке.

«Книга была завершена в 765 году».

Число 106, которое, согласно колофону, является количеством глав в книге, на самом деле является количеством заголовков в рукописи, написанных крупным почерком. Однако фрагменты многих глав, чьи заголовки утрачены, все еще остаются в ней, в то время как многие главы, сохранившие свои заголовки, больше не являются полными.

Опять же, можно отметить, что все известные медицинские труды Маймонида были написаны на арабском языке и поэтому не нуждались в переводе на этот язык, как утверждает Бодлианская рукопись. Таким образом, поддельный титульный лист еще больше выдает себя, говоря, что этот труд был переведен с еврейского.

Наконец, идентификация подлинного содержания Парижской рукописи устраняет последнее основание идеи о том, что Маймонид написал какой-либо компендиум медицины, известный как كتاب الاسباب والعلامات (Tractatus de Causis et Indiciis Morborum), и проясняет путаницу, вызванную ошибочными записями в Парижском и Бодлианском каталогах.

НАУЧНОЕ ОТКРЫТИЕ И ЛОГИЧЕСКОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО

Ф. К. С. Шиллер

§ 1. Среди препятствий на пути научного прогресса высокое место, безусловно, должно быть отведено анализу научной процедуры, который предоставила логика. Этот анализ был не только неадекватным сам по себе, но и поставил перед собой ошибочную цель. Он не пытался описать методы, с помощью которых науки фактически продвигались вперед, и извлечь из их опыта логические правила, которые могли бы быть использованы для регулирования научного прогресса, а рассматривал научные открытия почти исключительно как иллюстрации заранее заданного идеала доказательства, и поэтому свободно перестраивал фактическую процедуру в соответствии со своими предрассудками. Порядок открытия был заменен порядком «доказательства», и эта замена была оправдана предположением, что если бы открытие шло идеально лучшим путем, оно совпало бы с процессом доказательства. Из этого, конечно, следовало, что одна и та же логика подойдет для обоих, и что эта логика уже существует.

Ущерб, нанесенный таким образом науке, был двояким. Логикам не только дали правдоподобное оправдание для упорства в их глубоком заблуждении относительно научного исследования и сделали их неспособными оказать какую-либо помощь или руководство в решении реальных проблем, но, что гораздо хуже, сами ученые были введены в заблуждение относительно природы своих операций.

Точная ценность услуги, которую правильный логический анализ его процедуры мог бы оказать науке, возможно, является предметом спора, хотя, безусловно, полезно сознательно и с полным пониманием их природы применять методы, которые были найдены эмпирически; но даже если логики обычно были слишком мало знакомы с деталями научных проблем, чтобы предложить много практических советов, трудно переоценить вред, который должен был возникнуть из-за направления ученых к неправильному анализу их фактических процедур. Ибо попытка оправдать таким ложным идеалом то, что они фактически сделали, была обречена отвлечь их внимание от методов, которые были действительно эффективными и плодотворными, к другим, которые были непрактичными и бесплодными, тратить энергию на ложные цели и невозможные идеалы, и тем самым фатально препятствовать ученым в осуществлении их научных прав и полномочий.

Следовательно, не будет преувеличением сказать, что чем больше уважения люди науки проявляли к логике, тем хуже это было для научной ценности их рассуждений, в то время как чем меньше они беспокоились о знании теории науки, тем лучше это было для их практики.

К счастью для мира, однако, великие люди науки обычно оставались в спасительном неведении относительно логической традиции и были предоставлены самим себе благодаря тому случайному обстоятельству, что историческая организация академических исследований почти везде ограничивала «логику» литературной учебной программой. Тем не менее, мораль этой ситуации заключается не в том, что для науки правильно пренебрегать логикой, а для логики — презирать науку, а в том, что наука должна апеллировать от логики как она есть к логике, какой она должна быть, и должна настаивать на предоставлении ей реформированной логики. Ибо, безусловно, если научное образование должно быть чем-то большим, чем узкая и техническая специализация, и должно оказывать «либерализующее» и расширяющее влияние на ум, оно должно включать изучение научного метода в его общности и определенное понимание интеллектуальных инструментов, с помощью которых все остальные управляются и конструируются.

Все доказательства этих утверждений, конечно, невозможно будет привести в рамках этого эссе, но систематическая критика, которой была подвергнута вся традиционная логика в моей «Формальной логике», возможно, освобождает меня от обязанности обосновывать их исчерпывающе. Может быть достаточно указать на степень научной обиды на «логику», составив список проблем в логике науки, которые традиционная логика истолковала неверно, а затем выбрать для более полного рассмотрения яркий пример радикального расхождения между ними.

Традиционную логику можно обвинить в серьезном искажении: (1) ценности классификации и формирования классов, научных процессов, реальная логика которых была раскрыта только дарвиновской теорией, (2) функции определения, (3) важности аналогии, (4) гипотезы и (5) фикций, (6) неполной зависимости научных результатов от «принципов», с помощью которых они (по-видимому) получены, (7) формирования научного «закона» и его отношения к своим «случаям», (8) природы причинного анализа. Другие важные особенности научной процедуры нельзя назвать признанными вообще, например: (9) проблема определения того, что является релевантным для исследования и что практически должно быть, и безопасно может быть, исключено, (10) методы и обоснование выбора, (11) по существу экспериментальная природа всего мышления и, как следствие, неизбежность риска, (12) необходимость такого понимания «истины» и «ошибки», чтобы можно было различать их, и (13) потребность в исследовании значения и условий его коммуникации.

I

§ 2. Наиболее поучительные, однако, расхождения между «логикой» и научной процедурой проявятся, если мы сравним логическое понятие доказательства с научным процессом открытия и исследуем, насколько оно может дать какие-либо средства регулирования, стимулирования или даже понимания последнего. Мы обнаружим, что логическая теория «доказательства» не имеет отношения к научному процессу открытия, не связана с тем, что науки называют доказательством, и может оказывать только парализующее влияние на любую научную деятельность, которая пытается моделировать себя на ней. С другой стороны, изучение процесса открытия укажет на важную коррекцию в понятии логики.

§ 3. Научная бесполезность традиционной логики, однако, не должна вызывать удивления. Ибо какая была причина ожидать, что теория доказательства окажется адекватной или даже релевантной научной процедуре? Она возникла из совершенно другого интереса, исходила из других предположений и была направлена на другие цели. Она не возникла из интереса к исследованию природы и не была направлена на ее предсказание и контроль. Она также не предполагала неполную систему знаний, которую желательно было расширить и улучшить. Она возникла в очень специфическом контексте, из социальной потребности регулирования практики диалектических дебатов в греческих школах, собраниях и судах. Необходимо было составить правила для определения того, какая сторона победила и какие из набранных очков были хорошими.

Таковы были цели, которые поставила перед собой греческая логика и успешно достигла. Но отпечаток этого происхождения остается на всем ее протяжении, и отчеты о логическом доказательстве с тех пор сохранили существенные черты греческой диалектики.

Таким образом, предполагалось, что наука может начинаться с принципов, столь же неоспоримых, как текущие значения слов в диалектических дебатах, и цель всей теории доказательства всегда мыслилась как обеспечение убеждения (ἔλεγχος) одной из сторон в споре, которая должна была быть окончательно раздавлена триумфальной убедительностью силлогистической демонстрации, в то время как более реальная и плодотворная аналогия между научным исследованием и дебатами, а именно то, что всегда есть другая сторона, которую также полезно выслушать, была, к сожалению, затенена открытием Аристотелем силлогистической формы и ее видимостью убедительности. Но для цели понимания научной процедуры силлогизм — это ловушка: путем облечения научных рассуждений в силлогизмы разница между истинными и ложными взглядами представляется качественной и абсолютной, вместо того чтобы быть количественным вопросом большей или меньшей научной ценности. Таким образом, догматизм поощряется за счет прогрессивности, и совершается ошибка подхода к открытию истины в партийном духе. Следовательно, ее диалектическое происхождение стало fons et origo malorum для логики.

§ 4. Правда, эта ошибка очень стара и глубоко вросла в ткань логики. Ибо Аристотель, едва разработав классическую формулировку правил диалектического доказательства, приступил к расширению их сферы применения, применив их к теории науки в «Второй аналитике». Его инстинкт при этом был достаточно здравым; ибо нет лучшей проверки теории, чем ее способность выдержать расширение на аналогичные случаи. И, конечно, если бы это расширение было успешным, оно поддержало бы веру в то, что теорию открытия можно было бы с выгодой объединить с теорией доказательства.

К сожалению, однако, проверка лишь казалась успешной. Аристотель решил проиллюстрировать свою теорию научного доказательства на примере математических наук. Его выбор был достаточно естественным, потому что они были единственными науками, достигшими значительного развития в его дни, и они обладали, кроме того, кажущейся необходимостью и универсальностью и завораживающим видом точности. Но он невольно выбрал наиболее трудную и обманчивую иллюстрацию научной процедуры. Поскольку математические науки находились в относительно продвинутом состоянии, они, казалось, поддавались его замыслу. Он мог найти там термины, чье значение, и принципы, чья истинность, уже не оспаривались. В результате с ними можно было спорить с такой же уверенностью, с какой спорщики могли принимать признанные значения слов. И тот факт, что результаты, казалось, следовали из математических определений и предпосылок, которые были не просто словесными, проливал обманчивую славу на формы диалектического доказательства, с помощью которых они были достигнуты. Поэтому легко ускользнуло от внимания, что логическое превосходство математики было достижением, а не данностью. Именно потому, что математические науки были очень древними, их истоки были забыты, а вместе с ними и пробные попытки, которые впервые выбрали, а впоследствии подтвердили их принципы. Они стали непосредственно достоверными и «самоочевидными», и никто не был склонен их оспаривать. На этом психологическом факте была воздвигнута вся теория логического доказательства.

Опять же, было естественно предположить, что истинная природа научного познания должна быть раскрыта в его самых совершенных образцах: никто не остановился, чтобы поразмыслить, что даже в этом случае реальные трудности создания науки более остро ощущаются и легче видны на стадии зарождения, чем на той, которая победоносно преодолела их и переписала свою историю в уверенности своего процветающего исхода.

Наконец, тонкая двусмысленность, которая пронизывает все математические рассуждения, в зависимости от того, берутся ли их термины как «чистые» или как «прикладные», была полностью упущена из виду — с катастрофическим результатом, что универсальность, достоверность и точность, относящиеся (гипотетически) к идеальным творениям «чистой» математики, были ошибочно перенесены на их «прикладные» аналоги. По сей день находятся логики, которые утверждают, что реальное пространство однородно, потому что в евклидовой геометрии удобно абстрагироваться от многочисленных деформаций, которым подвергаются тела, движущиеся через него, и оставить их для рассмотрения физикой; они также не осознают недостатка «точности» и различения, когда отождествляют идеальный треугольник с фигурами, которые они рисуют на классной доске.

§ 5. После ее кажущегося успеха в анализе математической процедуры не было больше споров о верховенстве теории «доказательства». Факты, что ее область применения вскоре оказалась гораздо уже, чем область науки, и что она вопиюще не смогла примениться к процедурам (открыто) эмпирических наук, и a fortiori не могла оправдать их, если они вообще были замечены, считались лишь доказательством того, что эти науки стоят на низком уровне мышления, который с более высокой точки зрения логики можно было созерцать только с презрением; если они требовали помощи и не получали ее, тем хуже для них. Соответственно, вся теория науки была истолкована, и вся логика была построена таким образом, чтобы привести к идеалу демонстративной науки, которая, в свою очередь, опиралась на ложную аналогию, уподоблявшую ее диалектике «доказательства». Разве эта ошибка не во многом объясняет пренебрежение опытом и непрогрессивность науки в течение почти 2000 лет после Аристотеля?

§ 6. И все же прискорбные последствия этой ошибки не должны делать нас несправедливыми. Влияние аристотелевской логики на теорию науки было естественным и в некотором смысле заслуженным. Ибо аристотелевская логика — это, возможно, величайшее открытие, которое когда-либо совершал человек в одиночку. Ее мощь достаточно подтверждается продолжительностью ее правления. Только евклидова геометрия сравнима с ней, и Евклид был обязан гораздо больше своим предшественникам, чем Аристотель. Более того, можно сказать, что аристотелевская логика достигла своей цели. Она была способна регулировать диалектическую дискуссию. Силлогизм действительно определял, доказал ли спорщик свое дело, и для любого, кто принял его предположения, его решение было окончательным, в то время как даже его самые суровые критики должны были признать, что это был неоспоримый факт, интерпретация которого была реальной проблемой.

К сожалению, среди логиков до сих пор нет согласия относительно решения этой проблемы. Собственный анализ Аристотеля не заходил достаточно далеко: он остановился на Dictum de Omni и сведении силлогизмов второй и третьей фигур к первой. Он не проник в глубинные допущения, которые подразумевались в диалектической цели и социальной функции силлогизма. Но истина заключается в том, что силлогистическое рассуждение предполагает целый ряд условностей, которые Аристотель не сформулировал и которые вряд ли можно считать адекватно признанными с тех пор.

§ 7. (1) Первое из них можно назвать «фиксированностью терминов». Силлогистическое рассуждение явно зависит от допущения, что входящие в него термины имеют значения, достаточно стабильные для того, чтобы переносить их из одного контекста в другой; ибо только так они могут устанавливать связи между одним контекстом и другим. Таким образом, силлогизм в Barbara утверждает, что, поскольку «все M суть P» и «все S суть M», то «все S должны быть P». Но он может сделать это «достоверно» только в том случае, если M, его средний термин, остается неизменно самим собой и является одним и тем же в обеих посылках. Поставьте под сомнение, оспорьте или опровергните это допущение, и убедительность силлогизма как формы «доказательства» будет немедленно разрушена. Если смысл, в котором «M суть P», не совпадает с тем, в котором «S суть M», силлогизм распадается на две части, и его вывод становится сомнительным. Поднимите вопрос о том, насколько реальность соответствует этому допущению, и вы сразу же столкнетесь с тонкой проблемой применимости силлогистической формы к рассматриваемому случаю, что в точности аналогично вопросу о том, применима ли теорема чистой математики к поведению реального объекта. В любом случае убедительность «доказательства», устанавливающего вывод, ослабляется и перестает быть безусловной. Вывод «достоверного» силлогизма последует только в том случае, если можно знать, что средний термин однозначен, и если объекты, обозначаемые терминами, не меняются достаточно быстро, чтобы опровергнуть умозаключение. А то, что это так, обычно можно установить только на основе реального опыта. Следовательно, вывод нельзя просто дедуцировать; он должен фактически «стать истинным», прежде чем мы сможем быть уверены в том, что рассуждение было «обоснованным». Таким образом, абсолютно априорное доказательство становится невозможным, если допущение о фиксированности терминов оспаривается: всякое доказательство становится, в некотором смысле, эмпирическим.

Тем не менее опыт показывает, что фиксированность терминов, хотя и не является «фактом», представляет собой «достоверную фикцию»: в обычном обсуждении термины обычно можно считать достаточно фиксированными, чтобы делать достоверные силлогизмы обычным явлением. Обычная дискуссия строится на допущении, что значение используемых терминов фиксировано и не может варьироваться произвольно. Однако к науке это допущение без ограничений не применяется. В прогрессивной науке значение терминов часто развивается настолько быстро, что такого вербального рассуждения оказывается недостаточно. Следовательно, само по себе наличие вербальных противоречий в научном рассуждении не является доказательством того, что аргумент несостоятелен. Это может лишь указывать на то, что его термины «растут».

Следует далее заметить, что это же допущение подразумевается в фундаментальных «законах мышления», на которых покоится традиционная логика. Действительно, пресловутый «Закон тождества», по-видимому, является лишь еще одной его формулировкой. Обычно он формулируется как «A есть A», но в своем реальном логическом применении это на самом деле допущение о том, что «все есть то, как оно называется». Конечно, вовсе не самоочевидно, что «A есть A», но если S, M и P в силлогизме не называются «правильно», силлогизм не будет работать. Точно так же Закон противоречия немедленно рушится, если терминам, к которым он применяется, позволено меняться. Неспособность «A» быть одновременно B и не быть B исчезает, если «A» не фиксировано и может менять свои привычки. И, конечно, реальные вещи, известные науке, все меняются и фиксируются только благодаря фикции. Следовательно, любое применение логической конвенции к реальным вещам может быть оспорено: оно включает в себя фикцию и сопряжено с риском, и то, и другое может быть плохим. Но традиционная логика игнорирует и риск, и фикцию, и отсутствие убедительности в своем подходе.

§ 8. (2) Дальнейшей предпосылкой силлогизма является то, что значение его терминов «известно». Когда начинается дискуссия, предполагается, что стороны понимают друг друга и им не нужно сначала выяснять и формировать значение используемых терминов. Это допущение также в общих чертах верно для обычной дискуссии, и его удобство очевидно. Если вещи названы правильно и если этот подвиг был совершен раз и навсегда — предположительно Адамом и Евой до того, как их изгнали из Рая за попытку знать слишком много, — мы избежим многих самых трудных проблем научного исследования. Нам больше не нужно беспокоиться о том, даны ли лучшие имена и является ли имя, хорошее для одной цели, столь же хорошим для другой, равно как нам не нужно спрашивать, не объединяют ли наши имена то, что чуждо из-за поверхностного сходства, или не разделяют ли они то, что родственно из-за поверхностного различия.

В науке, с другой стороны, допущение о том, что мы знаем, какие значения могут передавать наши термины, не принимается как нечто само собой разумеющееся. Мы можем начать с приблизительного обозначения интересующих нас объектов, а затем проводить исследования, например, «электричества», «элементов», «жизни», «видов» и т. д., в надежде установить, что эти термины должны означать, и узнать больше об их значении, не делая допущения, что любые новые факты, обнаруженные о них, должны соответствовать нашим предвзятым мнениям и подтверждать нашу номенклатуру. Таким образом, для ученого не будет убедительным аргумент о том, что, поскольку «элемент» есть (по определению) предельная форма материи, которую нельзя расщепить, а «радий» расщепляется, то «радий» не является «элементом», или что, поскольку «виды» — это вечные формы, а дарвиновская теория утверждает, что они не являются неизменными, ее можно отбросить как содержащую «противоречие», что «вид» не есть вид. Таким образом, лучшие силлогизмы теряют свою убедительность, как только возникает вопрос, является ли вербальное тождество их терминов адекватной гарантией реального тождества вещей, к которым они применяются.

§ 9. (3) Дальнейшей предпосылкой концепции «доказательства» у логика является то, что существуют абсолютные истины и что в идеальной демонстрации они образуют посылки, из которых следует вывод. Эта предпосылка не сформулирована и не подразумевается в форме силлогизма. Ибо силлогизм не становится менее «достоверным», если его посылки истинны лишь гипотетически, а не абсолютно. Действительно, не считается, что «достоверность» силлогизма нарушается, если его посылки совершенно ложны. Во всяком случае, мы можем рассуждать с помощью гипотез и вероятностей так же хорошо, как и с помощью абсолютных истин, и это, по сути, то, что мы обычно делаем, независимо от того, осознаем мы или нет, что наши посылки являются условными и гипотетическими. Однако эта обычная практика вызывает недовольство традиционной логики. Ибо если наши посылки истинны лишь гипотетически, как они могут привести к выводам, которые можно объявить абсолютно истинными? И если наши выводы не являются абсолютно истинными, как они могут быть достоверными? Не обречены ли они оставаться зараженными сомнениями, которые преследуют их посылки? Поэтому, поскольку мы ценим достоверность наших выводов, необходимо добыть абсолютно истинные и достоверные посылки. Если их нельзя добыть, даже лучшие формальные доказательства останутся гипотетическими, и вся истина станет зависимой от опыта. Ибо если ничто не является истинным абсолютно, и каждая истина берет свое скромное начало в догадке, которая переросла в успешную гипотезу, всегда можно предположить, что в конечном счете она могла бы выиграть от небольшой дополнительной проверки. Она может быть достаточно истинной психологически и для практических целей, но она не реализует идеал «логической достоверности».

§ 10. Этот идеал логика формулировала с самого начала. Аристотель уже не довольствовался лишь анализом формы рассуждения; он стремился сформулировать норму научного доказательства. «Демонстративный силлогизм», который он считал формой подлинно научного рассуждения, отличается от формального силлогизма в двух существенных аспектах. Его посылки абсолютно истинны, а его средний термин указывает реальную «причину», которая связывает его термины, а не является просто ratio cognoscendi. Рассуждение, следовательно, исходит из посылок, которые являются однозначными, истинными и достоверными, т. е. необходимо истинными и абсолютно достоверными. И вывод не теряет ничего из этого совершенства. Логика принимает вид скромности и лишь утверждает, что силлогистическая форма является гарантией того, что никакая истина не может быть «потеряна» на пути от посылок к выводу в «достоверном» аргументе. Если, следовательно, наше мышление правильно организовано, наш вывод будет столь же истинным и достоверным, как и его посылки, и никто не сможет ему возразить. В том и заключается великая красота и достоинство силлогистической формы, что это устройство, которое дает нам такую гарантию.

Естественно, поэтому, что на протяжении всей истории логики огромное значение придавалось приобретению бесспорных отправных точек. Ибо обладания «достоверными формами» было недостаточно. Оно лишь страховало от потери истины, оно не обеспечивало ее приобретение. Однако оно, по-видимому, подразумевало, что истина может быть порождена только из истины и передана от посылок к выводу. Отсюда настойчивое требование обеспеченных отправных точек, самоочевидных «принципов», к которым безошибочный метод силлогистической дедукции мог бы привести к столь же достоверным выводам.

В действительности, однако, это требование достоверности было внелогическим: оно не требуется для целей анализа рассуждения. Ибо рассуждать из сомнительных и вероятных посылок так же легко, как и из достоверностей, и сомнение в уме рассуждающего не должно влиять на форму рассуждения. Если, однако, существует императивное желание достоверности, оно должно быть как-то удовлетворено логикой. И, казалось, не было иного способа сделать это, кроме как приписав абсолютную истину и достоверность начальным принципам науки.

Конечно, скрыто предполагалось, что достоверности можно достичь, только «стартуя» из достоверности, и что никакая возможность роста уверенности в процессе рассуждения не может быть допущена. В некотором смысле это допущение было верным (ср. §§ 27, 28), потому что верно, что постепенная верификация научных истин не делает их абсолютными; но это привело к пренебрежению всеми методами, которые, казалось, начинались с посылок, изначально сомнительных и затвердевающих в достоверности путем постепенного подтверждения. Несомненно, было не строго невозможно рассуждать из посылок, не известных как истинные, но такое рассуждение презиралось как «диалектическое», и не проводилось никакого исследования частоты его возникновения в реальной науке. Зачем же тогда тратить время на столь недостойную процедуру, вместо того чтобы сосредоточить все свое внимание на подлинно логическом идеале, абсолютном доказательстве абсолютной истины? Давайте лучше поддерживать старое аристотелевское убеждение, что подлинно научный силлогизм исходит из посылок, которые истинны, непроизводны (потому что «самоочевидны») и безошибочны, и демонстрирует свой вывод с неотвратимой необходимостью! Таким образом, достижение абсолютной истины было незаметно протащено как цель рассуждения и стало неотъемлемой чертой идеала «демонстрации».

§ 11. С точки зрения научного исследователя, однако, вся эта теория доказательства открыта для самых серьезных возражений. Он обнаруживает, во-первых, что она невыполнима, будучи полностью составленной из советов о совершенстве, которым он не может следовать, а затем, что, даже если бы он мог, они были бы совершенно бесполезны и разрушительны для его целей.

(1) Его сразу поражает, что фиксированность терминов — это очевидная «фикция». Он, конечно, будет знать из своего научного опыта, что фикции имеют свое применение и часто незаменимы; но он будет знать также, что не все фикции полезны и что принятие фикции должно в каждом случае оправдываться ее полезностью. Более того, оправдывает ее не столько ее непосредственное и перспективное использование, хотя это дает обычный мотив для ее принятия, сколько дальнейшее использование, установленное ex post facto опытом.

Он будет, следовательно, просить доказательств того, что абсолютная фиксированность терминов является жизненной необходимостью для логики, как это провозглашается. Он признает, конечно, знакомые аргументы в пользу определенной стабильности значений, которые дошли до нас со времен Платона, но он предположит, что относительной фиксированности терминов вполне достаточно, чтобы удовлетворить их. Он укажет, что в прогрессивной науке любая абсолютная фиксированность ее терминов исключается самим прогрессом науки. Ибо используемые термины должны каким-то образом умудряться передавать «растущее» знание, которое они призваны «фиксировать». Термин «газ», например, не должен быть привязан к значению, которое Ван Гельмонт хотел передать, когда изобрел его; он должен включать все, что физика открыла о «газах» с тех пор. Точно так же, когда дарвинизм трансформирует понятие «вида», а открытие радиоактивности — понятие «атома», эти развития значения должны быть признаны совершенно правильными. Возражать против этих концепций в том виде, в каком их использует современная наука, на том основании, что, поскольку для Платона и Аристотеля виды были вечными и неизменными, «вид», который меняется, не может быть истинно видом, или что, поскольку «атом» этимологически «неделим», он становится невозможным самопротиворечием, когда он состоит из «электронов», покажется ему лишь проявлением глупого педантизма совершенно ненаучного ума.

§ 12. (2) Если он знаком с психологией, он также поймет, что фикция фиксированности терминов подлежит дальнейшему ограничению. Не только в науке как таковой — ибо все науки должны мыслиться как прогрессивные — фиксированность терминов не может быть сделана абсолютной: реальная фиксированность строго немыслима для и в каждом человеческом уме. Ибо каждый термин, который фактически используется для передачи значения, должен считаться частью новой истины, т. е. истины, которой ранее не существовало. Это не вопрос принципа, является ли истина новой только для человека, к которому она обращена, или претендует на то, чтобы быть новой для всех, т. е. для науки. Ибо никакое суждение не было бы сделано, если бы оно не имело чего-то нового, что сказать. Следовательно, каждое реальное суждение, в отличие от вербальных формул, которые называются суждениями в учебниках логики, более или менее модифицирует значение своих терминов. Если ему удается быть реальным суждением и новой истиной, оно устанавливает новое и ранее неизвестное отношение между своим субъектом и своим предикатом. «S» отныне есть S-которому-может-быть-предицировано-P, а «P» есть P-которое-может-быть-предицировано-S. Таким образом, меняются как психологические ассоциации, так и логические ассоциаты S и P. То, что логики не заметили столь очевидного факта, можно объяснить только их закоренелой привычкой не использовать в своих иллюстрациях реальные суждения, предназначенные для решения актуальных проблем, а оперировать их вербальными скелетами, которые никем не используются для передачи своего значения и поэтому не имеют никакого «актуального» значения.

Ясно, следовательно, что ни одна наука не может интерпретировать фиксированность терминов буквально. Или, скорее, она может интерпретировать ее буквально только как вопрос буквальной целостности слов, которые могут передавать значение. Но в научном исследовании конвенция формальной логики должна быть перевернута; фиксированность терминов должна пониматься не как абсолютная, а как чисто ad hoc и достаточная для передачи определенного значения, которое желательно развить. Соответственно, всегда должно предполагаться, что результаты исследования должны модифицировать его термины и что допустимо, и даже неизбежно, развивать их значение, пока они остаются способными выражать и передавать новую истину. Мы должны приходить к каждому исследованию с готовностью учиться и расширять наши термины. Фиксированность терминов, как она молчаливо предполагается в традиционной логике, является научной ошибкой самого серьезного рода.

§ 13. (3) Отказ от нее, однако, влечет за собой дальнейшие последствия. По-видимому, это подрывает всю концепцию формальной достоверности. Ибо если мы признаем в принципе, что значение терминов жизненно зависит от значения суждения, в котором они встречаются, как мы можем продолжать абсолютно полагаться на простое вербальное тождество его терминов, чтобы удерживать вместе силлогизм? В любом силлогизме средний термин, M, может иметь один оттенок значения в отношении к P, другой в отношении к S. Может быть совершенно правильно называть M P в одной связи и называть S M в другой; и все же, когда эти два утверждения сопоставляются, они могут привести к выводу, который является ошибкой или абсурдом. Человек, который (в своей лаборатории) справедливо заявил бы, что «всякая соль растворима в воде», и (за своим обеденным столом) столь же справедливо считал бы, что «всякий Cerebos есть соль», не смог бы объединить эти утверждения, чтобы сделать вывод, что «всякий Cerebos растворим в воде», не обнаружив, что факты опровергли его ожидание.