«Некоторые чудаки и одна женщина»

Многие писатели утверждали, что причиной несчастной жизни Дрейперов в Бомбее была вина Стерна, чья коварная лесть подорвала моральную прямоту дамы. Это, не выражаясь слишком тонко, вывод столь же абсурдный, сколь и необоснованный. Миссис Дрейпер была слишком умна, чтобы не понимать, что Стерн — сентименталист, и не понимать, что такие намеки, как о том, что она его вторая жена, были, если и дурного тона, то, по крайней мере, игривыми, видя, что он стоял, и знал, что стоит, на пороге долины тени смертной. Миссис Дрейпер оставила мужа через шесть лет после того, как попрощалась со Стерном, не из-за влияния автора на нее, а потому что ее терпение, ослабленное долгим курсом недоброго поведения, было окончательно возмущено явной привязанностью ее мужа к ее горничной, миссис Лидс. Она давно хотела оставить Дрейпера, и теперь был предоставлен законный предлог, который в глазах всех непредвзятых людей оправдывал этот шаг.

Дрейпер, который, по-видимому, имел некоторое подозрение о ее намерении, внимательно следил за ней, и некоторое время ей было невозможно уехать. Наконец она сбежала из Мазагона на борту королевского катера, и было заявлено, что она сбежала с одним из своих поклонников, сэром Джоном Кларком. Правда заключалась в том, что она приняла его эскорт до дома своего дяди, Томаса Уайтхолла, который жил в Масулипатаме.

МИССИС ДРЕЙПЕР — ТОМАСУ МЭТЬЮ СЛЕЙТЕРУ

“Rajahmundy, 80 miles from Masulipatam,

“January 20th, 1774.

«...Я посвящу тебя в мою нынешнюю ситуацию. Я живу полностью с моим дядей, и я буду продолжать делать это до последнего часа моей жизни, если он будет продолжать желать этого так же сильно, как он делает это в настоящее время».

Не продолжал ли ее дядя желать ее компании, или она устала от такой жизни, определить невозможно, но позже, в 1774 году, миссис Дрейпер вернулась в Англию. Там она возобновила свою дружбу с Джеймсами с того момента, на котором она была прервана ее отъездом семь лет назад в Индию, и вскоре она стала центром выдающегося круга. Публикация в 1775 году некоторых писем Стерна к ней сделала ее несколько неприятно известной, и она удалилась из Лондона в сравнительное уединение Бристоля, где оставалась до своей смерти три года спустя. Она была похоронена в Бристольском соборе, где в ее честь был воздвигнут памятник, изображающий две классические фигуры, склонившиеся над щитом, одна из которых несет факел, другая — голубя. На щите была надпись:

Священно Памяти миссис Элизы Дрейпер, в которой соединились гений и благожелательность. Она умерла 3 августа 1778 года, в возрасте 35 лет.

«Демониаки»

«Именно в колледже Иисуса в Кембридже, — писал Стерн в последний год своей жизни, — я начал дружбу с мистером Х——, которая была самой долгой с обеих сторон». Этим «мистером Х——» был печально известный Джон Холл, который добавил к своей фамилии имя Стивенсон после женитьбы в 1739 году на наследнице Анне, дочери Амброуза Стивенсона из Мэнор-хауса, в приходе Ланчестер, графство Дарем. Рожденный в 1718 году, второй сын Джозефа Холла, адвоката из Дарема, и его жены Кэтрин, старшей дочери Эдварда Троттера из замка Скелтон, близ Гисборо, Джон Холл-Стивенсон, называть его именем, под которым он наиболее известен, отправился на восемнадцатом году жизни в университет, к которому, хотя он там и не отличился, он питал до конца своих дней искреннее уважение. «Я бы рекомендовал Кембридж как место, бесконечно предпочтительное Темплу, — писал он своему старшему внуку 17 февраля 1785 года, — и особенно из-за связей, которые вы можете сформировать с молодыми джентльменами вашего возраста, первого ранга, людьми, с которыми вы должны жить в дальнейшем: это единственное время жизни, чтобы завести прочные, почетные и полезные дружеские отношения. Эти преимущества были потеряны для меня и погублены преждевременным браком, скудность моего состояния заставила меня прозябать в деревне и лишила меня всякого похвального стремления, подсказанного амбициями».

Дружба между Стерном и Холл-Стивенсоном должна была быстро расти, так как Холл-Стивенсон поступил в колледж Иисуса в июне 1835 года, а Стерн покинул университет, когда получил степень в следующем январе. Холл-Стивенсон был, несомненно, точно описан как очень скороспелый юноша с раблезианскими вкусами, и снова и снова его влияние на Стерна использовалось как оправдание для промахов юмориста против морали и приличия. Это, однако, крайне несправедливо, ибо когда молодые люди познакомились, Холл-Стивенсону было всего семнадцать лет, тогда как Стерну было двадцать два. Как бы то ни было, в их близости в это время нет сомнений, и предание гласит, как они учились вместе — было бы интересно в свете последующих событий знать, что они изучали. Они называли друг друга кузенами, хотя родство, если оно и было, было самым отдаленным. «Кузен Энтони Шенди», — подписывался Холл-Стивенсон в грядущие дни, а Стерн в знаменитом письме на собачьей латыни, написанном за несколько месяцев до смерти, обращался к нему: «mi consobrine, consobrinis meis omnibus carior».

Холл-Стивенсон оставался в Кембридже до 1838 года, затем отправился за границу на год, а по возвращении заключил «преждевременный брак», о котором упоминалось. Когда он и Стерн встретились снова — проблема, которую нелегко решить. Стерн, написав епископу Уорбертону в июне 1760 года, упомянул, что не узнал почерк Холл-Стивенсона. «Из-за девятнадцатилетнего полного прерывания всякой переписки с ним, — сказал он, — я забыл его почерк». Поскольку Стерн так точен в указании количества лет, казалось бы, что он и его друг по колледжу писали друг другу до 1741 года, и что в этом году юношеская близость, по обычаю своего рода, прекратилась. Вероятно, в течение нескольких лет они могли разойтись, но есть множество доказательств, показывающих, что задолго до 1760 года они снова были в лучших отношениях.

Нити дружбы в колледже, как обычно утверждалось, были собраны вместе, когда замок Скелтон перешел во владение Холл-Стивенсона, который с тех пор там и проживал. О том, когда это произошло, авторы, писавшие о Стерне, сходятся только в том, что это было не раньше 1745 года, в котором году, после восстания, Лоусон Троттер, владелец замка и известный якобит, бежал из страны; некоторые говорят, что тогда имущество перешло к его сестре, матери Холл-Стивенсона, а после ее смерти — к ее сыну; другие — что оно перешло непосредственно к племяннику как следующему в очереди наследования. Все эти утверждения неточны. Лоусон Троттер продал замок Скелтон Джозефу Холлу в 1727 году, а Холл-Стивенсон, чей старший брат умер в детстве, унаследовал поместье после смерти своего отца шесть лет спустя.

Замок Скелтон, который, как полагают, датируется временем до Завоевания, был дополнен квадратной башней здесь, круглой башней там, многими из его обитателей, Брюсами, Кауперами, Троттерами, пока, когда он попал в руки Холл-Стивенсона, он не стал причудливым лоскутным сооружением, воздвигнутым на платформе, поддерживаемой двумя контрфорсными террасами, которые поднимали его высоко над окружающим рвом. Холл-Стивенсон, позабавленный картиной, представленной его мешаниной архитектурных стилей, окрестил его «Сумасшедшим замком» и написал несколько юмористических стихов, описывающих его, вполне достойных сохранения, тем более что они почти единственные строки из-под его пера, которые можно напечатать в этот респектабельный век:

“There is a Castle in the North,

Seated upon a swampy clay,

At present but of little worth,

In former times it had its day.

This ancient Castle is call’d Crazy,

Whose mould’ring walks a moat environs,

Which moat goes heavily and lazy,

Like a poor prisoner in irons.”

Замок Скелтон в эту дату был более чем наполовину разрушен, как владелец приложил некоторые усилия, чтобы указать:

“Many a time I’ve stood and thought,

Seeing the boat upon this ditch,

It look’d as if it had been brought

For the amusement of a witch,

To sail amongst applauding frogs,

With water-rats, dead cats and dogs.

The boat so leaky is, and old,

That if you’re fanciful and merry,

You may conceive, without being told,

That it resembles Charon’s wherry.

A turret also you may note,

Its glory vanish’d like a dream,

Transform’d into a pigeon-coat,

Nodding beside the sleepy stream.

From whence, by steps with moss o’ergrown,

You mount upon a terrace high,

Where stands that heavy pile of stone,

Irregular, and all awry.

If many a buttress did not reach

A kind and salutary hand,

Did not encourage and beseech,

The terrace and the house to stand,

Left to themselves, and at a loss,

They’d tumble down into the foss.

Over the Castle hangs a Tow’r,

Threat’ning destruction every hour;

Where owls, and bats, and the jackdaw,

Their vespers and their Sabbath keep,

All night scream horribly, and caw,

And snore all day in horrid sleep.

Oft at the quarrels and the noise

Of scolding maids or idle boys,

Myriads of rooks rise up and fly,

Like legions of damn’d souls,

As black as coals,

That foul and darken all the sky.”

Холл-Стивенсон был, как было замечено, бедным человеком и не мог позволить себе предпринять задачу ремонта огромного сооружения, хотя однажды он думал сделать попытку сделать это. Когда Стерн услышал об этом, он написал, протестуя против любого вмешательства в прекрасное старое сооружение, и приправил свое письмо оттенком житейской мудрости, которая звучит причудливо из его уст:

«Но что ты замышляешь с топорами и молотками? — «Я знаю гордость и непослушание твоего сердца», и ты любишь сладкие видения архитравов, фризов и фронтонов с их тимпанами, и ты нашел предлог, à raison de cinq livres sterling, которые будут потрачены за четыре года и т. д. (чтобы не чувствовалось, что всегда добавляется дьяволом в качестве приманки), чтобы оправдать себя перед самим собой. Может быть, очень мудро делать это — но мудрее держать свои деньги в кармане, пока есть войны снаружи и слухи о войнах внутри. Св. —— советует своим ученикам продать и пальто, и жилет — и идти скорее без рубашки или меча, чем не оставить денег в своей суме, чтобы отправиться в Иерусалим. Теперь эти quatre ans consecutifs, мой дорогой Энтони, — самые драгоценные кусочки в твоей будущей жизни (в этом мире), и ты сделаешь хорошо, наслаждаясь этим кусочком без забот, расчетов, проклятий, ругательств и долгов — ибо так же верно, как камень есть камень, а раствор есть раствор и т. д., это будет одна из многих работ твоего покаяния. — Но в конце концов, если судьбы постановили это, как мы с тобой некоторое время предполагали из-за твоей щедрости, «что ты никогда не будешь денежным человеком», указ будет исполнен, украсишь ли ты свой замок и выложишь ли его кедром, и покрасишь ли его внутри и снаружи киноварью, или нет — et cela étant (имея бутылку Фронтиньяка и стакан под рукой), я пью, дорогой Энтони, за твое здоровье и счастье, и за окончательное осуществление всех твоих лунных и подлунных проектов».

Несмотря на этот мудрый совет, Холл-Стивенсон вызвал архитектора, о котором вскоре будет упомянуто как о «Доне Прингелло», который, к его чести, отказался вмешиваться в здание и преуспел в том, чтобы побудить владельца отказаться от плана реконструкции.

Холл-Стивенсон время от времени посещал Лондон и познакомился с Горацием Уолполом, а также с сэром Фрэнсисом Дэшвудом и Джоном Уилксом, которые представили его монахам Медменхэма, а также привили ему вкус к политике, который впоследствии нашел выход в некоторых сатирических стихах. Отсутствие средств, однако, препятствовало его участию в столичных увеселениях, и большую часть жизни он прожил в своем поместье, совершая случайные пребывания в Скарборо или на каком-либо другом северном курорте. В Скелтоне, как удачно выразился Уильям Хаттон, он «держал широко накрытый стол и стаптывал ступени своего погреба». Пропитанный раблезианской литературой, он уловил нечто от духа книг, которые он прочел; и, вдохновленный примером покойного герцога Уортона и своего друга Дэшвуда, он собрал вокруг себя группу людей с похожими вкусами и основал, по подражанию Клубу адского пламени и монахам Медменхэма, общество, которое вошло в историю как «Демониаки».

Численность членов этого веселого сообщества вряд ли была значительной. Холл-Стивенсон в «Безумных сказках» приводит одиннадцать историй, каждая из которых якобы рассказана одним из участников группы, причем личность рассказчика скрыта под псевдонимом; и если это можно принять за ориентир, то в 1762 году «демониаков» было всего одиннадцать — хотя в более позднем издании были добавлены «Сказка старого Хьюитта» и «Сказка Тома из Колсби». В большинстве случаев имена участников удалось установить без труда. «Энтони» из «Безумной сказки» был, разумеется, хозяином дома; а «мой кузен» Стерн, которого в братстве также называли «Черным дроздом» — вероятно, из-за его духовного сана, — под этим прозвищем стал героем одной из «Макаронических басен» Холла-Стивенсона. «Закари» был Закари Мур из Лофтхауса, модный светский лев, промотавший огромное состояние на кутежи; хотя единственная история о его расточительности, дошедшая до нас, гласит, что его лошадей всегда подковывали серебром, и если подкова терялась или расшатывалась, он велел заменить ее новой. Он был весельчаком и пользовался популярностью.

“What sober heads hath thou made ache!

How many hath thou kept from nodding!

How many wise ones, for thy sake,

Have flown to thee, and left off plodding.”

Именно так к нему обращался Холл-Стивенсон, который впоследствии сочинил для него эпитафию, делающую честь сердцу автора, но не его уму: такому моту, как Мур, еще повезло получить чин прапорщика.

«З. М., эсквайр» (так гласит эпитафия), «Живой памятник дружбы и щедрости великих мира сего; после тридцатилетней близости с большинством великих особ этих королевств, которые оказали ему честь, помогая в нелегком деле растраты огромного состояния, эти его благородные друзья, из благодарности за многие счастливые дни и ночи, проведенные благодаря ему, возвысили его, используя свое влияние, на сорок седьмом году жизни до чина прапорщика, которым он в настоящее время и наслаждается в Гибралтаре».

«Тайным советником» из «Сказок» называли сэра Фрэнсиса Дэшвуда, но на каких основаниях сделано это утверждение — неясно: если предположение верно, то «Тайный советник» не мог часто посещать собрания братьев, будучи обычно занят другими делами в Лондоне. «Панти», сокращение от Пантагрюэля, как известно, был преподобный Роберт Ласселлс, впоследствии настоятель прихода в Гиллинге, в Западном райдинге; а «Дон Прингелло», чье имя так и не было раскрыто, имеет свою нишу в «Тристраме Шенди», где упоминается: «Я в этот момент нахожусь в красивом павильоне, построенном Прингелло на берегах Гаронны». Дон Прингелло также удостоен почетного упоминания в схолии к сказке, посвященной его имени «кузеном Энтони».

«Дон Прингелло» (писал Холл-Стивенсон) «был знаменитым испанским архитектором безграничной щедрости. За свой счет, по ту сторону Пиренейских гор, он построил множество благородных замков как для частных лиц, так и для общества, из собственных средств; он отремонтировал несколько дворцов, расположенных на приятных берегах той восхитительной реки Гаронны во Франции, и приехал специально, чтобы перестроить Безумный замок; но, пораженный его почтенными руинами, он смог лишь добавить несколько украшений, соответствующих стилю и вкусу эпохи, в которую он был построен».

«Старым Хьюиттом» был тот самый эксцентричный Уильям Хьюитт, или Хьюитт, введенный Смоллеттом в «Хамфри Клинкера», который предсказал, что «его уход будет таким же странным, как и его экстравагантная жизнь». Предчувствие Смоллетта оправдалось еще до публикации романа, о чем автор упоминает в сноске. В 1767 году Хьюитт, будучи уже в возрасте за семьдесят, заболел внутренним недугом и, цитируя Смоллетта,

«решил уйти из жизни путем воздержания; и это решение он исполнил, как древний римлянин. Он принимал гостей до самого конца, отпускал шутки, свободно беседовал и развлекал гостей музыкой. На третий день своего поста он обнаружил, что полностью избавился от недуга, но отказался принимать пищу. Он сказал, что самая неприятная часть пути уже позади, и он был бы проклятым дураком, если бы повернул назад, когда уже входил в гавань. В этих убеждениях он упорствовал, без всяких признаков притворства; и таким образом завершил свой путь с такой легкостью и безмятежностью, которые сделали бы честь самому стойкому стоику древности».

Остаются неучтенными «Капитан Тень», «Студент права», «Губернатор Ткслбери», «Лххб», «Поэт» и «Том из Колсби»; и в противовес им можно поставить других завсегдатаев Скелтон-касла — хотя возможно, что некоторые из них не входили в братство. Были Гарленд, соседний сквайр; и Скруп, которого Стерн называл «Кардинал С.» и который, вероятно, был священником; и «Г.» из печатных писем, чье имя в оригиналах указано как Гилберт. Более вероятно, что «демониаками» были младший брат Холла-Стивенсона, полковник Джордж Лоусон Холл (женившийся на дочери лорда Уильяма Мэннерса), и Эндрю Ирвин, называемый близкими «Пэдди Эндрюс», учитель гимназии в Керклитаме. Поскольку доктор Александр Карлайл встретил в Харрогейте в компании Холла-Стивенсона того самого Чарльза Ли, который впоследствии стал генералом американской армии и сражался против своих соотечественников в Войне за независимость, Ли был записан в члены общества; но маловероятно, что он был принят, хотя бы потому, что, покинув Англию в 1751 году в возрасте двадцати лет, он не был на родине до написания «Безумных сказок», за исключением нескольких месяцев весной 1761 года.

«Демониаки» (и этот титул на данный момент можно считать включающим всех завсегдатаев Скелтон-касла) были прокляты каждым последующим писателем, который брал их в качестве темы; но крайне сомнительно, что они были такими черными, как их малевали. Если бы они были просто вульгарными развратниками, немыслимо, чтобы Стерн позволил им познакомиться не только со своей женой, но и с юной дочерью, которую он так нежно лелеял; и лишь немногим менее невероятно, что они завоевали бы и сохранили его привязанность на двадцать лет, или что он читал бы им «Тристрама Шенди» и желал бы узнать их мнение о различных частях этого произведения. Его письма полны упоминаний о «демониаках», и он редко писал «дорогому кузену Энтони», не передав приветы его соратникам и не выразив желания быть с ними.

«Приветствуй полковника [Холла] от моего имени и сердечно поблагодари его от меня за его многочисленные любезности к мадам и мадемуазель Стерн, которые шлют все надлежащие благодарности» (писал он из Тулузы 12 августа 1762 года; добавив в постскриптуме:) «О! как я завидую вам всем в Безумном замке! Я хотел бы провести с вами месяц — и вернулся бы обратно к сбору винограда... Теперь прощай — помни обо мне, когда будешь с моим любимым полковником — приветствуй Панти с любовью от моего имени, и если миссис С. и мисс С. и т. д. находятся в Г[исборо], приветствуй их также святым поцелуем — да благословит тебя Бог».

Пару месяцев спустя Стерн, все еще находясь в Тулузе, обратился к Холлу-Стивенсону:

«Если бы меня ничто не останавливало, я бы обязался отправиться в путь сегодня утром и постучать в ворота Безумного замка на три дня раньше — к тому времени я застал бы тебя, полковника, Панти и остальных в полном одиночестве — это время, когда я больше всего желаю и люблю быть с вами».

Снова и снова встречаются аллюзии на «безумцев», как Стерн часто их называл:

«Шлю все комплименты сэру К. Д[эшву]ду и Г-сам. Я люблю их всей душой. Если Г[илбер]т с вами, то и ему тоже» (писал он из Коксволда 4 сентября 1764 года; а из Неаполя два года спустя:) «Передай мои добрые услуги моим друзьям — особенно семейству веры — моему дорогому Гарленду — достойному полковнику — кардиналу С[крупу] и моему соратнику Пантагрюэлю».

Даже в последний год своей жизни он с нетерпением ждал встречи в замке: «Мы все встретимся с востока и с юга и (как в прошлый раз) будем счастливы вместе».

Недостатки у «демониаков», безусловно, были; но нет никаких оснований полагать, и, по правде говоря, нет ни йоты доказательств в пользу предположения, что они совершали богохульные обряды, связанные с более известными институтами, послужившими для них моделью. Их потакания ограничивались грубыми историями и крепкими напитками; что, в конце концов, считалось простительными грехами в восемнадцатом веке. Даже в этом случае, конечно, следует признать, что они не были подходящей компанией для священнослужителей, и вызывает сожаление, что Стерн был в этой компании. Несомненно, Лоренс рассказывал свою историю «О петухе и быке» не хуже других; но он не был пьяницей и пытался убедить Холла-Стивенсона отказаться от привычки к тяжелому пьянству.

«Если бы я был тобой, — сказал Йорик, — я бы пил больше воды, Евгений» (так гласит отрывок в «Тристраме Шенди»). «А если бы я был тобой, Йорик, — ответил Евгений, — я бы тоже».

С другой стороны, многие из «демониаков» были людьми интеллектуальными. При всех своих пороках Дэшвуд обладал незаурядным умом; Ирвин, школьный учитель и доктор богословия из Кембриджа, был, по крайней мере, начитан; а Ласселлс, заядлый рыбак, мог писать стихи — правда, не очень хорошие — на латыни и английском. Однако сомнительно, что он был тем самым Робертом Ласселлсом, который в 1811 году написал «Письма о спорте», где рассуждал о рыбной ловле, стрельбе и псовой охоте; хотя эта редкая работа приписывалась ему. Уильям Хьюитт тоже был культурным человеком; он был наставником маркиза Грэнби и другом Вольтера. Он обладал тонким остроумием. Рассказывали, как, находясь на Капитолийском холме в Риме, Хьюитт, который не признавал «никакой религии, кроме религии природы», подошел к бюсту Юпитера и, низко поклонившись, воскликнул на итальянском языке: «Надеюсь, сэр, если вы когда-нибудь снова поднимете голову над водой, вы вспомните, что я засвидетельствовал вам свое почтение в дни вашего несчастья». Действительно, то, что попойки в Скелтон-касле ограничивались вечером, видно из описания Холлом-Стивенсоном занятий его гостя в течение дня.

“Some fell to fiddling, some to fluting,

Some to shooting, some to fishing,

Some to pishing and disputing,

Or to computing by wishing.

And in the evening when they met

(To think on’t always does me good,)

There never met a jollier sett,

Either before, or since the Flood.”

Не был Холл-Стивенсон и простым сластолюбцем. Даже если критик, писавший о нем, преувеличил: «Он мог участвовать в серьезных дискуссиях о критике и литературе с превосходной силой; он был способен оживить светское общество улыбкой Горация, смехом Сервантеса; или он мог сидеть в удобном кресле Фонтена и изливать свой юмор избранным друзьям»; все же нет сомнений, что он был хорошим знатоком классики и, для англичанина, исключительно начитанным в европейской изящной словесности в те времена, когда такие знания были редкостью.

“Anthony, Lord of Crazy Castle,

Neither a fisher, nor a shooter,

No man’s, but any woman’s vassel,

If he could find a way to suit her”;

так он сам себя описал; и описание это верно, насколько это возможно. Но хотя «мой кузен Энтони» таким образом указывает, что, в отличие от Стерна, он не питает любви к полевым видам спорта, он не упоминает, что находил удовольствие дома в большой библиотеке, которая была так богата тем, что Бэджот описал как «старинную фолиантную ученость и любовное чтение былых дней». Там владелец просиживал часами, и он сделал больше, чем предполагал, когда познакомил своего друга Стерна с этим помещением и открыл ему к нему доступ, ибо именно там Стерн нашел во многих причудливых забытых томах большую часть тех странных знаний, которыми был наполнен ум старшего Шенди. Доктор Карлайл нашел Холла-Стивенсона «высокообразованным и воспитанным джентльменом», и мнение Стерна о его старом университетском друге ясно видно не только в его письмах, но и в характере «Евгения» в «Тристраме Шенди». Должны были быть добродетели в человеке, который послужил прототипом Евгения, иначе Стерн, у которого был такой же острый глаз на слабости своих ближних, как у любого писателя, когда-либо жившего, не увековечил бы его как мудрого, доброго советника Йорика. Как нежно Стерн подшучивал над «кузеном Энтони» по поводу его ипохондрии.

«И вот ты думаешь, что это [письмо] проклято глупо — но это, мой дорогой Г., во многом зависит от quotâ horâ твоих дрянных часов, если их стрелка находится в любом промежутке между десятью утра и четырьмя дня — я сдаюсь — или если день скрыт темными порождающими облаками влажной или сухой погоды, я все еще в растерянности — но кто знает, может быть, уже пять — и день такой прекрасный, какой только сиял на земле со времен разрушения Содома — и, возможно, твоя честь сегодня хорошо пообедала и съела и выпила свои интеллектуальные способности в placidulish и blandulish amalgama — чтобы вынести чепуху, вот и все».

Так он писал из Коксволда в августе 1761 года; и более чем год спустя, когда он был в Тулузе, он вернулся к этой теме:

«Я радуюсь от всего сердца, до самых почек, что ты вырвал так много счастливых и солнечных дней из рук хандры. Если мы доживем до того, чтобы встретиться и объединить наши силы, как прежде, мы зададим этим господам трепку — и навсегда изгоним их из их узурпированной цитадели — некоторые их легионы уже были обращены в бегство твоими операциями в этой последней кампании — и я надеюсь приложить руку к рассеиванию остальных, как только мой дорогой кузен снова поднимет свои знамена под квадратной башней».

Однажды Стерн действительно попытался вылечить своего друга. Холл-Стивенсон очень боялся влияния восточного ветра на свое здоровье, и у него был флюгер, установленный так, чтобы он мог видеть его из окна своей комнаты, и он советовался с ним каждое утро. Когда ветер дул с этой стороны, он не вставал или, если уже встал, ложился в постель. Во время одного из визитов Стерна в Скелтон-касл он подкупил мальчика, чтобы тот ночью залез наверх и привязал флюгер к западу; и Холл-Стивенсон, после обычного осмотра флюгера, на следующий день присоединился к своим гостям без каких-либо дурных последствий, хотя на самом деле дул восточный ветер. Трюк был впоследствии объяснен; но сомнительно, что это вылечило malade imaginaire.

Холл-Стивенсон был так же предан Стерну, как Стерн ему, и он делал приятные ссылки на их привязанность:

“In this retreat, whilom so sweet,

Once Tristram and his cousin dwelt,

They talk of Crazy when they meet,

As if their tender hearts would melt.”

Когда были опубликованы первые два тома «Тристрама Шенди», Холл-Стивенсон сочинил лирическое послание «Моему кузену Шенди по случаю его приезда в город», которое из-за своей непристойности принесло Стерну больше неприятностей, чем удовольствия; а впоследствии (в 1768 году) спародировал стиль книги под названием «Сентиментальный диалог между двумя душами в осязаемых телах английской леди из высшего общества и ирландского джентльмена», предваренный примечанием: «Тристрам Шенди шлет свои комплименты джентльменам Ирландии и просит их принять Сентиментальное подношение как признание, причитающееся стране, где он родился». Через год после смерти Стерна Холл-Стивенсон под подписью «Евгений» выпустил продолжение «Сентиментального путешествия», для чего привел следующее оправдание:

«Редактор составил это продолжение его Сентиментального путешествия из таких побуждений и на основании таких полномочий, которые, как он льстит себя надеждой, послужат достаточным оправданием перед читателями для его публикации».

«Резкий способ, которым завершился второй том, казалось, настоятельно требовал продолжения; и, несомненно, если бы жизнь автора была пощажена, мир получил бы его из его собственных рук, так как у него уже были подготовлены материалы. Близость, существовавшая между мистером Стерном и редактором, давала последнему частые поводы слышать, как он рассказывал самые примечательные инциденты последней части своего последнего путешествия, которые произвели на него такое впечатление, что он считает, что сохранил их настолько совершенно, что способен перенести их на бумагу. Делая это, он пытался имитировать стиль и манеру своего друга, но насколько он преуспел в этом отношении, он оставляет судить читателю. Работу теперь, однако, можно считать завершенной; и оставшееся любопытство читателей Сентиментального путешествия Йорика будет, по крайней мере, удовлетворено в отношении фактов, событий и наблюдений».

Книга открывается обращением к его умершему другу:

«Восхитительный юморист! Твои способности были непостижимы. Твоя муза была музой радости и печали, — печали и радости. Ты так изысканно смешивал фантазию с чувством, веселье с несчастьем; твой смех был таким заразительным, а твои вздохи такими печальными, что — тебе не было и не будет равных. — У тебя был Ключ к Сердцу. — Одолжи его Другу».

«О Йорик, услышь меня! Половина твоей работы осталась незаконченной, и весь твой дух улетел. — Пошли часть его обратно. Урони хоть один его остаток Другу».

Мольба не была услышана. Мантия Йорика не упала на Евгения, который не обладал ни силой юмора, ни пафоса, а лишь нескромностью, стократно увеличенной по сравнению с великим человеком. Действительно, сочинения Холла-Стивенсона оказали плохую услугу его друзьям, ибо именно их публикация привела к решительному осуждению «демониаков»: вопиющая непристойность «Безумных сказок» была принята как ключ к мыслям и действиям членов общества. И все же об этом небольшом произведении, которое появилось в 1762 году, автор был очень высокого мнения.

“As long as Crazy Castle lasts,

Their Tales will never be forgot,

And Crazy may stand many blasts,

And better Castles go to pot.”

Так Холл-Стивенсон писал в своем Прологе, несомненно, размышляя о том, что, поскольку Скелтон-касл простоял семь столетий, он вполне может противостоять ветру еще многие поколения. Его пророчество не было опровергнуто, ибо «Безумные сказки» не были забыты до тех пор, пока замок не пришел в упадок — событие, однако, произошедшее через три года после его смерти, когда его внук заменил уникальное и живописное сооружение домом, в котором можно было жить с комфортом. Более того, «Сказки» пережили замок, будучи переизданными в 1796 году и снова двадцать четыре года спустя, когда на титульном листе они были приписаны Шеридану. Взгляд на каталог библиотеки Британского музея показывает, что какой-то исключительно неблагоразумный человек счел уместным в 1896 году переиздать книгу для частного распространения.

То, что Стерн нашел слова похвалы для «Безумных сказок», было вполне естественно:

«Я чту человека, который дал миру представление о нашем родовом гнезде — это сделано хорошо — я смотрю на него десять раз в день с quando te aspiciam» (писал он своему другу из Тулузы вскоре после публикации тома; добавив), «Я поздравляю тебя с тем, что позволяют тебе господа рецензенты — у них самих слишком много суждений, чтобы не признать за тобой то, чем ты действительно обладаешь: «таланты, остроумие и юмор». — Ну, пиши дальше, мой дорогой кузен, и пусть тебя ведет твоя фантазия».

Более удивительно найти Горация Уолпола среди поклонников Холла-Стивенсона. «Они меня чрезвычайно развлекли, — писал он другу, возвращая некоторые стихи, — как всегда делают работы мистера Холла. У него огромное количество оригинального юмора и остроумия, и никто не восхищается им больше, чем я... Если бы все авторы имели столько же способностей и здравого смысла, как он, я бы не был так сыт ими, как сейчас». Критики в целом не были столь добры и навлекли на себя негодование автора, который обрушился на них в «Двух лирических посланиях», которые Грей, написав преподобному Джеймсу Брауну, счел «похожими на абсолютное безумие». Работы, собранные в 1795 году, были объявлены сэром Вальтером Скоттом остроумными; но даже эта дань уважения с тех пор была им отказана. Бэджот отмахнулся от них, назвав их «лицензией без юмора и пороком без развлечения», а Уитвелл Элвин в своем мастерском эссе о Стерне заклеймил «Безумные сказки» как позорные.

Уильям Бекфорд из Фонтхилл-аббатства

Можно с уверенностью сказать, что было мало знаменитых людей, родившихся в восемнадцатом веке, о которых известно меньше, чем об Уильяме Бекфорде из Фонтхилла, авторе «Ватека». Существует множество легенд, столь же мало заслуживающих доверия, как и большинство легенд, но о том, каким человеком он был на самом деле, у немногих есть даже отдаленное представление. Отчасти это может быть связано с тем, что не было его биографии, достойной этого имени; но, вероятно, это еще в большей степени объясняется тем, что он вел уединенный образ жизни. Несомненно, истории о нем, неизменно клеветнические и обычно оскорбительные, распространялись еще со времен его несовершеннолетия; и что они были возрождены, когда после своих путешествий по континенту он поселился в Фонтхилле. Тогда атмосфера таинственности, окутывавшая его, вызвала серьезные подозрения у его соседей, любителей лисьей охоты. Все, что он говорил, искажалось и рассматривалось как доказательство против него, пока чувство не стало настолько сильным, что посещение его стало считаться позорным среди его сельских соседей. Это, однако, не помешало Нельсону, Сэму Роджерсу или сэру Уильяму Гамильтону ездить в Фонтхилл, как не помешало позже его знакомству с Бенджамином Дизраэли. Тем не менее, Бекфорда обвиняли почти во всех мыслимых преступлениях, а Джон Митфорд в одной из своих неопубликованных записных книжек торжественно записал, что Бекфорд обвинялся в отравлении своей жены в Синтре. В этом обвинении было не больше правды, чем в любом другом, касающемся причинения смерти женщине, к которой он был глубоко привязан и чью потерю искренне оплакивал. Через тридцать лет после ее смерти Роджерс заметил, что у Бекфорда на глазах были слезы, когда он говорил о ней.

Это, однако, была лишь одна из многих клевет. Говорили, что Бекфорд построил высокую стену вокруг своего поместья в Фонтхилле, чтобы его оргии могли проходить незамеченными — стена была построена потому, что никакие просьбы не могли удержать охотников от его земли, а он не мог вынести вида предсмертных мук лисицы. Говорили, что он держал несколько карликов и с их помощью совершал богохульные обряды и предавался магическим заклинаниям — у него на службе был один карлик, Пьеро, которого он спас в каком-то итальянском городе от жестокого отца. Даже совсем недавно, девять лет назад, анонимный автор счел нужным записать в литературном журнале воспоминания пожилой леди, которая жила в Бате, когда Бекфорд проживал в этом городе, которая была тогда ребенком и не была с ним знакома. Эта пожилая леди заявила, что «некое подобие припадка охватывало Бекфорда, если он видел женщину» — хотя строкой выше она говорит о том, как он ездил верхом по улицам Бата! Стоило ли женщинам Бата в этих случаях, уместно спросить, по приказу, подобно жителям Ковентри, когда леди Годива совершала свою знаменитую прогулку, оставаться вне поля зрения? Или Бекфорд был замечен в припадке за припадком, когда его лошадь везла его по узким улочкам причудливого старого города? Тот же источник сообщает, что в доме Бекфорда на Лэнсдаун-Кресент (Бат) в стенах лестницы были сделаны ниши, чтобы служанки могли спрятаться, когда слышали шаги своего хозяина; и что одна девушка, чтобы удовлетворить свое любопытство относительно того, что сделает Бекфорд, если увидит ее, получила полное удовлетворение, ибо «женоненавистник в припадке ярости схватил ее за талию и перебросил через перила». Это наводит на новую версию эпизода с Леди Годивой, а также напоминает детский стишок,

«Он схватил ее за левую ногу и сбросил с лестницы».

Приятно слышать, что женоненавистник щедро пожаловал пострадавшей служанке пожизненную пенсию. История почти так же хороша и, несомненно, так же правдива, как история о джентльмене, который убил официанта в гостинице и сказал хозяину, который подумал, что должен вызвать полицию, включить это в счет.

Дело в том, что большинство писателей о Бекфорде были готовы пересказывать то, что слышали, не делая никаких попыток проверки, даже когда такая задача не была бы трудной. Бекфорд, как нам говорят, с такой же вероятностью мог избить нищего на улице, как и дать ему милостыню. Это действительно самое правдивое из всех обвинений, выдвинутых против него, ибо оно действительно имеет в своей основе тот факт, что он однажды ударил нищего! Вот эта история: когда Бекфорд однажды ехал в Уэстон, пригород Бата, человек возле его ворот попросил у него милостыню и получил монету; восхищенный своим успехом, нищий проследил, куда направляется даритель, срезал путь и в другом месте снова попросил милостыню, но был узнан и ударен хлыстом.

Клевета, преследовавшая Бекфорда при жизни и его память после смерти, была достаточно плохой, но оправдания, которые придумывают для него в наши дни, еще хуже. Писатель, о котором уже упоминалось как о пересказчике сплетен пожилой леди, не в силах объяснить таинственное уединение Бекфорда и другие особенности, прибег к удобному предположению о «психическом расстройстве». «Мы узнаем, — сказал он в поддержку своего утверждения, — что при смерти он почти не выказывал признаков старости, особенность, часто замечаемая, конечно, среди тех, у кого подобные психические отклонения». Еще одна особенность, часто замечаемая среди тех, у кого подобные психические отклонения, можем добавить, заключается в том, что при смерти многие выказывают все признаки старости.

Уильям Бекфорд

Многие из тех, кто не предполагает, что Бекфорд был сумасшедшим, любят останавливаться на его эксцентричностях; но изучение их аргументов показывает, что эти эксцентричности ограничивались строительством Фонтхилла и любовью к уединению. Его уединение было сильно преувеличено, а Фонтхилл был лишь прихотью миллионера — прихотью, более того, продиктованной похвальным желанием обеспечить работой бедняков сельской местности. Каким гением он обладал, «Ватек» доказывает окончательно; насколько он был в здравом уме до конца своих дней, можно понять из писем, написанных в последние годы, даже в последний месяц его долгой жизни.

Ключевой чертой характера Бекфорда был энтузиазм. Если он за что-то брался, это должно было быть сделано немедленно; если у него возникало желание, он должен был удовлетворить его с наименьшей возможной задержкой. Так, когда он строил Фонтхилл, у него пятьсот человек работали день и ночь; когда он собирал книги, он делал это с такой энергией, что за несколько лет собрал одну из лучших частных библиотек в мире. Эта последняя страсть никогда не покидала его, и на восемьдесят четвертом году жизни он изучал каталоги так же внимательно и был так же нетерпелив в ожидании новостей об успехе своего агента, как и тогда, когда начинал полвека назад. Как и большинство людей, он не терпел скуки, но, в отличие от большинства, он не хотел иметь с ними ничего общего. Обладая гением и миллионом, он жил так, как ему хотелось; приветствуя своих друзей и широко открывая двери выдающимся писателям, художникам и музыкантам, он держал остальной мир на расстоянии и проводил свои дни за книгами и картинами, играя на пианино и присматривая за своими садами. Так хорошо он устроил свою жизнь, что, когда на восемьдесят пятом году жизни пламя угасало, он мог правдиво сказать: «Я никогда не знал ни минуты скуки».

Бекфорд родился с серебряной ложкой во рту. Богатство пришло к нему от отца, олдермена, а аристократические связи — от матери, дочери и сонаследницы достопочтенного Джорджа Гамильтона, второго выжившего сына шестого графа Аберкорна. Лорд Чатем был его крестным отцом, и когда олдермен умер в 1770 году, не только лорд Чатем, но и «добрый лорд Литтелтон» и лорд Кэмден проявили интерес к образованию десятилетнего мальчика, который, если доживет до совершеннолетия, станет богатейшим простолюдином в Англии. Преподобный Джон Леттис был его наставником; сэр Уильям Чемберс, который в то время перестраивал Сомерсет-хаус, обучал его архитектуре; а музыке он учился у Моцарта. Он также изучал декламацию и в раннем возрасте заслужил одобрение своего крестного отца, прочитав с правильным акцентом отрывок из Фукидида, который он предварительно перевел на английский язык. «Пусть ты, — сказал пожилой государственный деятель своему сыну Уильяму, — однажды станешь таким же блестящим оратором». Циники могут проследить от этого замечания неприязнь, которая впоследствии существовала между младшим Питтом и Бекфордом.

«На мое образование были потрачены огромные усилия, — говорил Бекфорд в старости. — Я жил среди прекрасной коллекции произведений искусства, под присмотром компетентных наставников. Я был прилежен и старателен по склонности. Я любил читать все, что попадалось под руку. После того как мои классические занятия были закончены, и пока я усердно работал над персидским языком, я читал французские и английские биографии всех сортов». Насколько он преуспел в своем образовании и насколько хорошо помнил прочитанное, убедительно показывают многочисленные аллюзии на людей и книги в письмах, написанных, когда он был еще подростком. Он, по-видимому, действительно был обучен или приобрел чтением некоторые знания по большинству предметов, за исключением, как он впоследствии с сожалением признавал, астрономии. Как и большинство мальчиков, он предпочитал предметы собственного выбора тем, которые был вынужден изучать. Случайная дискуссия о том, была ли аберкорнская ветвь семьи Гамильтонов, из которой происходила его мать, старше герцогской ветви, рано отправила его к генеалогическим книгам, и его чтение в этой области истории внушило ему гордость за свое происхождение, которую ничто не могло искоренить. Происхождение отца его не удовлетворяло, и он изучал родословную матери, заявив, что может проследить ее до Джона Гонта. Он претендовал на честь быть потомком всех баронов (у которых осталось какое-либо потомство), подписавших Великую хартию вольностей. В очень раннем возрасте ему попался экземпляр «Тысячи и одной ночи» — и эта случайная находка оказала на его жизнь и характер большее влияние, чем любое другое событие. Он читал и перечитывал эти истории с жадностью, и впечатление, которое они на него произвели, было настолько сильным, что лорд Чатем дал указание Леттису, чтобы книга была спрятана от мальчика. Предосторожность пришла слишком поздно, ибо, хотя предписание соблюдалось и в течение нескольких лет «Тысяча и одна ночь» была ему недоступна, восточные сказки овладели впечатлительным читателем до такой степени, что он никогда не мог их забыть. Они разожгли его юный ум и пленили его воображение; их влияние на него никогда не ослабевало все дни его жизни; и хотя они вдохновили его на идею «Ватека», они также воспитали в нем любовь к великолепию, унаследованную от отца, что привело к возведению Фонтхилл-аббатства и другим экстравагантностям. В юности, из-за того влияния, которое имели на него истории, он стал мечтателем и жил в нереальном мире; и поэтому неудивительно, что, несмотря на дружелюбный характер, он стал своенравным и капризным. «Маленький Бекфорд был действительно разочарован тем, что не успел тебя увидеть — хороший знак для моего юного яркого друга», — писал лорд Чатем Уильяму Питту 9 октября 1773 года. «Он точно так же состоит из элементов воздуха и огня, как и был. Должная пропорция земной твердости, я надеюсь, придет и сделает его совершенным».

Тринадцатилетний мальчик, который весь состоит из «воздуха и огня», обязательно будет избалован любящей матерью и обласкан посетителями дома, и остроумие Бекфорда так поощрялось почти всеми ими, что, несмотря на увещевания Леттиса, он часто выходил из-под контроля. Только его родственница, старая герцогиня Куинсберри — герцогиня Гея, — жившая по соседству, осмелилась сделать ему замечание: когда он отнесся к ней с некоторым отсутствием уважения в ее доме, она, не ответив ни слова, послала слугу за большой семейной Библией и заставила мальчика прочитать отрывок из Книги Соломона: «Именно там, молодой человек, я научилась своим манерам, — сказала она внушительно. — Надеюсь, ты запомнишь то, что прочитал».

Миссис Бекфорд отказалась позволить сыну ходить в школу, и она так же решительно возражала против отправки его в университет, считая, что искушения, которые там будут ожидать молодого человека с огромным состоянием, перевешивают преимущества. В конце концов было решено, что юноша, которому исполнилось семнадцать лет, должен остаться со своими родственниками, полковником и мисс Гамильтон, жившими в Женеве. Хотя Бекфорд впервые был освобожден от материнского контроля, он, счастливый в своих мечтах, не проявлял желания пуститься во все тяжкие. Именно в это время Бекфорд впервые выразил свое намерение принять образ жизни, отличный от того, который вели большинство модных молодых людей.

«Принимать визиты и наносить их, быть очень вежливым, воспитанным, тихим, красиво одетым и щеголеватым — значит быть тем, кого ваши старые дамы в Англии называют очаровательным джентльменом, а те, кто того же сорта за границей, знают под названием un homme comme il faut. Таким животным мне часто суждено быть, — писал он в возрасте семнадцати лет в письме, которое до сих пор не было опубликовано. — Платить и получать льстивые комплименты от ученых, говорить со скромностью и точностью, изящно высказывать мнение, обожать Бюффона и д’Аламбера, наслаждаться математикой, логикой, геометрией и правилом права, mal morale и mal physique, презирать поэзию и почтенную древность, убивать вкус, ненавидеть воображение, презирать все прелести красноречия, если они не способны на математическое доказательство, и, более всего, быть энергично недоверчивым — значит заработать репутацию здравого смысла. Таким животным мне иногда суждено быть. Гордиться лошадьми, знать, как их загнать и как вылечить, пахнуть конюшней, ругаться, говорить пошлости, есть ростбиф, пить, говорить на плохом французском, ездить в Лион и возвращаться обратно с мужскими болезнями — это квалификации, которые не являются презренными в глазах англичан здесь. Таким животным я решил не быть».

После полуторагодового отсутствия Бекфорд был вызван в Англию, где пробыл несколько месяцев, посещая различные города и загородные дома, и сочиняя свою первую книгу «Биографические мемуары необыкновенных художников». Это было вполне в духе любопытных противоречий характера Бекфорда, что, хотя его письма до и после, и даже пока он работал над «Мемуарами», были полны мечтаний, эта работа оказалась забавным бурлеском. «Я объясню происхождение «Мемуаров», — сказал Бекфорд Сайрусу Реддингу в 1835 году, через пятьдесят пять лет после их публикации. — Экономка в старом Фонтхилле, как это принято, получала плату, показывая картины тем, кто приходил посмотреть на здание. Раз или два я слышал, как она давала самые необыкновенные имена разным художникам. Я удивлялся, как такая чепуха может прийти в голову женщине. Более того, в своем тщеславии она порой распространялась о достоинствах, которых картина перед ней не имела. Искушение было непреодолимым в моем настроении. Мне было всего семнадцать. Мое перо быстро взялось за сочинение «Мемуаров». В будущем у экономки был печатный гид в помощь ее описаниям. Она подхватила мои фразы; вымышленные имена жен, которых я дал своим воображаемым художникам, тоже вскоре были выучены в дополнение; ее описания стали более живописными, ее язык более графичным, чем когда-либо, для осматривающих людей. Моя книга стала учебником для всех, кто показывал картины. Книга вскоре была на устах у всех слуг. Ходило множество цитат о достоинствах Ога из Басана и Ватерсуши из Амстердама. Перед картиной Рубенса или Мурильо часто следовала очаровательная диссертация о кисти герра Сукревассера из Вены или того великого художника, Бландербуссианы из Венеции. Я слушал, оставаясь незамеченным, пока не был готов умереть со смеху от авторитетов, цитируемых сквайрам и фермерам Уилтшира, которые принимали все за чистую монету. Это было самое нелепое зрелище, которое вы можете себе представить. Шестьдесят-семьдесят лет назад люди не знали столько об изобразительном искусстве, сколько сейчас. Не то чтобы им еще многому не пришлось учиться». Биографии Альдровандуса Магнуса из Брюгге, Эндрю Гельфа и Ога из Басана, учеников первого, Сукревассера из Вены, Бландербуссианы из Далмации и Ватерсуши из Амстердама составляют, как сказал автор в свои последние годы, «смешную книгу»; но, на самом деле, это больше, чем просто книга, ибо она содержит много блестящей сатиры на голландскую и фламандскую школы, показывая, что писатель, несмотря на свою молодость, извлек пользу из своего раннего обучения искусству. «[Это] произведение, — писал Локхарт в 1834 году, — в котором жизнерадостность юности видит результаты уже обширных наблюдений и суждения утонченного (хотя и слишком привередливого и исключительного) вкуса».

В июне 1780 года Бекфорд, снова с Леттисом в качестве спутника, отправился за границу во второй раз и посетил Голландию, Германию, Австрию и Италию, остановившись на некоторое время в Неаполе у своего родственника, сэра Уильяма Гамильтона, чья первая жена была тогда жива. Во время этого тура молодой путешественник сделал заметки, которые вскоре после этого расширил и напечатал под названием «Сны, мысли наяву и инциденты». Эта книга состоит из импрессионистских зарисовок, сделанных так, как диктовал его разум, и нигде он не позволял себе быть скованным правилами, установленными составителями работ о путешествиях. Если кому-то нужны полные подробности о городе, топографические или исторические, то не к «Снам, мыслям наяву и инцидентам» он должен обращаться; но если он желает изысканных словесных картин, вдохновленных блестящим воображением и переданных с большим литературным мастерством, их он может найти вдоволь. Существует история, что книга была подавлена автором по совету друзей, которые заявили, что блестящее воображение, проявленное в ней, создаст предубеждение против него, когда он вступит на практическое поприще общественной жизни, но вряд ли можно утверждать, что это была причина, по которой она была отозвана в последний момент. На самом деле ходили слухи, начатые неизвестно кем, о серьезном проступке со стороны Бекфорда, и, вероятно, считалось, что склонность к романтике, обнаженная в работе, может придать им некоторую окраску. Эти слухи сохранялись на протяжении всей жизни Бекфорда, и скандал, безусловно, широко распространялся, но, по-видимому, для обвинений не было абсолютно никаких оснований. То, что Бекфорд должен был отрицать обвинения, было само собой разумеющимся, и, действительно, он страстно протестовал против них; но даже Джон Митфорд, ядовитый критик своего собрата-автора, должен был признать, что Сэмюэл Ричард Уайт, адвокат Бекфорда, который знал о деле больше, чем кто-либо другой, после смерти своего клиента, как и при его жизни, заявлял о своей твердой вере в невиновность Бекфорда.

В свое время состоялись празднества по случаю совершеннолетия в Фонтхилле, а затем еще один тур по континенту, когда Бекфорда сопровождала такая большая свита, что в Аугсбурге его приняли за императора Австрии, который в то время, как было известно, путешествовал инкогнито в Италию. В начале 1783 года, когда ему было двадцать два года, он приехал в Англию, увидел, ухаживал и женился на леди Маргарет Гордон, единственной выжившей дочери четвертого графа Абойна.

Годы с 1783 по 1786 мало требуют от биографа Бекфорда. Медовый месяц прошел в путешествиях, и когда он закончился, молодожены, все еще пылкие любовники, некоторое время жили в Колоньи, недалеко от Женевы. К концу года, решив остаться на неопределенный срок под южным небом, они решили арендовать более удобную резиденцию и обосновались в Шато-де-ла-Тур, недалеко от Веве. Там в июне 1784 года родилась дочь Сьюзан Юфемия, а 14 мая 1786 года — другая, Маргарет Мария Элизабет. Через две недели молодая мать умерла. Брак был идеальным союзом, и горе Бекфорда было ужасным. Его друзья, опасаясь, что он потеряет рассудок или наложит на себя руки, перевозили его с места на место, надеясь, что смена обстановки может отвлечь его мысли, хотя бы на мгновение, от потери. В некоторой степени этот план удался, ибо через несколько недель Бекфорд снова стал разумным существом. Он позволил организовать жизнь своих детей с матерью, которая тогда жила в Вест-Энде, между деревнями Хэмпстед и Килберн; но сам продолжал беспокойно перемещаться из города в город, ища не столько смены места, сколько смены мыслей. Хотя время милосердно смягчило порывы его горя, оно никогда не вытеснило из его памяти образ его любезной, прекрасной жены. Редко он говорил о ней, но когда упоминал ее, то делал это так, что становилось ясно, что она всегда в его мыслях; хотя его богатство и гений делали его мишенью для охотников за приданым, он даже не думал жениться снова; и его нежные воспоминания о ней, сохранявшиеся на протяжении многих лет, воздействуя на эмоциональную натуру, могли иметь большее отношение к его последующему уединению, чем принято считать.

Прежде чем Бекфорд покинул Англию для своего второго тура по континенту, он начал сочинение «Suite des Contes arabes». Главной историей из этого был «Ватек», который он завершил, находясь за границей. В 1783 году он отправил рукопись своему другу, преподобному Сэмюэлу Хенли, который был в восторге от нее и вызвался перевести ее на английский язык. Предложение было принято, но Хенли не спеша работал над произведением, которое с добавленными им примечаниями было закончено только в начале 1786 года. Бекфорд, однако, желал вставить в «Ватека» истории принцев, которых его герой встретил в Зале Эблиса, и сказал Хенли, что ни в коем случае публикация перевода не должна предшествовать публикации оригинала. Хенли, однако, проигнорировал предписание автора, выпустил перевод позже в том же году и усугубил дело, заявив, что сказка имеет восточное происхождение: Бекфорд тут же сделал единственный ответ, который был в его силах, и выпустил французский оригинал в Лозанне.

Вернув детей в Англию, Бекфорд вернулся на континент, где оставался до 1794 года, посетив Испанию и Португалию, где написал еще одну книгу о своих путешествиях, и некоторое время прожив в Париже, где стал свидетелем падения Бастилии и казни Людовика XVI. В Париже его однажды приняли за английского шпиона, и он оказался под угрозой ареста, от которого его спасла преданность букиниста Шардена, устроившего ему побег в Англию под чужим именем, за что Бекфорд наградил его пенсионом. Впоследствии, в 1797 году, Бекфорд через своего парижского агента пытался начать переговоры о мире между Францией и этой страной.

После 1794 года Бекфорд редко покидал Англию, если не считать коротких визитов в Париж. В Фонтхилле он нанял архитектора Джеймса Уайатта для улучшения дома, построенного его отцом; а впоследствии возвел новый дом, знаменитое Фонтхилл-аббатство, великолепное, но непрочное готическое сооружение. Однажды Бекфорда спросили, было ли аббатство построено по его собственному плану. «Нет, у меня достаточно грехов, чтобы отвечать за них, не беря на себя еще и это, — ответил он. — У Уайатта была возможность воздвигнуть великолепный памятник своей славе, но он ее упустил». Но что бы ни говорили об аббатстве, сады и парк, которые были поистине прекрасны, вызывали у всех только восхищение. Бекфорд жил в Фонтхилле до 1822 года, когда из-за обесценивания его собственности в Вест-Индии он продал поместье и переехал в Бат, где оставался до самой смерти двадцать два года спустя.