«Избранные эссе Плутарха, том II»

Избранные эссе Плутарха

SELECTED ESSAYS OF PLUTARCH

VOL. II

TRANSLATED WITH INTRODUCTION

BY

A. O. PRICKARD

‘But the Author in whom he delighted most was Plutarch, of

whose works he was lucky enough to possess the worthier half;

if the other had perished Plutarch would not have been a popular

writer, but he would have held a higher place in the estimation of

the judicious.’—Southey, The Doctor, chapter vi, p. 1.

OXFORD

AT THE CLARENDON PRESS

1918

ПРЕДИСЛОВИЕ

Этот том охватывает около одной восьмой части сборника сочинений Плутарха, известного как «Моралии», что примерно соответствует объему тома профессора Такера из этой же серии, вышедшего в 1913 году. Все представленные здесь произведения написаны в форме диалога, за исключением короткого трактата «О суеверии», включение которого представляется оправданным в силу определенной близости идей.

За основу взят текст Виттенбаха, изданный в Clarendon Press в 1795–1800 годах, или, вернее, текст, составленный из напечатанного там греческого оригинала, его собственных критических примечаний и исправлений старого латинского перевода, его комментариев (там, где они имеются) и посмертного указателя греческих слов, использованных Плутархом (1830). Было внесено несколько исправлений К. Ф. Германа, Эмперия, Мадвига и других ученых, многим из которых я обязан, в первую очередь, как я уже отмечал особо, М. Г. Н. Бернардакису, выдающемуся редактору «Моралий» в серии Teubner (1888–1896). Было допущено лишь очень небольшое количество новых исправлений, в основном по очевидным вопросам.

Примечания в нижней части страницы призваны отразить все отклонения от текста Виттенбаха в таком виде, в каком он был составлен, или дать ссылки на авторов отрывков, цитируемых Плутархом; возможны лишь немногие исключения, когда приводится пояснительная ссылка или очевидное объяснение. Для пьес и фрагментов трагиков даются ссылки на «Poetae Scenici» Диндорфа; для Пиндара и других лирических поэтов — на «Poetae Lyrici Graeci» Бергка (изд. 1900 г.); для фрагментов Гераклита — на «Heracliti Ephesii reliquiae» Байуотера (Оксфорд, 1877); фрагменты других ранних философов можно найти на соответствующих местах в «Vorsokratiker» Дильса (1903) или других сборниках.

К четырем диалогам я с некоторой неохотой приложил краткий последовательный анализ. Всегда жаль предвосхищать то, что автор излагает нам ясно; однако здесь существует реальная практическая трудность даже для внимательного читателя: быть уверенным, кто именно говорит в данный момент; а поскольку говорящий часто обозначается местоимениями «я» или «он», никакие типографские приемы не помогают в полной мере. Остальные диалоги, по-видимому, достаточно понятны сами по себе. Я не пытался составить комментарий, но надеюсь, что полный указатель имен собственных (которых очень много) позволит читателю отличить тех, о ком стоит узнать больше, от тех, кто представляет лишь мимолетный интерес. Я привел здесь немало ссылок на другие работы Плутарха, но полезно было бы поискать и другие, например, в таком указателе, какой приложен к изданию «Сравнительных жизнеописаний» Клафа.

Позволю себе упомянуть, что диалог «О лике, видимом на диске Луны» был переведен мной и предварительно опубликован в 1911 году в надежде получить полезную критику. Получив несколько добрых отзывов, в частности очень подробный отзыв доктора Л. Г. Пёрсера в журнале «Hermathena», которому я глубоко обязан, я теперь решился воспроизвести этот диалог в несколько более полном виде, чем остальные, и сохранить некоторые из моих первоначальных примечаний. Добавлю, что я не обладаю компетенцией для рассмотрения научных вопросов как таковых. Я добавил два более длинных примечания по особым пунктам, представляющим интерес.

Сэр Томас Браун, писавший в 1681–1682 годах своему сыну Эдварду, который собирался переводить «Жизнеописания» Плутарха (и, по сути, перевел два из них), полагает, что тот в основном будет следовать версии Амио, которой безоговорочно следовал Норт, и предполагает, что с некоторыми исправлениями и удалением устаревших слов работа Норта все еще может пригодиться, «особенно для джентльменов, которые, если выражение понятно, не вникают в критику». «Если у тебя есть греческий Плутарх, — пишет он, — имей также приложенный к нему латинский, чтобы ты мог консультироваться с тем или другим при случае, хотя ты и берешься переводить с французского, а английский перевод иногда может быть полезен». Вполне вероятно, что приемлемую версию «Моралий» можно было бы создать на основе Амио и Филимона Холланда, бойкого и образованного переводчика с греческого, имея под рукой оригинал и старый латинский перевод для справок. Но доктор Эдвард Браун был врачом, у него было мало досуга и слабое здоровье, и было бы вряд ли почтительно по отношению к Плутарху прибегать к такому методу сейчас; действительно, это напоминает «собаку» из пословицы, которая «пьет из Нила», бегущую во время питья, всегда поглядывая на крокодилов. Как бы то ни было, переводчик автора, который, сколь бы прямолинейным он ни был, изобилует аллюзиями и скрытыми цитатами, а также трудностями текста, возникшими не по его вине, и на которого не существует комментариев, вправе рассчитывать на некоторое снисхождение. Ради ясности я упомяну два случая, которые доставили немало хлопот мне и, боюсь, другим:

В диалоге «О даймоне Сократа», гл. III, конец (577 A), говорящий сообщает, что его брат Эпаминонд держится в стороне от задуманного патриотического предприятия, полагая, что наиболее горячие головы в партии не остановятся перед всеобщей резней и убийством многих видных граждан.

Я следовал латинской версии при переводе слов καὶ διαφθεῖραι πολλοὺς τῶν διαφερόντων. Но у меня возникли некоторые сомнения — думаю, излишние, — может ли греческое причастие иметь такое значение, а также является ли переданный таким образом смысл сильным и подходящим. Виттенбах тоже сомневался, ибо в его посмертном «Указателе» (s.v. διαφέρω) дается перевод «hostes vel amici», т. е. «друзья или враги». Смысл превосходный, но вряд ли он содержится в греческом тексте; вероятно, это была просто заметка или набросок. Редактор Teubner печатает τῶν ἰδίᾳ διαφόρων ὄντων, т. е. «тех, с кем у них были личные разногласия», ссылаясь на Кобета в отношении последних двух слов. Мне не удалось найти эту ссылку у Кобета, но в «Novae Lectiones» (стр. 565) он рассматривает случаи, где, по его мнению, следует добавлять или опускать ἰδίᾳ перед производными от διά. Смысл кажется хорошим, но слишком специфическим, чтобы вводить его в текст без веских доказательств, поскольку, раз получив распространение, будущему критику будет трудно от него отказаться. Тем временем в примечании Виттенбаха к II, 75 A он собирает множество примеров, где οἱ διάφοροι используется Плутархом в значении «враги», «другая сторона», и τῶν διαφερόντων могло возникнуть из τῶν διαφόρων при повторении τῶν. Я счел более мирным путем сохранить старый перевод. Я привожу этот пример, который не имеет большого значения, но все же важен, как случай, когда редактор «Variorum» подробно изложил бы и оценил возможные альтернативы. То, что переводчик должен это делать, — возможно, случай «поставления телеги впереди лошади».

Другой пример представляет подлинный интерес, и проблема здесь, возможно, неразрешима при нынешнем уровне наших знаний. В длинном диалоге «О прекращении оракулов», гл. 20 (420 c), где Клеомброт настаивает на мнении, что могут существовать даймоны с долгим, но все же ограниченным сроком существования, вопреки эпикурейцам, чью собственную странную теорию эйдолов он высмеивает, Аммоний отвечает словами, которые в латинском переводе выглядят так:

«Recte, inquit, mihi pronunciare videtur Theophrastus, quid enim obstat quin sententiam gravissimam et philosophiae convenientissimam recipiamus dicentis: opinionem de Daemonibus, si reiciatur, multa eorum simul abolere quae fieri possunt demonstratione autem carent; sin admittatur multa secum trahere impossibilia et quae non exstiterint».

Амио и другие пишут «Клеомброт» вместо «Теофраст» — изменение, которое, учитывая небрежность Плутарха к именам собственным, кажется вполне вероятным и немного помогает. Несомненно, Теофраст цитируется, но его имя не обязательно должно было упоминаться и могло быть внесено в текст не на своем месте. Абсурдность слов, которые я выделил курсивом, кажется очевидной, и я вернулся к предложению Ксиландера, вставив отрицание перед πολλά, исходя из того, что Теофраст цитируется не ради какого-либо мнения о даймонах, а ради канона того, что является логически «вероятным». Предлагаются и более тонкие решения, которые здесь невозможно должным образом обсудить: вопрос кажется слишком запутанным, чтобы переводчик мог решить его на ходу. Нам действительно нужно знать, что сказал Теофраст.

Замечания об отсутствии комментариев не относятся к диалогу «О медлительности божественного правосудия», полностью прокомментированному Виттенбахом в 1772 году, ни к эссе «О суеверии» и большей части «Е в Дельфах», которые рассматриваются в его непрерывном комментарии. Не следует забывать и о большой помощи, оказанной примечаниями Кеплера к «Лику на Луне» и его ученым переводом.

Большое количество поэтических цитат у Плутарха часто останавливает руку переводчика. Везде, где это возможно, я обращался к стандартным версиям: для Гомера — к версии Уорсли, завершенной Конингтоном; для сохранившихся од Пиндара — к версии епископа Джорджа Моберли, которую было особенно приятно использовать; для некоторых строк «Циклопа» Еврипида мне посчастливилось воспользоваться переводом Шелли. Остается немало фрагментов, некоторые из них обладают подлинными поэтическими достоинствами, другие представляют собой складные оракулы и тому подобное; для последних подходит собачий стих, для первых должен послужить лучший из достижимых собачьих стихов. Диапазон поэтических цитат Плутарха кажется странно ограниченным, учитывая их количество. Все они греческие, и большинство — из старых поэтов; действительно, за исключением нескольких из Новой комедии, почти все они могли быть использованы Платоном. Цитаты из трагиков всегда к месту, но он, по-видимому, не заботится о том, у кого из троих он заимствует. Гомер и Гесиод всегда привносят желанный аромат древнего мира. Пожалуй, Пиндар — тот поэт, которого он цитирует с наиболее сердечной признательностью. Хотя он дал нам много новых поэтических фрагментов, он знакомит нас с немногими, если вообще знакомит, новыми поэтами. В произведениях Плутарха всего две незначительные цитаты из Вакхилида. Единственная ссылка на отрывок из Горация — это все, что свидетельствует о знании существования римской поэзии.

Сравнение Саути между «Моралиями» и «Жизнеописаниями» не следует преувеличивать; это предпочтение ученого редкого, что является его привилегией, перед популярным. Но полезно осознать, что легко сделать с помощью указателей, что рука автора одна и та же в обоих случаях. Принято считать, что «Жизнеописания» относятся к поздним годам Плутарха и были написаны в Херонее, в условиях ограниченности его собственной библиотеки; отдельные книги выходили с интервалами, продолжительность которых мы не можем определить. Немногие указания на даты, упомянутые во введениях к представленным здесь диалогам, позволяют предположить, что они относятся к позднему периоду правления Веспасиана или годам, непосредственно следующим за ним, скажем, с 80 г. н. э. Диалог «О медлительности божественного правосудия», исходя из его более простой психологии и демонологии, а возможно, и из некоторой грубости стиля, предполагает более раннюю дату, чем некоторые другие. Доктор Макс Адлер в своей ясной и ученой диссертации установил тесную связь между «Ликом на Луне» и «Прекращением оракулов» и полагает, что первый был написан раньше и использовался для второго произведения.

Монтень, который знал своего Плутарха вдоль и поперек, сказал, что он один из тех авторов, которых он любит читать по методу Данаид, что можно описать как метод «черпай и трать». Вы можете черпать где угодно, как и на страницах «Доктора», и быть уверенным, что найдете что-то, что захотите запомнить; но вы также можете обнаружить при перечитывании того же отрывка, что совсем его не запомнили, так что трата происходит постоянно. Свежесть не обязательно должна быть испорчена чуть большей систематичностью; напротив, она была бы усилена, по крайней мере для диалогов, по той причине, что все они представляют собой реальные разговоры между реальными людьми, и нам стоит сложить наши впечатления о каждом из них. Самые полные материалы для такой попытки можно найти в «Застольных беседах».

«Застольные беседы» организованы в девять книг, каждая из которых содержит десять бесед неравной длины, но все они короткие, кроме последней, в которой их пятнадцать. С другой стороны, девять бесед, а именно четыре из четвертой книги и пять из последней, утрачены, сохранились только их названия. Все книги посвящены Соссию Сенециону, который впервые был консулом в 99 г. н. э.; и поскольку нет упоминания об этом достоинстве, мы можем предположить, что все они были написаны до этого года. Во всех девяти книгах нет ни единого упоминания о каком-либо общественном или личном событии, которое могло бы помочь нам с датировкой. Мы слышим о «годе» должностных лиц греческих игр, о возвращении Плутарха из поездки в Александрию и о свадьбе в его семье, на которой присутствовал Соссий Сенецион, но мы не можем проследить эти нити. Многие дискуссии касаются вина и пирушек; в других круг тем очень широк: от «Что имел в виду Платон, говоря, если он вообще говорил, что Бог занимается геометрией» до «Следует ли убирать со стола после обеда» или «Почему трюфели растут после грома». Довольно много бесед посвящено медицинским темам; в одной из них многообещающая проблема «Могут ли возникать новые болезни и по каким причинам» хорошо аргументирована. Присутствующие врачи демонстрируют полное знание естественной истории, содержащейся в трудах Аристотеля и Теофраста, а миряне, по-видимому, спорят с ними на равных. Почти нет шуток о профессиональных привычках, гонорарах или педантизме, за исключением того, что на одной пирушке врач является хозяином и ставит на стол необычайно хороший обед, в то время как некоторые молодые люди строгих правил доставляют ему массу хлопот, требуя сыра к их сухому хлебу.

В первом диалоге Первой книги поднимается вопрос: «Можно ли обсуждать философию за вином». Ответ, по-видимому, «Почему бы и нет?», но вряд ли кто-либо из философов назвал бы последующие диалоги «философскими». Плутарх любил энергичную схватку, где не давали пощады, «ничего из ненависти, все ради чести», так же сильно, как и Монтень. Но он глубоко переживал вопросы, стоящие между стоиками и эпикурейцами — двумя школами, которые имели значение. Веря в Провидение, доброе и частное, которое он связывал с Аполлоном Дельфийским, он одинаково не любил эпикурейца, который презирал Провидение, и стоика, который принижал его своим педантизмом и противоречиями. Он не допустил бы сцены за вином. Даже в дневных диалогах, представленных здесь, циник Планетиад искусно выпроваживается до того, как возникнут неприятности, а «Эпикур» удаляется до того, как начнется описанная дискуссия, оставляя компанию скорее удивленной, чем рассерженной.

Названия пяти утраченных диалогов последней книги (остальные диалоги которой посвящены литературным темам) любопытны. Три из них связаны с музыкой; и я должен получить разрешение тех, кто любезно помог мне здесь, сказать, что вокруг греческой музыки существует значительная область тусклой полутени. Другой поднимает вопрос, обсуждаемый в «О лике» и решенный там на основе Аристотеля и Посидония, касающийся затмений солнца и луны. Еще один посвящен проблеме «Является ли общее число звезд более вероятно четным, чем нечетным». Собеседники (ибо сохранился фрагмент) прекрасно осознают, что игра в «чет-нечет» в таком масштабе может показаться детской. Это не обязательно так, если бы подход был таким, как в «Псаммите» Архимеда (тем лучше, если на его дорийском диалекте); тогда он содержал бы несколько длинных чисел и жестких рассуждений. В одном мы можем быть уверены: если Ламприй, который занимает видное место в Девятой книге, принимал участие, он был готов с принятым мнением, сформулированным на месте.

М. Бернардакис (который цитирует письмо М. Вессели) сообщает нам, что в парижской рукописи E здесь есть пустой пробел в 2,25 листа, но в старой венской рукописи № 148 (которая содержит только «Застольные беседы») вырезаны три целые страницы, оставляя разрыв между тем, что осталось от шестого диалога, и фрагментом двенадцатого. Прежние издания печатали текст непрерывно, и мы обязаны М. Бернардакису за восстановление фрагмента на его надлежащем месте. Вывод, по-видимому, заключается в том, что венская рукопись здесь является первоисточником, хотя почему фрагмент обрывается там, где он обрывается, неясно. Вероятно, переписчика испугал технический язык, и он либо оставил пустое место, чтобы его заполнил кто-то более опытный, либо так испортил свои листы ошибками и исправлениями, что их лучше было вырезать. Подобная причина предполагается для многих пробелов, оставленных в E, которые встречаются там, где предмет обсуждения сложен.

Около девяноста различных лиц упоминаются по имени как участники «Застольных бесед», и если учесть утраченные произведения, их должно было быть не менее ста. Их можно разделить на группы: Плутарх и его семья — дед, отец, братья, сыновья, зятья — врачи (8), грамматики (5) и так далее. Многие из них появляются вновь в представленных здесь диалогах, и многое можно обрести в отчетливости личности, проследив приведенные ссылки. Аммоний, учитель Плутарха в платоновской философии, предстает как властный человек и мастер в искусстве тактичной организации дебатов. Теон («Наш товарищ», обращение, данное еще полудюжине других), которого следует отличать от «Теона-грамматика», — близкий и очень доверенный друг семьи. Римских имен появляется очень мало, но Соссий Сенецион, Местрий Флор и один-два других, должно быть, были близкими людьми.

Ни один из разговоров в «Застольных беседах» не касается тем, которые интересовали Плутарха, когда он писал «Жизнеописания»: изучение характера в бурные времена, реакции обстоятельств на характер и характера на обстоятельства, неразрешимой проблемы, которая всегда разрешается сама собой, — «Добродетели» с одной стороны и «Судьбы» с другой, определяющих успех. Подробное введение к «О даймоне Сократа», поставленное рядом с введением к «Жизнеописанию Перикла», показывает, что автор хотел перейти от тем, которые были хороши для разговоров за вином в часы досуга, к другим, более мужественного толка. Наиболее удобная гипотеза заключалась бы в том, что успех «Застольных бесед» подсказал автору попробовать свои силы в более сложных диалогах, и что еще позже он остановился на «Жизнеописаниях» в духе не историка, а художника, заполняющего свой холст темами, вдохновленными этим великим искусством — Добродетелью. Утраченное «Жизнеописание Эпаминонда», его любимого героя, рассказало бы нам многое о самом художнике. Плутарх не имел обыкновения подводить итоги в таких блестящих очерках характеров, которые выделяются у других историков: это было сделано для Эпаминонда, в широких и щедрых чертах, сэром Уолтером Рэли, а до него, не менее щедро, Монтенем; и много материала можно найти разбросанным среди других «Жизнеописаний» Плутарха.

Такую гипотезу можно высказать только в самых общих чертах, ибо ни одна дата не охватывает все «Жизнеописания» или все «Диалоги», и некоторые факты озадачивают. Во «Втором пифийском диалоге» Диогениан предстает как очень молодой человек и представлен как сын отца, известного компании; а Диогениан из Пергама участвует в нескольких «Застольных беседах», но нет упоминания о сыне, достаточно взрослом, чтобы его привели с собой. С другой стороны, Боэт в том же диалоге «на пути в лагерь эпикурейцев»; в одной из «Застольных бесед» он просто «эпикуреец». В последней книге «Застольных бесед» появляются сыновья Теона, но мы не слышим о нем в другом месте как об отце взрослых сыновей.

Диалог «О лике, видимом на диске Луны» уникален тем, что показывает интерес, проявлявшийся людьми с хорошим общим образованием к научным предметам в первом веке нашей эры, и как свидетельство того уровня, которого достигли тогда естественные науки. Профессиональную науку можно назвать почти ограниченной областью математика и его собратьев. Естественная история была частью общего багажа «философов», и не было идеи «покорения природы» для облегчения человеческого удела, если только не инженером или врачом. При этих ограничениях прогресс может показаться некоторым современным читателям удивительно большим, и хороший пример можно найти в очень точных знаниях Гиппарха и Птолемея о тонких явлениях движения Луны. Нас искушает вопрос: если бы греки не решили эти проблемы, за которые не брался научно ни один другой древний народ, были бы они решены до сих пор? Переходя к более скромному вопросу: если бы свойства конических сечений не были открыты Аполлонием и его предшественниками, стояли бы они на своем месте, вероятно, скромном, в современной учебной программе, и могли бы тем временем развиваться механические искусства без них? А конические сечения — простые вещи по сравнению с линиями, поверхностями и телами, определенными раз и навсегда Архимедом. Архимед был математиком по милости Природы и инженером по приказу принца; и сами конические сечения исследовались не из-за практического интереса к конусу, а потому, что они оказались источниками примеров кривых, которые могли облегчить линию исследования, предложенную Платоном с такой поразительной прозорливостью, как промежуточный этап к решению проблемы Аполлона. Конечно, это можно сформулировать только как вопрос — не риторический вопрос — и оставить на коленях богов. Общая тема обсуждается в замечательной работе Д. Рункена «De Graecia artium ac doctrinarum inventrice», вступительной лекции, прочитанной в Лейдене в 1757 году (ровно через тридцать лет после смерти Ньютона).

Несколько строк об ученом, чьим долгим трудам над Плутархом мы так многим обязаны, — это лишь дань уважения ему. Даниэль Виттенбах родился в Берне, где его отец был священником из хорошей швейцарской семьи, в 1746 году. Он учился в Марбурге и Геттингене, переехал в Голландию, занимая профессорские кафедры в Амстердаме, а с 1798 года — в Лейдене. В Голландии он был коллегой и близким другом Валькенара (1715–1785) и Давида Рункена (1723–1798), сам по рождению немец. По их совету он переключился с задуманного издания трудов императора Юлиана на Плутарха. Два советчика не были вполне единодушны, и Виттенбах казался придавленным двумя ношами — Валькенар хотел, чтобы он выпустил окончательное издание какого-то одного произведения, Рункен (который с радостью взялся бы за эту задачу сам, будь он моложе) предпочитал, чтобы он не останавливался, пока не охватит всего Плутарха. В 1772 году он выпустил свой ученый и полный комментарий к «De sera numinum Vindicta». Примерно в это время делегаты Оксфордского издательства стремились выпустить достойное издание великого классика; и в 1788 году Томас Берджесс, член Колледжа Корпус-Кристи, впоследствии епископ Сент-Дейвидса и Солсбери, посетил Голландию и искал знакомства с Виттенбахом, с которым осенью того же года было заключено соглашение. Выпуск томов текста с критическими примечаниями и исправленным латинским переводом начался в 1795 году и продолжался неуклонно до 1797 года; но было много задержек и душевных терзаний по поводу последнего тома, содержащего фрагменты, отправка которого была затруднена состоянием войны и оккупацией Голландии иностранными войсками. Наконец, он был обнаружен в 1800 году в порту Гамбурга и, по-видимому, достиг Оксфорда в том же году. Первые два тома комментария, до страницы 242 C, предшествовали ему в 1798 году и также были опубликованы в 1800 году. Последний том, должно быть, продвигался медленно, ибо он дошел только до 392 D, почти до конца «Е в Дельфах», когда 12 января 1807 года работа была прервана взрывом из-за неосторожного обращения с огнем на барже, груженной порохом. Последствия последовавшего пожара видны в Лейдене по сей день. Катастрофа была несвоевременной для нас, ибо комментарий обрывается как раз перед отрывком, представляющим большой интерес (см. стр. 75). Виттенбах перенес эту беду, которую он графически описал в нескольких письмах, а также те, что были вызваны плохим здоровьем и стесненными средствами, с большим мужеством. Он умер в 1820 году, и последний том комментария был отправлен в Оксфорд и опубликован в 1821 году, за ним последовали два тома «Index Graecitatis» в 1830 году. Он был очень любезным человеком, и письма, которыми он обменивался с Рункеном, обладают большим очарованием чувств и выражений. Оба писали на превосходной латыни; стиль Виттенбаха всегда беглый и живописный, но имеет определенные идиосинкразии, которые могут задержать английского читателя.

Из старых ученых, занимавшихся Плутархом, самым важным был Турнеб (1512–1565). О Ксиландере (В. Хольцман, 1532–1576), который подготовил латинский перевод, легший в основу его собственного комментария, и греческий текст, Виттенбах пишет с большим уважением и симпатией, как и о Рейске (1716–1774), своем современнике, который, однако, не был достаточно оснащен ни в плане материалов, ни в плане критического суждения.

Я хотел бы выразить свое глубокое чувство утраты, понесенной классической филологией в связи с прискорбной кончиной Герберта Ричардса. Я не раз ссылался на его критические заметки к «Моралиям», которые в последнее время появлялись в «Classical Review»: многие тонкости греческой идиоматики не касаются переводчика, но есть несколько весьма ценных предложений и критических замечаний, которые я с уверенностью принял.

Еще более личная утрата, которая непосредственно касается этого тома, — это кончина Ингрэма Байуотера. Он обещал просмотреть его во время прохождения через печать; и его бдительность как куратора, а также его ревность к более строгим традициям науки, помимо его личной доброты, сделали бы это, я знаю, тщательным просмотром. Он не особенно интересовался английским переводом, и его собственная мастерская версия «Поэтики» Аристотеля предваряется чем-то вроде протеста. Не испытывал он и большой симпатии к тому, что называл «Realien». В вопросах реальности жизни никто не обладал более здравым и информированным суждением. К естественным наукам и их представителям он питал искреннее уважение; и, возможно, ни одна из даней его памяти не тронула бы его больше, чем та, что была отдана на страницах «Nature» старым коллегой и другом по дням в Эксетер-колледже. Но он испытывал некоторую робость перед вторжением аргументов, основанных, скажем, на геометрии или музыке, в проблемы языка, и без того достаточно запутанные. Как щедро его благородная библиотека и его собственные запасы мудрости были открыты тем, кто искал их, известно многим, как известно и мне.

Еще одной большой утратой для меня стала кончина преподобного Дэвида Томаса, ректора Гарсингтона в Оксфордшире, математика-ветерана, моего близкого соседа и самого доброго и полезного рецензента на протяжении многих лет.

Я не могу выпустить даже такой небольшой том без слова благодарности за привязанную и пожизненную помощь, полученную от Джона Вордсворта, епископа Солсберийского в 1885–1911 годах. Его собственный непреходящий вклад в светскую науку был сделан в 1874 году и занимает свое место в суждении латинистов. Он всегда брал на себя новые бремена, последним из которых было освоение, для определенных целей дружбы и общественного долга, языка и истории Швеции. Но его огромные запасы книг и знаний всегда были в порядке и всегда были доступны другим. Он часто предварял любое свое мнение словами: «Мой отец высоко ценил» такую-то книгу или такого-то человека; и всегда было полезно вспомнить об этом истинном ученом и самом любезном джентльмене старых времен.

Я многим обязан за помощь и советы живущим друзьям, которых я хотел бы поблагодарить, но не могу. Но я должен признать, не в конвенциональном духе, большую заботу, проявленную к этим страницам корректором делегатов издательства, который вник в трудности содержания, а также языка, как мало кто из ученых может проявить терпение.

Стиль Плутарха не получил большого признания у ученых. Он использует слишком много слов, пишет громоздкими предложениями, и слова часто кажутся плохо сформированными. Но у него есть достоинства, которые признают все те, кто много занимался им. Его стиль очень честный; в конце самого длинного предложения всегда обнаруживается, что он сказал нечто стоящее, и что ни одно слово нельзя сократить как пустую болтовню. И он настолько искренен, что часто достигает красноречия, которое горит, возможно, тусклым светом, но которое нельзя полностью потерять ни в каком переводе. Действительно, современные языки иногда имеют преимущество в том, что не обладают аналогами, столь же длинными и сложными, как термины, используемые в оригинале. О первом и лучшем из переводчиков Плутарха Монтень написал мнение, к которому следует добавить, что, по суждению очень способных людей, Амио был ученым с подлинными знаниями и проницательностью, хотя иногда довольствовался пересказом:

«Я по праву, как мне кажется, отдаю пальму первенства Жаку Амио среди всех наших французских писателей, не только за наивность и чистоту языка, в чем он превосходит всех остальных, не за постоянство столь долгого труда, не за глубину его знаний, сумев так удачно развить столь тернистого и закованного автора (ибо что бы мне ни говорили, я ничего не смыслю в греческом, но я вижу смысл, столь хорошо соединенный и поддерживаемый повсюду в его переводе, что он либо определенно понял истинное воображение автора, либо, путем долгого общения, живо посадил в свою душу общее представление о душе Плутарха, и, по крайней мере, не приписал ему ничего, что опровергало бы или отрекало бы его); но, прежде всего, я благодарен ему за то, что он сумел отобрать и выбрать книгу, столь достойную и столь уместную, чтобы преподнести ее в дар своей стране».

С тех пор как это предисловие было написано в начале 1916 года, появилось исследование Плутарха, которое должно быть очень ценным для его читателей, — «De Plutarcho scriptore et philosopho» профессора Дж. Дж. Хартмана из Лейдена. Профессор Хартман — энтузиаст, и его книга охватывает все работы Плутарха, «Моралии» и «Жизнеописания», их отношения друг к другу и к карьере автора. Он придерживается мнения, что «Жизнеописания» были взяты в работу после того, как все или почти все сочинения, включенные в «Моралии», были завершены, а затем появлялись в быстрой последовательности книг. Он отмечает, что многие части «Моралий» указывают на 107 г. н. э.; «Застольные беседы» он относит к несколько более позднему времени. Можно констатировать два вывода, имеющих большое значение, как исходящих от столь серьезного исследователя: христианское учение никогда не доходило до слуха Плутарха (стр. 114 и сл.), и нет никаких намеков на какую-либо склонность к восточной или неоплатонической мысли; Плутарх был лучшим из ныне живущих авторитетов по Платону и его трудам и стремился быть Платоном своего времени (стр. 389, 680 и сл.).

Большой список критических комментариев приложен к общему обзору каждого произведения. Профессор Хартман берет за основу издание Teubner и отдает должное заботе и мастерству М. Бернардакиса (стр. 237 и сл.). Его обычная жалоба заключается в том, что редактору не хватило смелости включить в текст остроумные исправления, которые он упоминает в примечаниях. Я сам чувствовал себя несколько иначе в отношении всех неподтвержденных исправлений, хотя я рад повторить свое чувство большой полезности этого издания, мой долг перед которым выходит далеко за рамки того, что я прямо признал.

CONTENTS

On the Genius of Socrates 1

Three Pythian Dialogues 52

I. On the ‘E’ at Delphi 57

II. Why the Pythia does not now give Oracles in Verse 79

III. On the Cessation of the Oracles 112

On the Instances of Delay in Divine Punishment 171

From the Dialogue ‘On the Soul’ 214

On Superstition 219

Appendix: A Short Discourse of Superstition. By John Smith 236

On the Face which appears on the Orb of the Moon 246

Notes 309

Note on the Myths in Plutarch 313

Note on the Plurality of Worlds and the Five Regular Solids 318

Index 321

О ДАЙМОНЕ СОКРАТА

ВВЕДЕНИЕ

Диалог «О даймоне Сократа», если следовать привычному латинскому названию, в основном представляет собой подробный и живой рассказ о доблестном подвиге — возвращении Кадмеи, или цитадели Фив, предательски захваченной спартанцами с помощью фиванских олигархов двумя годами ранее. Возвращение было осуществлено зимой 379–378 гг. до н. э. группой фиванских патриотов, вернувшихся из изгнания в Афинах под предводительством Пелопида. Дискуссии об истинном значении «даймонического знака» Сократа образуют интерлюдии, которые заполняют часы ожидания и служат для снятия напряжения повествования. Это как если бы Одиссея слышали рассуждающим перед Менелаем внутри Троянского коня о личности Паллады Афины, в то время как Елена бродит снаружи. Нет ничего натянутого или драматического в плохом смысле слова в том, что спекуляция соседствует с действием. Простота и добросовестность собеседников, а также привлекательная личность Эпаминонда исключают подозрение в аффектации. Таким образом, диалог служит двойной цели: он очищает характер ведущих фиванцев, и Пелопида в частности, от привычного пренебрежения Ксенофонта и других; и он очищает интеллектуальный характер беотийцев от упрека, против которого протестует самый блестящий из греческих поэтов, сам сын Фив: «Беотийские свиньи». Ибо главный собеседник по сократическому вопросу — Симмий, присутствует и Кебет, фиванцы, чьи имена навсегда связаны с последними часами афинского Учителя; и история оживляется проблесками в дом Эпаминонда и священными воспоминаниями о пифагорейском братстве.

В начале 382 г. до н. э. спартанцы отправили силы против Олинфа: первый отряд под командованием Эвдамида, второй — под командованием его брата Фебида. Последний задержался под стенами Фив; и, движимый личными амбициями или получив тайные приказы из дома, позволил себе интриговать с олигархическими лидерами, которые, хотя их партия и не была у власти, были достаточно сильны, чтобы быть представленными в совете полемархов Леонтидом, другим (или вторым) был Исмений. Ведомые Леонтидом, спартанцы в один жаркий летний день захватили Кадмею; Леонтид арестовал своего коллегу Исмения и добился того, чтобы на его место полемархом был назначен Архий. Народные лидеры, числом около четырехсот, нашли убежище в Афинах. Спартанцы открестились от действий Фебида, который был оштрафован и смещен, и присвоили их результаты, усилив гарнизон Кадмеи. Спарта назначила комиссию судей из союзных государств для суда над Исмением по расплывчатому обвинению в мидизме; он был осужден и казнен. Из двух полемархов Архий был человеком удовольствий, Леонтид — человеком суровой частной жизни, но беспринципным партийным лидером. Он организовал покушения на жизни беженцев в Афинах, успешные по крайней мере в одном случае — Андроклеида. Среди патриотов Пелопид, который был официально изгнан, был ведущим духом; Эпаминонд, остававшийся дома, воздерживался по веским причинам, которые изложены в ходе диалога (стр. 9). Одним из самых полезных союзников был Филлид; он сам, будучи с визитом в Афинах, предложил это предприятие, но ему удалось сохранить доверие партии, находящейся сейчас у власти в Фивах, и он занимал должность секретаря полемархов.

Эти факты, как предполагается, хорошо известны слушателям Кафесия, брата Эпаминонда, который сам без колебаний присоединился к освободителям, а позже был отправлен в Афины с посольством. Его рассказ о последствиях излагается смешанной компании афинян и фиванцев. Он совершенно ясен и не нуждается в комментариях.

Факты снова изложены Плутархом в его «Жизнеописании Пелопида». «Жизнеописания» были работой его поздних лет; а настоящий диалог, с его более полными деталями и более разнообразной окраской, является более ранней попыткой нарисовать историческую картину, произведением искусства, которое выдержит пристальный осмотр тех, кто любит слушать о добродетели или доблести в действии.

События также описаны Ксенофонтом, который из-за своего обычного лакедемонского и антифиванского предубеждения опускает всякое упоминание о Пелопиде. Тирлуолл предпочел основывать свой рассказ на Плутархе; Грот следует за Ксенофонтом, но с сильным протестом против его ограниченности.

Поведение Спарты оправдывает утверждение, сделанное афинянами в 416 г. до н. э., «что в своих политических сделках она измеряла честь склонностью, а справедливость — целесообразностью» (Фукидид, 5, 105). Самый уничтожающий вердикт по этому поводу выносит сам Ксенофонт, который прерывает свое повествование, чтобы подчеркнуть мораль, что падение и деградация Спарты начались с этого поворотного момента:

«Можно было бы упомянуть много других примеров из греческой и иностранной истории, доказывающих, что боги не упускают из виду виновников нечестивых и злых дел; сейчас я упомяну только рассматриваемый случай. Лакедемоняне, которые поклялись, что оставят города независимыми, а затем захватили Акрополь Фив, были наказаны именно теми, кого они обидели, будучи до этого побежденными никем из ныне живущих. Фиванские граждане, которые ввели их в цитадель и которые хотели, чтобы город был подчинен лакедемонянам, дабы они сами могли пользоваться абсолютной властью, потеряли свое господство, которое семь изгнанников смогли свергнуть».

Эти замечания сделаны в духе греческих трагиков, которые любят выставлять на свет акт или ситуацию гордыни и дерзости как поворотный момент от процветания к краху. Фукидид, как указывает Грот на мастерских страницах, завершающих его пятьдесят шестую главу, выставил циничную несправедливость афинян по отношению к Мелосу в ярком свете, чтобы подготовить своих читателей к катастрофическим последствиям.

Проблема истинной природы «Божественного знака» Сократа представляет большой интерес и некоторую загадочность. Латинское слово «Genius», сопровождающий дух, который делает каждого из нас тем, кто он есть, по сути, его «я», знакомо нам по Горацию:

The Genius, guardian of each child of earth,

Born when we’re born and dying when we die.

(Epist. 2, 2, 187.)

Эта концепция является чисто греческой, и ее можно обильно сопоставить как с Платоном, так и с самим Плутархом и современными ему писателями. Но здесь она действительно применена неверно и, по сути, является неточным переводом, поскольку слово, используемое Платоном и Ксенофонтом, а также Плутархом, неизменно не «даймон», а прилагательное среднего рода, «даймонический, т. е. знак». Отрывки из Платона и Ксенофонта собраны в издании «Апологии» Платона покойного Джеймса Ридделла. Следует заметить, что во всех подлинных произведениях Платона действие Знака является отрицательным и сдерживающим, у Ксенофонта оно иногда положительное и увещевательное. Читателю следует обратиться к статьям о Сократе профессора Генри Джексона в «Британской энциклопедии». Профессор Джексон склонен думать, что доказательства указывают на некоторое ненормальное состояние слуха, и в этом диалоге Плутарха есть выражения, которые, по-видимому, подтверждают такой взгляд. Трактат Апулея «О боге Сократа» (который, как говорит нам св. Августин, он озаглавил бы «О даймоне Сократа», если бы осмелился) говорит нам многое, что представляет интерес о даймонах, но не очень много о самом Сократе. Он, однако, вносит уместное замечание, что Знак, по словам самого Сократа, был не «голосом», а «неким голосом».

Нет никаких указаний на дату написания этого диалога.

Топографических вопросов возникает немного. Кадмея стояла на невысоком холме или плато, поднимающемся с севера на юг на восточной стороне ручья Дирка и достигающем высоты около 200 футов, ныне занятом современным городом. Рыночная площадь находилась к северо-востоку от него, возле реки Исмен. Из семи знаменитых ворот возвращающиеся изгнанники, вероятно, могли войти через Электрические, те самые, которые были атакованы Капанеем в истории Эсхила («Семеро против Фив», 423).

ДИАЛОГ, СОСТОЯВШИЙСЯ В АФИНАХ

|573| Containing an Account of the Return of the Theban Exiles, 379 B.C.

СОБЕСЕДНИКИ

Capheisias, a Theban (brother of Epaminondas), who tells the story of the return.

Timotheus., Athenian

Archidamus., Athenian

The Sons of Archinus., Athenian

Lysitheides., Athenian

Other Friends.

I. Архидам. Я однажды слышал, Кафесий, как художник сказал поразительную вещь о разных людях, приходящих осматривать картины, которую он выразил в сравнении. Зрители без технических знаний, сказал он, подобны тем, кто приветствует большую компанию в массе; другие, обладающие тонким вкусом и любовью к искусству, напоминают тех, у кого есть личное слово для всех приходящих. Первые получают лишь общий вид работ перед ними, который никогда не бывает точным; вторые обсуждают каждую вещь критически и в деталях, и ни один момент исполнения, хороший или плохой, не ускользает от осмотра и замечания. Теперь я думаю, что точно так же обстоит дело с действиями реальной жизни. Более тупые умы довольствуются тем, что узнают из истории краткий отчет о том, что произошло и каков был исход; любители того, что достойно и прекрасно, получают более острое наслаждение, слыша все подробности выступлений, вдохновленных этим великим Искусством Добродетели. На фактический результат Фортуна имеет большое влияние; но тот, кто вникает в причины и детали, видит Добродетель в противоречии с обстоятельствами, акты рациональной смелости, совершенные перед лицом опасности, и расчет, встречающий возможность и страсть. Считайте, что мы принадлежим ко второму классу. Начните с самого начала предприятия и дайте нам все инциденты и все речи, которые, несомненно, были произнесены в вашем присутствии; и поверьте, что я не раздумывая отправился бы в Фивы специально, чтобы услышать эту историю, если бы афиняне уже не начали считать меня слишком большим беотийцем.

Кафесий. Действительно, Архидам, раз уж вы так любезны, что настаиваете на всей истории, моим долгом было бы сделать ее, как говорит Пиндар, «призывом перед всеми делами», чтобы прийти сюда и рассказать ее; но поскольку мы приехали сюда с посольством и нам нечего делать, пока мы не получим ответы народа, я чувствую, что любая неохота или смущение с моей стороны по отношению к столь доброму и хорошему другу могли бы легко пробудить старый упрек беотийцам, что они ненавидят дискуссии. Он уже угасал благодаря вашему Сократу; но наша собственная забота о Лисиде, блаженной памяти, показала нам истинных энтузиастов. Но посмотрите, кто у нас присутствует: удобно ли им слушать столь длинную историю и столько речей? Повествование не короткое, раз уж вы сами велели мне включить речи.

Архидам. Ты не знаешь этих друзей, Кафесий? Нет, но должен был бы знать; это сыновья достойных отцов, которые были добрыми друзьями твоего народа. Это Лиситид, племянник Фрасибула; это Тимофей, сын Конона; это сыновья Архина; остальные — все из нашего братства; так что твой рассказ найдет дружелюбную и сочувствующую аудиторию.

Кафесий. Это хорошо. Но с чего, по-твоему, мне лучше всего начать, учитывая то, что вы уже знаете?

Архидам. Мы довольно хорошо знаем, Кафесий, как обстояли дела в Фивах до возвращения изгнанников. Мы слышали в Афинах, как Архий и Леонтид убедили Фебида захватить Кадмею во время перемирия; как они изгнали одних граждан и запугали других, и захватили власть для себя вопреки закону. Мы были здесь личными гостями Мелона и Пелопида и постоянно находились в их обществе, пока они были в изгнании. Опять же, мы слышали, как лакедемоняне оштрафовали Фебида за захват Кадмеи, отстранили его от командования против Олинфа, а затем заменили его в Фивах Лисаноридом и двумя другими, и держали в цитадели более сильный гарнизон, чем прежде. Мы также знали, как Исмений принял недостойную смерть, поскольку сразу после его суда Горгид написал обо всем этом в письме изгнанникам, находившимся здесь. Таким образом, тебе остается рассказать нам о самом возвращении наших друзей и захвате тиранов.

II. Кафесий. Что ж, Архидам, в те дни все мы, кто был причастен к движению, имели обыкновение собираться для совещаний, когда это было необходимо, в доме Симмия, который поправлялся после раны в ноге; мы делали вид, что проводим время в философских беседах, в которые, для отвода глаз, часто вовлекали Архия и Леонтида, людей, не совсем чуждых таким дискуссиям. Ибо Симмий много времени провел за границей, странствовал среди людей других земель и незадолго до этого вернулся в Фивы, полный всяческих историй и диковинных рассказов. Этими историями Архий любил наслаждаться, когда ему случалось иметь досуг, садясь вместе с молодыми людьми и предпочитая, чтобы мы проводили время в разговорах, а не занимались их делами. В тот день, когда изгнанники должны были достичь стен в сумерках, оттуда пришел человек, посланный Фереником, не известный никому из нашей партии, кроме Харона; он принялся объяснять, что младшие изгнанники, числом двенадцать, взяли гончих, чтобы охотиться в окрестностях Киферона, намереваясь добраться до Фив к вечеру. Он был послан, сказал он, заранее, чтобы сообщить нам об этом и узнать, кто предоставит дом для их укрытия по прибытии, чтобы они могли получить известие и направиться прямо туда. Пока мы ломали над этим голову, Харон согласился предоставить свой собственный дом. Поэтому человек решил вернуться к изгнанникам так быстро, как только мог.

III. Здесь прорицатель Феокрит крепко сжал мою руку и, глядя на Харона, который шел впереди, сказал: «Этот человек не философ, Кафесий; он не получил никакой необычайной подготовки, как твой брат Эпаминонд; однако ты видишь, как он естественно влечется законами к более благородному пути, добровольно идя навстречу величайшей опасности ради нашей страны. В то время как Эпаминонд, который утверждает, что был обучен добродетели выше всех беотийцев, вял и лишен духа; какая еще представится ему возможность лучше этой, чтобы пустить в ход свои прекрасные дарования и подготовку?» Я сказал: «Не так быстро, нетерпеливый Феокрит! Мы выполняем то, что сами решили; но Эпаминонд, не сумев убедить нас отказаться от плана, как, по его мнению, было бы лучше, естественно сопротивляется, когда его приглашают к действию, которое ему не нравится и которое он не одобряет. Предположим, врач взялся бы вылечить болезнь без использования ножа или огня: по моему мнению, ты поступил бы несправедливо, если бы заставил его резать или прижигать. Что ж, мой брат, как ты знаешь, не хочет, чтобы хоть один гражданин погиб без суда, но он стремится работать с теми, кто желает освободить город от внутреннего кровопролития и резни. Однако, поскольку ему не удается убедить большинство, и поскольку мы встали на этот путь, он просит вас позволить ему остаться в стороне, чистым и невиновным в убийстве, и свободным, чтобы высматривать возможности; когда справедливость и целесообразность встретятся, он нанесет удар. Он чувствует, что, как только работа начнется, не будет никаких ограничений; возможно, Ференик и Пелопид направят свой удар против величайших преступников, но Эвмолпид и Самид, люди огня и страсти, когда ночь даст им власть в руки, не вложат мечи в ножны, пока не наполнят город убийствами от края до края и не расправятся со многими из наших ведущих людей».

IV. Пока я так беседовал с Феокритом, Галаксидор пытался нас остановить; Архий был рядом, а также спартанец Лисанорид, оба быстро шли из Кадмеи, по-видимому, к той же точке, что и мы. Поэтому мы прервались; Архий позвал Феокрита и потянул его к Лисанориду; затем он долго говорил с ними в стороне, немного изменив направление к Амфиону. Таким образом, мы были в агонии: дошел ли до них какой-то намек или информация, о чем они расспрашивали Феокрита? Тем временем Филлид, которого ты знаешь, Архидам, и который в то время служил писцом у Архия и полемархов, и знал об ожидаемом прибытии изгнанников, будучи посвященным в наш замысел, сжал мою руку, как он имел обыкновение делать, и продолжал шутливый разговор для всеобщего блага о гимнасиях и борьбе; затем, отведя меня на некоторое расстояние от остальных, он начал расспрашивать меня об изгнанниках и о том, придерживаются ли они своего дня. Когда я сказал, что да, он продолжил: «Тогда я поступил правильно, подготовив на сегодня пир, на котором я намерен угощать Архия и выдать его им в руки, когда он будет под хмельком». «Лучше, чем правильно, Филлид!» — сказал я; «и постарайся собрать всех или как можно больше наших врагов в одном месте». «Это нелегко», — сказал он, — «даже невозможно; ибо Архий, ожидая, что некая дама высокого ранга придет туда встретиться с ним, не хочет, чтобы Леонтид присутствовал. Поэтому мы должны распределить их по разным домам. Если Архий и Леонтид будут схвачены, я думаю, что остальные либо уйдут, либо останутся спокойными, радуясь возможности ухватиться за любое предложение безопасности». «Мы так и сделаем», — сказал я, — «но о чем может говорить Феокрит с этими людьми?» «Я не могу ответить ясно или со знанием дела», — сказал Филлид, — «но я слышал, как упоминались знамения и пророчества, гибельные для Спарты». [Тем временем Феокрит вернулся к нам, и] Фейдолай из Галиарта подошел и сказал: «Симмий хочет, чтобы вы немного подождали здесь. Он заперся с Леонтидом, ходатайствуя за Амфитея, чтобы, если возможно, заменить ему смертный приговор изгнанием».

V. «Тот самый человек!» — сказал Феокрит. «Ты мог бы прийти специально, ибо я жаждал услышать, каковы были открытия и каков был общий вид гробницы Алкмены в вашей стране, когда ее открыли, если ты действительно присутствовал сам, когда Агесилай послал и перевез останки в Спарту». Фейдолай ответил: «Я не присутствовал; и я был раздосадован и возмущен на своих сограждан за то, что они оставили меня в стороне. Однако никаких следов тела не было найдено, только медный браслет, не большой, и два глиняных сосуда, содержащих землю, которая стала твердой, как камень. Над гробницей лежала медная пластина со множеством букв, удивительных своей глубокой древностью; они не давали никакого понятного смысла, хотя и проступали ясно для глаз, когда медь была вымыта. Знаки были своеобразного и варварского типа, наиболее близко напоминающие египетские; и Агесилай, соответственно, как говорили, послал копии царю Египта, прося его показать их жрецам, в надежде, что они их поймут. Однако Симмий, возможно, может что-то рассказать вам обо всем этом, так как он в то время был в Египте, и философия часто приводила его в общество жрецов. Но жители Галиарта верят, что сильный неурожай и наступление озера не были случайностью, а были гневным посещением за то, что они позволили вскрыть гробницу». После короткой паузы Феокрит продолжил: «Но и сами лакедемоняне не свободны от гнева небес, как показывают знамения, о которых Лисанорид недавно совещался с нами. Он сейчас отправляется в Галиарт, чтобы снова засыпать гробницу и совершить возлияния Алкмене и Алею, конечно, в соответствии с каким-то оракулом, не зная, кто такой Алей. Когда он вернется оттуда, он намерен исследовать гробницу Дирки, которая неизвестна фиванцам, кроме тех, кто действовал в качестве гиппархов. Уходящий магистрат берет своего преемника в должности, без присутствия кого-либо еще, и показывает ее ему ночью; они совершают определенные бездымные обряды над гробницей, тщательно стирают все следы и уходят под покровом темноты разными путями. И много шансов, я думаю, у них будет найти ее, Фейдолай! Ибо большинство тех, кто законно служил гиппархами, сейчас в изгнании; я мог бы сказать все, кроме Горгида и Платона, которых они слишком боятся, чтобы подвергать допросу. Но нынешние магистраты получают копье и печать в Кадмее и не знают абсолютно ничего».

VI. Пока Феокрит говорил это, Леонтид выходил со своими друзьями. Мы вошли и начали выражать свое почтение Симмию, который сидел на кушетке, потерпев неудачу в своей просьбе, я думаю, ибо он казался погруженным в мысли и очень раздраженным. Внимательно посмотрев на всех нас, «Геракл!» — сказал он, — «какие дикие варварские нравы! Как прав, и более чем прав, был старый Фалес, когда вернулся домой после долгого отсутствия за границей, и друзья спросили, каково его самое редкое открытие: “Престарелый тиран”, — сказал он! Ибо каждый, даже если он не был лично обижен, испытывает отвращение к простому угнетению и суровости, и поэтому является врагом беззаконных безответственных династий. Что ж, Бог позаботится об этом, возможно; теперь, Кафесий, насчет твоего новоприбывшего, ты знаешь, кто он?» «Я не знаю», — сказал я, — «кого ты имеешь в виду». «И все же Леонтид говорит нам», — сказал он, — «что человек был замечен у гробницы Лисия, встающий, чтобы уйти, когда ночь закончилась. Его свита и снаряжение были величественны. Он заночевал там на грубой постели, ибо были видны кучи авраамова дерева и тамариска, а также остатки сожженных жертв и возлияний молока. На рассвете он спросил тех, кто встретился ему, найдет ли он сыновей Полимна в стране». «Но кто может быть этот чужестранец?» — сказал я; «из того, что ты нам рассказываешь, это должен быть какой-то необыкновенный человек, а не частное лицо».

VII. «Конечно, нет», — сказал Фейдолай. «Однако, когда он придет, мы позаботимся о его приеме. Теперь, что касается тех знаков, Симмий, над которыми мы ломали голову только что. Если ты знаешь больше, чем мы, расскажи нам; ибо говорят, что египетские жрецы разобрали буквы на пластине, которую Агесилай забрал у нас, когда вскрыл гробницу Алкмены». Симмий сразу вспомнил. «Я ничего не знаю об этой пластине, Фейдолай», — сказал он, — «но спартанец Агенорид привез ряд знаков от Агесилая в Мемфис, к пророку Хонуфису, у которого Платон, я и Хеллопион из Пепарета гостили, чтобы вместе наслаждаться философией. Он был послан царем, который желал, чтобы Хонуфис, если он сможет что-то понять из надписи, истолковал и вернул ее быстро. Проведя три дня в уединении, изучая знаки из всех стран в древних книгах, он написал свой ответ царю. Он объяснил нам, что эта надпись предписывает проведение состязания в честь Муз. Знаки принадлежали системе времен правления Протея, той, которую выучил Геракл, сын Амфитриона. Бог в ней направляет и поручает грекам соблюдать время мира и досуга, проводя его в непрерывных философских дебатах, с помощью Муз и Разума, для решения вопросов, касающихся Справедливости, отложив в сторону все оружие. Мы тогда думали, что то, что сказал Хонуфис, было хорошо, и мы думали так еще больше, когда в нашем путешествии из Египта вокруг Карии мы встретили некоторых делийцев, которые умоляли Платона, как геометра, решить задачу, предложенную в таинственном оракуле Бога. Оракул был таков: “Делийцы и другие греки получат передышку от своих нынешних бед, когда удвоят алтарь на Делосе”. Делийцы не могли угадать смысл и, более того, поставили себя в смешное затруднение относительно конструкции алтаря. Они удвоили каждую из четырех сторон и тем самым бессознательно создали твердую фигуру в восемь раз больше оригинала, не зная коэффициента, который должен быть применен к стороне, чтобы удвоить объем. Поэтому они обратились к Платону за помощью в затруднении. Платон, вспоминая египтянина, сказал, что Бог подшучивает над греками из-за их пренебрежения к свободным искусствам, высмеивая наше невежество и повелевая нам заняться геометрией всерьез; что для этого требуется не слабый или близорукий интеллект, а первоклассная подготовка в линейной геометрии, чтобы найти две средние пропорциональные, единственный метод, с помощью которого твердое тело в форме куба может быть удвоено, если все его размеры должны быть увеличены равномерно. Евдокс Книдский, сказал он, или Геликон Кизикский, могли бы решить это для них. Однако, по его мнению, Бог не желал этого; он предписывал всем грекам прекратить войну и смуту и посвятить себя Музам, смягчить свои страсти дискуссиями и математикой и выгодно общаться друг с другом».