«Записки о поздней жизни»

АГОНИЯ ОТЕЛЛО. Приходило ли вам когда-нибудь в голову, каким свидетельством агонии Отелло при убийстве своей несчастной жены была его неэффективная неуклюжесть в процессе — его полуудушение, его полузакалывание её? Тот человек, не способный убить ту женщину сразу, одной рукой на её горле или одним ударом своего кинжала, как он должен был быть замучен, чтобы так схалтурить в своей работе!

Я хотела бы быть с вами и Дороти в Сент-Леонардсе, вместо того чтобы бороться здесь за свою жизнь — средства к существованию, во всяком случае — с Макриди; но это глупо. Он не может коснуться меня сегодня вечером, это одно утешение, ибо я королева Екатерина.

Прощайте, поверьте мне

Всегда ваша с глубочайшим уважением,

Фанни.

[Мне повезло при данных обстоятельствах, что мое представление об отношениях королевы Екатерины с кардиналом Уолси отличалось от представлений одной дамы, которую я видела в этой роли, которая в конце сцены, где он застает её за работой среди своих женщин, любезно дала ему руку. Екатерина Арагонская скорее (хотя и не вероятно) дала бы ему свою ногу.]

Кинг-стрит, пятница, 23-е.

Дорогая Хэл,

...Я слышала очень хорошее резюме речи Д'Израэли от лорда Дакра в тот день, когда обедала у леди Грей, и знаю, почему он сказал, что Кобден похож на Робеспьера. Вот хорошая работа в Париже сейчас! Какие удивительно трудные люди для обучения эти французы! Однако их урок, конечно, будет задаваться им снова и снова, пока они не выучат его. Генри Гревилл получил письмо от Аделаиды позавчера, в котором она говорит, что народ восстал en masse в Риме и, с принцами Боргезе и Корсини во главе, отправился к Квириналу и потребовал от папы, чтобы ни один духовный (он сам, полагаю, исключен) не занимал никакой должности в правительстве, и папа согласился.

Она дала самый комичный отчет о короле Неаполя, который, кажется, во время недавних волнений ходил взад-вперед по своей комнате, ломая руки и обращаясь к фигуре Девы с «Madonna mia! Madonna mia! ma che imbroglio che m'ha fatto quel Vicario del figlio tuo!» Разве это не смешно?

В письме, отправленном сегодня утром, я рассказала вам свое общее впечатление о Макбете Макриди. Оно в целом хорошее — лучше, чем хорошее в частях, — но нигде не очень экстраординарное. Это честное, но не блестящее исполнение роли.

Я не могу поверить, что он намеренно несправедлив к своим коллегам-актерам: но он настолько поглощен собой и своими собственными эффектами, что абсолютно не обращает на них внимания; что, конечно, так же плохо для них, хотя вина его эгоизма должна быть в зависимости от того, является ли он преднамеренным или бессознательным.

Я сыграла первую сцену в леди Макбет довольно хорошо; остальное едва сносно, я думаю. Сценические устройства Макриди разрушили любой возможный эффект моего в банкетной сцене, и его странное поведение беспокоило и отвлекало меня всю пьесу. Ужасное, великое призывание к силам зла, с которого начинается роль леди Макбет, было единственным моим, что было хорошим во всем исполнении.

Дорогая Гарриет, у меня нет времени готовить лекции о Шекспире, и это заставляет меня улыбаться, мрачной, кислой улыбкой, когда вы, сидя спокойно там, в Сент-Леонардсе, предлагаете мне такое дополнение к моей нынешней работе. Я была три с половиной часа на репетиции сегодня; завтра я играю новую роль; сегодня вечером я примеряю все свои новые платья; в субботу я снова буду три часа на репетиции; и, тем временем, я должна учить, чтобы восстановить Офелию и её песни, которые я почти забыла.

Комментарий к Шекспиру заслуживает больше досуга и спокойного размышления, чем я могу теперь уделить ему; даже такой неадекватный, на который я способна, потребовал бы много подготовительного изучения, если бы у меня была способность, которую требует тема, и которую никакое количество досуга или изучения не дало бы мне.... Я была в состоянии жалкого нервного напряжения последние два дня — в ужасе во время всего моего исполнения королевы Екатерины, чтобы не забыть слова, и все же, трудясь сосредоточить всё свое внимание на них, отвлекаясь постоянным возвращением кусочков Дездемоны в мой ум, в которых, как мне казалось, я не была совершенна, а затем кусочков песен Офелии, которые я забыла и пыталась восстановить. Одно лишь опасение необходимости петь эту музыку приводит меня в смертельную тоску, когда бы я ни подумала об этом; короче говоря, совершенный кошмар страха настоящего и будущего, через который я должна была играть каждую ночь, tant bien que mal, но естественно bien plus mal que bien.... Я действительно верю, как мой дорогой немецкий учитель настаивал, что люди могут предотвратить себя от сумасшествия.

ВЕЧНОЕ НАКАЗАНИЕ. Моя дорогая Гарриет, Арнольд верил в вечное проклятие; и те, кто делает это, должны иметь один очень отчаянный уголок в своем уме — который, однако, зарезервированный для нечестивых в следующем мире, должен, я думаю, иногда бросать зловещие отражения на людей и вещи в этом. Тот, кто может постичь эту идею, безусловно, коснулся дна отчаяния. «Lasciate ogni speme voi ch'entrate»; и я не вижу, почему те, кто отчаивается в своих ближних в следующем мире, не должны делать это в этом. Я не могу делать ни того, ни другого — верить в ад в будущем или подготовку к нему здесь.

С сожалением должна сказать, что вчера мистер Эллис, который сидел рядом со мной за обедом у леди Каслри, сказал, что беднейший класс в этой стране скоро будет в худшем положении, чем был до сих пор; и выразил надежду, что пример этого нового восстания в Париже не будет ядовитым для них. Печально думать, как много, как многие страдают; но по манере разговора и поведения тех, кто обеспечен и не страдает, в Англии, мне кажется, как будто состояние бедных должно стать таким, чтобы угрожать им неминуемой опасностью, прежде чем они изменят либо свой способ разговора, либо поведения. Бедные люди все! но богатые беднее всех, ибо у них есть что терять и всего бояться, что является обратным случаем бедных.

Моя лестница в театре беспокоит меня мало, а в артистической я не сижу, что беспокоило бы меня гораздо больше. Репетиция Дездемоны далась мне тяжело, ибо я до смерти боялась Макриди, а ужас самой пьесы так овладел мною, что в конце я едва могла стоять от дрожи или говорить от рыданий; и Макриди, казалось, был вполне смягчен моим состоянием и пообещал не ломать мне мизинец снова, если сможет об этом помнить. Он опускает полог кровати, прежде чем задушить меня, и, поскольку драпировка скрывает убийственную борьбу, ему вовсе не нужно накрывать мою голову, так что я надеюсь остаться в живых.

Пожалуйста, передай дорогой Дороти, что мисс —— заходила сюда позавчера и оставила мне песни мисс Б——. Они сложны, выходят за рамки понимания и исполнения кого-либо, кроме очень хорошего музыканта; в них виден подлинный талант и вкус, проникнутый вдохновением великих мастеров, Генделя и Бетховена. Единственная из них, которую я могла бы спеть, — это единственная, которая хоть сколько-нибудь обыденна, «The Bonnet Blue»; остальные выше моих сил, но я попрошу сестру спеть их для меня. Они весьма примечательны как сочинения столь молодой женщины. Написала ли она слова, так же как и музыку к «The Spirit of Delight»? [Музыкальные сочинения, о которых здесь идет речь, принадлежали мисс Лоре Баркер, впоследствии миссис Том Тейлор, члену необычайно одаренной семьи, чей отец и сестры были прирожденными художниками с разнообразными и редкими природными дарованиями, взращенными и развитыми в высшей степени в уединении сельского пастората.] ...

Хоть бы это было «время спать, Хэл», и я была бы задушена и все кончено!

Да благословит тебя Бог, дорогая.

Всегда твоя,

Фанни.

Кинг-стрит, пятница, 28 февраля.

Дорогой Хэл,

...Я справилась с Дездемоной очень хорошо, насколько это касалось моей личной безопасности; ибо, хотя в конце одной из тех ужасных сцен с Отелло я упала на сцену в настоящей истерике, Макриди был более внимателен, чем я ожидала, не сломал мне мизинец снова и не задушил меня по-настоящему в постели. Я сыграла эту роль довольно хорошо и жалею, что ты ее не видела. Я сама была ею сносно довольна, что, как ты знаешь, случается со мной нечасто в отношении моих собственных театральных выступлений...

Вера в Бога, в моем понимании, моя дорогая Хэл, подразумевает веру в человека; а разве у нас сейчас нет острой нужды в том и другом? Ты можешь легко представить состояние смятения и возбуждения, в котором находится Лондон из-за этих парижских событий. Повсеместный крик и вопрос: «Какие новости?» Люди бегают из дома в дом, чтобы собрать последние известия. Улицы заполнены кричащими продавцами газет, среди невнятных выкриков которых отчетливо слышны лишь пугающе привлекательные слова: «Революция! Республика! Резня! Кровопролитие!» Гибель пакетбота в ночь на субботу между Кале и Дувром, помимо ужаса самого события, вдвойне огорчительна из-за сильной тревоги в ожидании известий о том, как идут дела.

Это было вчера, дорогая Хэл; но поскольку каждый час приносит известия, противоречащие тем, что были часом ранее, теперь известно, что перевернулась и погибла маленькая лодка, шедшая от берега к пакетботу, а не сам пароход. Генри Гревиль принадлежит к партии террористов и верит худшим из худших слухов: но я только что видела его мать, и леди Шарлотта говорит, что Чарльз почти в восторге от поведения французского народа до сих пор; но ведь никогда нельзя точно знать, как долго может продлиться любая мода, неистовая или умеренная, моральная или материальная, во Франции.

Тем временем положение этой несчастной королевской семьи достойно всякого сострадания, особенно женщин, которые вовлечены в расплату за глупость или порочность мужчин, к которым они принадлежат.

БЕГСТВО КОРОЛЕВСКОЙ СЕМЬИ. Неизвестно, где находится герцогиня де Немур. Ее муж благополучно прибыл сюда с одним из детей; но ни он, ни кто-либо другой не знает, что стало с его женой и двумя другими детьми. О герцогине Орлеанской и ее двух малышах ничего не известно; а леди Норманби написала письмо королеве, сообщив, что Луи-Филипп и королева Франции в безопасности, но, поскольку ее письмо наверняка будет вскрыто, она не могла сказать больше.

Только подумай, принцесса Клементина совершила побег из Франции на борту того же пакетбота, что и ее брат, герцог де Немур, и никто из них не знал, что другой находится на том же судне! Внезапность всей катастрофы заставляет ее казаться каким-то возмутительно невозможным сном. Каким тревожным сном должна казаться жизнь этим королю и королеве, начинающаяся и заканчивающаяся такими национальными потрясениями!...

Я действительно верю, что Макриди не может не быть таким отвратительным, как он есть на сцене. Вчера вечером в «Макбете» он чуть не заставил меня упасть в обморок, раздавив мой сломанный палец, и в качестве извинения лишь хладнокровно заметил, что он действительно не может отвечать за себя в такой сцене и что мне следует носить шину; и поистине, если я буду играть с ним еще много, думаю, мне потребуется несколько шин для нескольких сломанных конечностей. Сегодня утром я три часа репетировала с ним «Гамлета». Я не возражаю против его утомительной дотошности на сцене, ибо, хотя все это направлено на то, чтобы сделать себя единственным объектом всего и вся, он работает очень усердно, он ревностен, добросовестен и трудолюбив в своем долге, что само по себе является достоинством. Но я думаю, это довольно подло (как говорят дети) с его стороны отказываться играть в таких пьесах, как «Король Иоанн», «Много шума из ничего», которые тоже являются его пьесами, чтобы одолжить мне; в то время как я специально изучила для него Дездемону, Офелию и Корделию, роли совсем не моего амплуа, просто чтобы его пьесы могли быть усилены моим именем. Более того, он не постеснялся попросить меня изучить новые роли в пьесах, которые были либо написаны специально только для него, либо сокращены, чтобы соответствовать его особым требованиям. От этого, однако, я отказалась. Все, что принадлежит Шекспиру, я буду играть с ним и для него, потому что все, что принадлежит Шекспиру, достаточно хорошо, и даже слишком хорошо, для меня... У меня будет тошнота от страха, пока я не закончу петь в Офелии завтра вечером.

Всегда твоя,

Фанни.

Кинг-стрит, вторник, 7 марта 1848 года.

Действительно, мой дорогой Хэл, я не была удовлетворена, а глубоко разочарована своим пением в Офелии; но я благодарна сказать, что не пела фальшиво, чего я боялась из-за ужасной нервозности, которую испытывала по этому поводу. Я совершенно не на своем месте в этом персонаже и не могу сделать с ним ничего такого, что не было бы сделано лучше почти любой более молодой женщиной с приятным голосом и тем типом светлой красоты, который невозможно отделить от представления об Офелии.

Я прочитала проповедь Стэнли о святом Петре и очарована ею, и более чем когда-либо поражена сходством, в ее общем духе и даже в фактических отрывках, с книгой моего друга мистера Фернесса. Примечания и комментарии к проповеди — это та часть работы Стэнли, которая показывает больше эрудиции и литературной силы, чем содержал трактат мистера Фернесса, но манера и содержание авторов показывают близкое родство при рассмотрении одних и тех же предметов.

ПРИБЫТИЕ ФРАНЦУЗСКИХ ЭМИГРАНТОВ. Мы здесь переполнены анекдотами о чудесных спасениях французских беглецов. Гизо и мадам де Ливен, его дорогой друг и злой гений, прибыли в Лондон в один и тот же день, проехав из Парижа на одном и том же железнодорожном поезде до Амьена; она с художником Робертсом, выдавая себя за его жену, а Гизо был так замаскирован, что она его не узнала и не поверила лорду Холланду, когда он зашел к ней в субботу и сказал, что Гизо прибыл, как и она, тем же поездом накануне. Отели и частные дома переполнены французами и англичанами, бегущими в панике с другой стороны Ла-Манша. Леди Дафферин, которая во время своего долгого пребывания в Париже завела много французских друзей, проявляет гостеприимство, принимая тридцать человек в своем доме на Брук-стрит.

Чарльз Гревиль показал мне в субботу отличное письмо лорда Кларендона по поводу его королевства [он был лордом-лейтенантом Ирландии в то время] и вероятных и возможных последствий этой французской революции для ваших тихих, упорядоченных, принципиальных соотечественников. Он также показал мне письмо, которое получил от Э—— из Рима, в котором, я думаю, описание папы — это описание человека, сбитого с ног народными требованиями, которым он не может сопротивляться и в то же время оставаться папой — главой священнического римско-католического правительства.

Вчера пришли новости, что Меттерних ушел в отставку. Если это правда, то шаг вперед, который собирается сделать Италия, не должен, дай Бог, быть сделан в крови и насильственных социальных потрясениях. Я молюсь, чтобы эта новость оказалась правдой, ибо это, вероятно, предотвратит революцию огня и меча в Милане и по всей Ломбардии, в которой Пьемонт сочувствовал бы слишком горячо для собственного мира и покоя.

Австрия, таким образом покинутая руководящим гением своей доселе итальянской политики, Меттернихом, возможно, будет колебаться, чтобы навязать свое угрожающее противодействие изменениям, которые она могла бы продать ценой многих жизней, но не предотвратила бы, даже если бы наводнила Италию от края до края войной и опустошением.

Это отступление великих политических сил тьмы перед наступлением свободы в Италии кажется мне личным счастьем. Я невыразимо радуюсь этому. Совсем другое дело во Франции. Это будет другое дело здесь, когда придет наша очередь быть перевернутыми вверх дном или вывернутыми наизнанку.

В Италии народ восстает против иностранной тирании, чтобы избавиться от иностранного господства и получить законное владение правительством своей собственной страны. Во Франции революция против власти прошла, но та, что против собственности, еще впереди. Что касается нас, наше восстание против несправедливой власти закончилось окончательным изгнанием Стюартов; но у нас есть еще несколько деталей этого масштабного дела, которые нужно завершить, и здесь еще будет своего рода революция собственности, в том или ином виде.

Вопиющий грех современной христианской цивилизации, чудовищное неравенство в средствах к существованию, еще будет рассмотрен нами, англичанами, среди которых он более вопиющ, чем где-либо еще на земле.

Это та самая революция, в которой, как мне кажется, нуждается наша социальная система, последняя, которая может быть непосредственно затронута, если не осуществлена, законодательными действиями в отношении владения землей, всей системы собственности на почву, распространения образования и расширения избирательных прав: и, поскольку мы самые богатые и самые бедные люди в мире, поскольку крайности безудержной роскоши и пресмыкающейся нищеты здесь дальше друг от друга, чем где-либо еще на земле, сила должна быть велика — я молю Бога, чтобы она была постепенной, — которая приближает эти противоположные концы социальной шкалы к более гуманной близости.

Я не могу поверить, что какие-либо насильственные потрясения будут сопровождать неизбежные необходимые изменения здесь; ибо, несмотря на эгоистичные страсти как богатых, так и бедных, наш народ боится Бога, больше, я думаю, чем любая другая европейская нация, и признает закон долга; и я верю, что во всех классах достаточно здравого смысла и добрых принципов, чтобы встретить даже радикальные перемены с твердостью и умеренностью.

Благородное политическое тело Англии, безусловно, все еще настолько здорово, крепко и энергично, чтобы пройти через любой кризис для излечения любой местной болезни, любого частичного распада, без опасности для целого; хотя, возможно, не без трудностей и страданий как для классов, так и для отдельных лиц.

Бог превыше всего, и я не верю, что одна из самых христианских наций погибнет в попытке следовать последней из заповедей Христа: «Любите друг друга».

Я болезненно впечатлена тем, что мне постоянно кажется близорукостью умных, мирски мудрых людей, которых я слышу говорящими на эти темы, и глубоким отчаянием тех, кто видит большое облако, надвигающееся на страну. Наша тесная комната и избыточное население делают любое внезапное насильственное политическое движение опасным, возможно; но у меня есть вера в общий здоровый дух нашего народа, их здравый смысл и добрые принципы. У меня такое же восхищение и доверие к нашему национальному характеру, как и к институтам Соединенных Штатов.

Да хранит Бог эту драгоценную Англию в безопасности!...

Всегда искренне твоя,

Фанни.

Кинг-стрит, среда, 8 марта 1848 года.

Мой мизинец оправился от Макриди. Он постепенно становится намного лучше, но он определенно нанес ему травму. Что касается его «смягчения», мне говорят, что он совершенно необычайно любезен и внимателен ко мне...

НАСИЛИЕ МАКРИДИ. Мой друг, который был на «Гамлете» на днях, рассказал мне, что в сцене в спальне с матерью он буквально сбил с ног бедную женщину, которая играла Королеву. Я подумала, что это невероятное преувеличение, и спросила ее потом, правда ли это, и она сказала, что это так верно, что она была в синяках по всей груди от удара, который он ей нанес; что, случайно взяв его за руку в момент, когда он не хотел, чтобы она это делала, он сильно ударил ее и буквально сбил с ног; так что я полагаю, я могу считать «смягчением», что он еще никогда не сбивал с ног меня...

Мы сейчас довольно оживлены в Лондоне с нашими собственными беспорядками — более захватывающий процесс, чем просто чтение о наших соседях через Ла-Манш. Прошлой ночью толпа, в своем игривом шествии по этой улице, разбила мирные окна этого дома. В Трафальгарской площади эти два последних вечера были большие собрания, на которых люди бросали камни и шумели, но это все, что они сделали, по всем рассказам. Они разбили несколько окон, и раздражение и опасения, вызванные их проходом, где бы они ни были, очень велики. Ничего серьезного, однако, еще не произошло; и я полагаю, если можно избежать необходимости вызова военных, ничего серьезного не произойдет. Но если эти беспорядочные собрания будут увеличиваться в числе и частоте, полиции будет недостаточно, чтобы смягчить и разогнать их, и войска придется вызвать, и у нас будет ужасный вред, ибо наши солдаты не будут брататься с лондонской толпой, идея долга — которой у французских солдат или гражданских лиц лишь скудная доля (славы, чести, чего угодно еще, в изобилии) — будучи единственной идеей в голове английского солдата и большинства английских гражданских лиц, слава Богу!

Беспорядки в Глазго были очень серьезными; население этого города, особенно женщины, поразило меня как самое дикое и жестокое на вид, которое я когда-либо видела в этой стране; и я помню, как часто, пока я была там, думала, какой ужасной толпой стал бы низший класс его жителей.

Отставка Меттерниха, о которой я писала тебе вчера, увы, не подтверждена. Я радовалась ей ради той прекрасной Италии и всех ее политических мучеников, прошлых и будущих.

Прощай, да благословит тебя Бог. Я пойду и посмотрю на некоторые из этих наших больших толп. Это должно быть любопытное и интересное зрелище.

Верь мне, всегда твоя,

Фанни.

Кинг-стрит, суббота и воскресенье, 11 и 12 марта 1848 года.

Дорожайший Хэл,

«Польза невзгод», которые, безусловно, часто «сладки», должна помочь примирить нас обоих с нашими собственными печалями и теми, которые иногда труднее переносить, печалями тех, кого мы любим... Я еще не смогла осуществить свое намерение увидеть что-либо из наших больших политических толп; и они теперь начинают стихать, будучи скорее шумом, чем беспорядками в своих демонстрациях, я рада сказать, и поэтому не очень любопытными или интересными с любой точки зрения.

Но в понедельник в Кеннингтоне должно быть очень большое собрание, и Альфред Потоцкий сказал, что возьмет меня туда, но так как я должна играть в тот вечер, я боюсь, было бы едва ли добросовестно рисковать случайным ударом кирпичом, который мог бы вывести меня из строя для моей работы, что является моим долгом, хотя, признаюсь, это большое искушение. Мой друг, граф Потоцкий, молод, высок, силен и активен, но я бы гораздо лучше заплатила полицейскому, чтобы он присмотрел за мной, как я сделала, когда ходила смотреть на пожар, чем зависеть от заботы джентльмена, который чувствовал бы себя стесненным, имея меня на попечении. В конце концов, я, вероятно, откажусь от этого и не пойду...

Мой отец говорит мне, что он окончательно отказался от всякой идеи снова читать, поэтому я набралась смелости попросить его одолжить мне пьесы, из которых он читал, чтобы отметить свои. Экземпляр, который он использовал, — это Ханмер, в шести больших томах кварто, и принадлежит Лейну, художнику, который очень любезно одолжил его мне. Пометки моего отца самые тщательные, но пьесы жестоко принесены в жертву требованиям представления — так же изувечены, я думаю, как они есть для сценического представления. Мой отец выполнил этот неизбежный процесс кромсания с чрезвычайно хорошим суждением и вкусом; но у меня от этого болит сердце, несмотря на все это. Но он был ограничен во времени, и притом нетерпеливо, аудиторией, которая едва ли могла просидеть два часа на своих местах и требовала, чтобы пьесы были сжаты до меры их интеллектуальной способности к терпению.

Однако именно во Дворце ему пришлось сжать или, скорее, заставить пять актов «Цимбелина» в чтение трех четвертей часа: и как он совершил этот подвиг, до сих пор непостижимо для меня...

СТЭНЛИ — ДЖОБЕРТИ. Все достаточно черно и печально, насколько я могу видеть, но, слава Богу, я не могу видеть далеко, и каждый день имеет двадцать четыре часа, и в каждой минуте каждого часа живут бесчисленные семена невидимых событий. Я слышала сегодня очень хорошую проповедь о христианской свободе и читала проповедь Стэнли о святом Павле, которая заставила мое сердце гореть во мне... Я читаю чрезвычайно толстую книгу Джоберти, одного из итальянских реформаторов, набожного и красноречивого католического священника, и она очаровывает меня.

Прощай, дорогая.

Я всегда твоя,

Фанни.

Кинг-стрит, среда, 16-е, 1848 год.

Конечно, вы слышали об убийстве солдата той бедной девушкой в парке. Я не слышала ничего более особенного об этом и не видела газет в последнее время, так что вы, вероятно, знаете об этом больше, чем я. Эмили говорит мне сегодня утром, что были некоторые отличные наблюдения по этому обстоятельству, либо в Examiner, либо в Spectator. Пройдет много времени, прежде чем с женщинами будут справедливо обращаться социальные или гражданские кодексы христианских общин, к которым они принадлежат, еще дольше, прежде чем с ними будут праведно обращаться индивидуумы, к которым они принадлежат; но это не будет вечно. С прогрессом мира придет и эта реформа; хотя я верю, что это будет самое последнее перед тысячелетним царством.

Я надеюсь, что эта бедная несчастная будет рекомендована к милосердию королевы и избежит повешения, если только, как это могло бы быть справедливо возможно, она не предпочтет зависеть от виселицы, чем от нежного милосердия христианского общества — особенно его женщин — по отношению к женщине, которая, будучи соблазненной мужчиной, убила его.

Разве я никогда не рассказывала вам о том несчастном создании в Нью-Йорке, которая была в такой же ситуации, за исключением того, что злодей, которого она ударила ножом, не умер, которая была судима и оправдана, и которая нашла приют в доме Чарльза Седжвика, и которая, когда отчаянный дьявол всех ее прежних страданий овладевал ею, впадала в пароксизмы безумной тоски, во время которых Элизабет [миссис Чарльз Седжвик] сидела рядом с ней и наблюдала за ней, и утешала ее, и пела ей, пока она не падала, истощенная страданием, в сон? Эта бедная женщина напоминала мне няню моих детей...

Я получаю частые жалобы, не только от вас, что я не пишу достаточно подробно о себе. Именно по этой причине я всегда так рада, когда мне задают вопросы, потому что они напоминают мне о том, что мои друзья особенно хотят знать обо мне, когда в противном случае я была бы склонна писать им о том, что интересовало меня, а не о том, что я делала или говорила, и о вещах и людях, которые меня окружают, что я не всегда нахожу интересным.

Вы делаете точно так же; ваши письма очень часто являются дискуссиями по вопросам абстрактных спекуляций, а не известиями о вас самих — ваших делах, бытии или страданиях, — и я не возражала против этого в вас, хотя это доставило мне много хлопот в ответах вам, потому что мне нравится, когда люди идут своим путем во всем; более того, если мне не напоминают вопросами о том, что происходит со мной, это интересует меня так мало, что я, вероятно, забыла бы упомянуть об этом...

Если бы моя вера, дражайший Хэл, зависела от моего знания средств, которыми будут достигнуты результаты, в которые я верю, у меня был бы повод для уныния. Вы полагаете, я воображаю, что внезапное насилие национального потрясения сделает христианами людей, которые таковыми не являются?... Мой ответ на все ваши вопросы о том, как должны быть достигнуты важные изменения к лучшему в общественных делах, в популярных институтах, в правительствах, может быть только — я не знаю. Я верю в них, тем не менее, ибо я верю в закон Божий и в учение Христа о нем, и в очевидно предначертанный прогресс человеческого рода. Истинно то, что учение Христа, правящее в сердце каждого человека, может быть только далекой кульминацией этого прогресса; но когда оно будет так править, все другие «правительства» будут ненужными: но хотя мы еще далеки от этого, мы ближе, чем когда-либо были; и пока это не стало высшим правительством мира, изменения должны происходить постоянно в наших временных и несовершенных институтах, которыми ускоряется движение вперед, с какой скоростью, кто может сказать? Мне кажется, что геологический рост нашей земли был быстрым по сравнению с моральным ростом нашего рода; но так, по-видимому, предначертано. Индивидуальная доброта — это великая сила всего, — общества, организации, комбинации, институты, законы, правительства действуют с поверхности вниз гораздо менее эффективно, чем от корня вверх, и то, что делается, делается.

Сравнительно дешевые формы правления являются одними из самых очевидных и разумных изменений, желательных в Европе; но вы ошибаетесь, если полагаете, что я ищу мгновенные утопии, рожденные из национального шума и путаницы. Но пока любовь к Богу не является достаточно мощным мотивом для народов земли, чтобы заставить их стремиться познать и исполнить Его волю, революция, насилие, резня, страх и страдания, я полагаю, являются шпорами, которые должны подгонять их к улучшению самих себя; и поэтому национальные агонии кажутся мне подобными индивидуальным печалям — диспенсациями, посланными для работы над улучшением.

Фурьеризм был встречен с крайним энтузиазмом в Новой Англии, где были сформированы различные общества по плану предложений Фурье, и это не бедными или низшими классами, а добровольной ассоциацией богатых с бедными в общинах, где все мирские блага были общими, и труд тоже, так глупо справедливо общим, что деликатно воспитанные и высокообразованные женщины по очереди стояли весь день у корыта для стирки, на благо общества, хотя, конечно, не его рубашек.

Я много беседовала в Америке с последователями этой школы, но придерживаюсь мнения, несмотря на их рвение, что никакой такой план социального улучшения не окажется успешным, и что это насильственное бросание себя из сферы, в которой человек находится на шкале цивилизации, — это не то, что нужно, а гораздо скорее полное выполнение наших обязанностей на посту, где каждый из нас стоит и был провиденциально поставлен. Старый английский катехизис христианского обязательства учил нас, что мы должны выполнять свой долг в том состоянии жизни, в которое Богу было угодно нас призвать, — и если бы мы это делали, было бы мало нужды в революциях.

В Америке эти социальные эксперименты были совершенно бескорыстными и предпринятыми ради моральных благих результатов; ибо там, где они были опробованы, не было ни чрезмерного богатства, ни бедности, чтобы предложить их, и отличные и умные люди, таким образом собранные чистым рвением к социальному улучшению, не соглашались и ворчали друг на друга, были настолько совершенно и неудобно неуспешны в своих экспериментах, что вся их схема рухнула и растворилась в старых социальных беспорядках, из которых они думали возвысить себя и других...

Мой дорогой Хэл,

...Я не вижу, почему гораздо большее дробление земли не было бы полезным в Англии. Конечно, если в ответ на пример Америки вы приводите все ее уникальные и выгодные условия, мне нечего сказать; но как насчет Бельгии, Нидерландов, Франции, Швейцарии? где мелкая собственность, по-видимому, приводит к процветанию как земли, так и ее возделывателей. Я не верю, что владение землей долго будет оставаться таким, как здесь, и я не верю, несмотря на воинственные ноты подготовки со всех сторон Континента прямо сейчас, что день больших постоянных армий может длиться гораздо дольше — ни во Франции, ни в Англии, конечно, народ не может согласиться гораздо дольше облагаться налогами, как они есть, для военных целей...

МОЛОДЫЕ АКТЕРЫ. Я рассказывала вам о том, что нашла в театре в Норидже пару молодых людей, чье положение меня очень заинтересовало. Они были очень бедны, но дворяне, и как бы они ни нуждались в деньгах, я не могла предложить их им, поэтому я пообещала поехать в Линн и играть для них, когда бы они ни смогли получить разрешение своего менеджера иметь меня... И в субботу, 18-го, я поеду к миссис Х——, племяннице моего дорогого друга Харнесса, которая живет в семи милях от Линна, и навещу ее, пока буду делать все, что могу для них.

Всегда твоя,

Фанни.

Билни, близ Линна, Норфолк, понедельник, 20 марта 1848 года.

Моя дорожайшая Гарриет,

Я могу быть или не быть очень нервной по случаю моего субботнего чтения в Хайгейте. [Это было первое, которое я когда-либо давала — просто эксперимент, чтобы проверить мои силы для цели; было в маленькой комнате и перед аудиторией, в которой были некоторые из моих близких друзей.] Это, вероятно, будет зависеть от того, буду ли я сносно здорова или нет, но я надеюсь, что не буду раздражать вас, моя дорогая, если вы будете со мной...

Рассказывала ли я вам, что встретила мистера Суинтона у леди Каслри на днях, и что он очень любезно пригласил меня пойти и посмотреть его картины, прежде чем они отправятся на выставку? — так что, возможно, мы сможем увидеть их вместе, когда приедем в город. У меня была заявка от художника на днях, который пишет картину из «Макбета», чтобы попозировать для его Леди для него; и я взялась сделать это, что является обузой, и поэтому очень добродушно с моей стороны... Это место само по себе красивое, хотя местность вокруг него — нет. Погода холодная, дождливая и неудобная, и я буду почти рада вернуться в Лондон и увидеть вас. «Ну, разве это не странно?» как говорит Бенедикт.

Я боюсь, более того, что мое поручение здесь, которое будет стоить мне и хлопот, и денег, не слишком хорошо ответит для бедных людей, которым я хочу служить. Только подумайте, их менеджер заставляет их платить за использование театра по ставке, которая поглотит лучшую часть того, что я могу принести в него для них. Разве это не стыд?... Это довольно глухая часть мира, как я думаю, вы согласитесь, когда я скажу вам, что одного полицейского достаточно для трех приходов, и что его власть чаще всего требуется, чтобы вернуть блуждающую домашнюю птицу. Более того, викарий, который исполняет обязанности как в этом, так и в соседнем приходе за шестьдесят фунтов в год, проповедует против своего покровителя, чья скамья находится непосредственно под кафедрой, обозначая его общим примерным и иллюстративным титулом «заброшенный распутник». Последний, таким образом, смутно обозначенный индивидуум — это вдовец средних лет, возможно, не безупречной морали, но который, как лорд поместья и главный землевладелец в этих краях, считается достаточно благотворительным и добрым, — что, однако, не спасет его, боюсь, — по крайней мере, по мнению его священника. Сельские жители — удивительно невежественные, непросвещенные, неполитические, непоэтичные деревенские жители, но удивительно хорошо обеспеченные, платящие всего три фунта в год за отличные четырехкомнатные коттеджи, имеющие изобилие дешевой и хорошей еды, и различные права общины, и привилегии, которые помогают сделать их комфортными. Это удивительно сонный и тихий род общины и окрестностей, и это красивое место, на краю дикой общины, с прекрасными группами елового леса вокруг него, и живописно окрашенным районом вереска, дрока, ракитника и соснового роста, простирающимся как раз достаточно далеко вокруг территории, чтобы заставить поверить, что находишься в красивой стране.

Поскольку я не слышу больше о нынешней французской революции здесь, я читаю отчет Ламартина («Жирондисты») об их первой. Это как раз как чтение сегодняшней парижской газеты.

Всегда твоя,

Фанни.

Вы будете рады услышать, что, столкнувшись со всяким возможным препятствием и помехой от их любезного менеджера, и будучи заставленными им заплатить десять фунтов за использование театра, труппы, газа и т.д., мои бедные молодые коллеги-актеры, ради которых я приехала сюда, выручили сумму, которая будет огромной помощью для бедных людей, живущих на 2 фунта в неделю. Я была в восторге от того, что смогла послужить им гораздо лучше, чем опасалась. Сравнительные заработки людей заставляют меня размышлять. Я ворчала не мало на свои еженедельные заработки. Теккерей, за ту замечательную книгу, «Ярмарка тщеславия», получает 60 фунтов в месяц; викарий, который проповедовал нам в воскресенье и исполняет обязанности в двух приходах, имеет 60 фунтов в год. Вдумайтесь! Прощай, моя дорогая.

Верь мне, всегда твоя,

Фанни.

Портсмут, среда.

Дорогая Т——,

Какая удивительная эра в истории мира, в которой мы живем! Короли, принцы и властители, летящие в смятении направо и налево, и нация за нацией, встающие, требующие свободы, которую, Бог знает, как мало из них кажутся способными использовать.

Последний месяц в Европе был подобен чтению на одном дыхании самого захватывающего романа, и каждый день, почти каждый час, изобилует событиями, которые по своей внезапности и значимости превосходят все, что было прежде.

Австрийцы не отдадут Италию без борьбы, и я полагаю, что через этот канал будут открыты шлюзы, которые затопят всю Европу кровью.

Разве положение императора России не ужасно в своей исключительности — одинокий деспот цивилизованного мира?

Великое тело Австрийской империи распадается, и все ее части встают как отдельные национальные организмы. Венгрия, Богемия, Польша вновь обретут самостоятельное существование, а король Пруссии, несомненно, станет в будущем главой огромной Германской конфедерации.

Тем временем я уверена, вы порадуетесь тому, что Меттерних ошибался и что «это», как ему было угодно называть нынешнее состояние Европы, даже не «продлилось до конца его дней», как он предрекал.

Наша страна удивительна; я имею в виду эту мою благословенную Англию, принимающую в свои объятия изгнанного министра и низложенного короля Франции, а также ненавистного кронпринца Пруссии с бесстрастным гостеприимством всеобщего прибежища для разоренных монархов.

БЛАГОРОДНЫЙ СКЛАД АНГЛИЧАН В 1848 ГОДУ. Дух и нрав этого английского народа благородны в своей стойкости: несмотря на множество национальных обид, требующих исправления, и бремя, которое необходимо сбросить, долгая привычка к сравнительной свободе, а также врожденный лояльный и консервативный характер нации породили общественные настроения, которые в это время всеобщих потрясений поражают своей взвешенной приверженностью установленному праву и порядку. Единственный из всех престолов Европы, престол нашей превосходной королевы и ее достойного супруга стоит непоколебимо; единственная из всех политических конституций, конституция страны, которой они правят, не находится под угрозой фатального потрясения: посреди падающего доверия и нарушенных финансовых интересов на континенте наши фонды постепенно растут в цене, а наш государственный кредит укрепляется по мере того, как положение дел за рубежом становится все более запутанным и угрожающим.

Ирландия — наше слабое место, и, поскольку мы должны искупить там жестокость, несправедливость и пренебрежение, которые слишком долго продолжались, именно оттуда мы получим свою долю национальных возмездий, совершающихся по всему миру.

Некоторое время назад я видела замечательное письмо лорда Кларендона, который сейчас является лорд-лейтенантом; но хотя до сих пор он управлял своим крайне сложным правительством с большим мастерством, в положении ирландцев так много подлинного зла, что в сочетании с их глупостью, невежеством и порочностью их подстрекателей я не думаю, что лето пройдет без того, чтобы эта несчастная страна вновь не стала ареной анархии и бурного сопротивления власти.

Мой зять вернулся из Рима, и моя сестра последует за ним, как только погода позволит ей пересечь Альпы с детьми. Все его имущество находится во французских фондах, что в наши дни кажется ненадежным вложением...

В Англии у нас будет расширенное избирательное право, меньшая армия, более дешевое правительство, сниженные налоги и некоторая модификация землевладения — перемены, но не революция и, я думаю, не припадки. Этот народ заслуживает свободы, ибо только он, и вы, происходящие от него, показали, что знают, что это значит. Значительные перемены у нас будут, но мудрость и богатство наших средних классов — это черта нашего социального существования, не имеющая аналогов в Европе; это спасение страны. Я знаю, вы ненавидите перекрестное письмо, так что прощайте. Боюсь, эти фантастические французские дураки приведут республиканизм к презрению. Франции, кажется, грозит национальное банкротство, et puis—alors—vous verrez.

Всегда преданная вам,

Ф. А. Б.

Колчестер.

Я приехала сегодня из Ярмута, остановившись там в странной старой гостинице, которая в наши республиканские времена принадлежала судье Брэдшоу; говорят, в одной из ее комнат Кромвель подписал смертный приговор Карлу I, но я думаю, что это ошибка. Однако считается, что он много жил в этом доме, который в то время принадлежал семье Брэдшоу. Дом, впрочем, гораздо более ранней постройки и, несомненно, когда-то был королевской резиденцией; ибо в прекрасной старой дубовой комнате, резные панели которой были черными, как эбеновое дерево, потолок был украшен розами и геральдическими лилиями. Кухня и бар были устроены в старом банкетном зале, необычайно высоком, с очень красивым резным потолком и каменными окнами с переплетами, превосходного стиля и сохранности. Лестница была одним из тех драгоценных, широких, пологих подъемов, по которым почти можно было въехать в карете, с прекрасными тяжелыми дубовыми балясинами; а на верхнем этаже — три просторные комнаты, сделанные из одной, с еще одним искусно вырезанным потолком. Это было действительно самое любопытное и живописное место, а сейчас это гостиница «Звезда» в Ярмуте, которая, несомненно, будет постепенно меняться, модернизироваться и разрушаться, пока и ее оставшиеся прекрасные старые черты, и ее предания не исчезнут — как, в значительной мере, они уже исчезли, ибо, как я сказала ранее, дом несет следы того, что был королевской резиденцией задолго до времен Кромвеля...

Старые английские загородные дома полны причудливых и живописных реликвий былых времен; но я думаю, что иногда существует жестокое безразличие к их сохранению; например, подумайте о жителях Нориджа, позволивших разобрать дом сэра Томаса Брауна, лишив его всей деревянной резьбы, которая, полагаю, была отправлена в Лондон и распродана по кусочкам евреям на Уордор-стрит.

Преданная вам,

Фанни.

Портсмут, пятница, 31 марта 1848 года.

Я не гуляла по прибытии в Портсмут, дорогая Хэл, а обедала. День был очень красивым, и я наслаждалась им столько, сколько позволяло мое прилежное изучение газеты «Таймс».

ДЖОН МИТЧЕЛЛ. Я рада, что вы видели Митчелла, потому что теперь вы можете представить, какой забавный у меня был с ним разговор о цене билетов на мои чтения. [Мистер Митчелл, придворный книготорговец, издатель королевы, распорядитель лож для знати, общий устроитель развлечений и увеселений для модного высшего света Лондона, был моим менеджером и казначеем на протяжении всей моей карьеры публичных чтений в Англии.] При проведении предварительных договоренностей он, на мой взгляд, установил слишком высокие цены, требуя по десять шиллингов. Когда я сказала, что они не стоят и двух и, безусловно, не должны стоить больше пяти, он ответил с большим чувством к британской аристократии, которую боготворил и которую счел уместным в данном случае обозначить, в совокупности, под титулом моего друга лорда Лэнсдауна, что не может и помыслить об оскорблении его, заставив платить всего пять шиллингов за то, чтобы послушать мое чтение. Интересно, почему бедного дорогого лорда Лэнсдауна нельзя попросить заплатить пять шиллингов? Я бы взяла с него, как и со всей мелкой и крупной знати королевства, полкроны и даже немного устыдилась бы того, что они получили за эти деньги. Но вещь стоит столько, сколько за нее дадут, и никто не знает этого лучше мистера Митчелла. Я думаю, любое разумное существо предпочло бы заплатить полкроны, чем честь и славу выложить вдвое большую сумму за двухчасовое чтение — даже в моем исполнении, даже Шекспира. Жаль, что, будучи в личных отношениях с моим менеджером Митчеллом, вы не выразили ему протест по поводу этих нелепых щегольских объявлений. Вы могли бы выразить мою неприязнь к такому позерству и, возможно, сэкономили бы мне несколько шиллингов на розовой, голубой и желтой почтовой бумаге; хотя, право, кажется почти жаль вмешиваться в элегантность бедного Митчелла, который не был бы собой, если бы не был элегантен. Однако я хотела бы, чтобы он не был таковым за мой счет, ибо во мне нет ни капли этого изысканного качества, и я обнаруживаю, что низменное качество скупости растет во мне с каждым днем.

Я уже получила сегодня утром письмо от Генри Гревилла, сообщающего мне результат двух встреч, которые у него были с Митчеллом по поводу чтений; также — что интересует меня гораздо больше, чем мои собственные интересы, — о полном разгроме австрийцев в Милане — ура! — а также о его решении купить дом на Итон-Плейс... Аделаида должна вернуться домой морем, ибо невозможно, чтобы она путешествовала через Францию или Германию, не подвергаясь риску больших неприятностей, если не чего-то худшего. С—— в драгунском полку в Дублине — младший брат Э——...

Всегда ваша,

Фанни.

Баннистерс, вторник, 14-е, 1848 г.

Смерть Листона [выдающегося хирурга] очень потрясла меня, и я чувствовала, что он сам осознавал свое состояние. Я замечала во время нашего общения в последнее время апатичную меланхолию в его манере, обстоятельство, которое сильно озадачивало меня в контрасте с его мощным телосложением, энергичным видом и резкой, бесцеремонной манерой. Думаю, теперь я понимаю и могу посочувствовать определенным выражениям в его последней записке ко мне, которая, когда я ее получила, произвела на меня болезненное и неблагоприятное впечатление. Полагаю, он не верил в будущую жизнь и не сомневаюсь, что в последнее время у него было отчетливое предчувствие собственной неминуемой гибели. Его огромная сила и великолепное физическое сложение, конечно, не наводили на такие мысли людей, которые ничего не знали о его недуге [Листон умер от аневризмы в горле], но когда я видела его в последний раз, он сказал мне, что он гораздо больнее меня; что он отхаркивал кровью и что с ним «все не так»...

ВИЛЬГЕЛЬМ МЕЙСТЕР. Я не могу принять вашу благодарность, моя дорогая Хэл, по поводу «Вильгельма Мейстера»... Я никогда ничего не предлагаю никому; также я не стала бы охотно, когда меня просят, удерживать что-либо от кого-либо. Я полагаю, единственная разница, которую я действительно делаю между своими «друзьями» и своими «ближними», — это разница чистого чувства: я люблю первых и совершенно равнодушна к последним, но я сделала бы для последних столько же, сколько для первых.

Мои пометки в «Вильгельме Мейстере» не будут, как вы ожидаете, «объяснять сами себя», ибо отрывки, которыми я восхищаюсь за их художественную литературную красоту, их острую житейскую мудрость, их глубокую проницательность и благородную правду, так же как и те, что очаровывают меня только своим блестящим исполнением, и те, что вызывают мое полное, всецелое чувство сочувствия, — все они одинаково отмечены одной прямой линией на полях текста. Думаю, однако, вы различите то, с чем я согласна, от того, чем я только восхищаюсь. Это удивительная книга, и ее самая поразительная черта для меня — это ее абсолютная моральная, бесстрастная беспристрастность. Внешняя прелесть материальной вселенной, внутренняя уродливость человеческой природы в ее различных искажениях; мудрость и глупость человеческих целей и способы их достижения; страсти чувств, привязанности сердца, стремления души; тонкие метафизические опыты трансцендентальных религиозных деятелей; получувственное, внешнее благочестие полуидолопоклоннического католицизма; великое и малое, поверхностное и глубокое в человечестве на этой стадии его действия и развития — все это изображено с самым совершенным кажущимся безразличием чувства, в сочетании с самой совершенной точностью наблюдения. Он не защищает никакого дела человека или вещи, и отсутствие всякого проявления человеческого сочувствия очень болезненно для меня в его книге. Только потому, что Бог представлен как Существо совершенной любви, мы можем вынести мысль о Нем как также Существе совершенного знания. Гете, как я, кажется, говорила вам, всегда напоминает мне Ариэля, существо, чья природа — сверхчеловеческая благодаря силе и знанию различных видов — является недочеловеческой в других отношениях (любовь и способность к сочувствию) и поэтому была подчинена более благородной моральной природе Просперо. Деятельность кажется единственным принципом, который отстаивает Гете, деятельность и серьезность — особенно в самосовершенствовании, — и в этом последнем качестве, которое он возвышенно отстаивает, я нахожу единственный утешительный элемент в его удивительных произведениях. Он нечеловечен, а не сверхчеловечен.

Да благословит вас Бог. Прощайте.

Всегда ваша,

Фанни.

Кинг-стрит, Сент-Джеймс, пятница, 17-е.

Моя дорогая Хэл,

Я не могу планировать поездку в Дублин так далеко вперед, как 22 мая, ибо к тому времени Дублин может быть поглощен «Молодой Ирландией».

Ваша теория о том, что я читаю изящные отрывки из Шекспира, очень красива, но абсолютно не соответствует моей цели... Все, что является просто особенно красивым, старательно вырезано в моей версии для чтения, чтобы сохранить скелет истории; потому что аудитория, к которой я буду обращаться, не знакома с пьесами, и то, что им нужно, — это как можно больше волнения от драматического представления, которое можно получить, не входя в двери театра...

Вы забываете, какому количеству людей Лэмбы и Буллоки дают свои имена; Хог, который, кстати, пишется Hogge, отнюдь не имеет превосходства в этой чести.

Я видела леди Лэнсдаун на днях, которая сказала, что министры крайне обеспокоены Ирландией и что демонстрации в связи с днем Святого Патрика держали их в состоянии большой тревоги. Лорд Лэнсдаун сейчас довольно здоров, но был совсем болен; а лорд Джон Рассел так болен и измотан, что говорят, он будет вынужден уйти в отставку: в этом случае, я полагаю, лорд Лэнсдаун стал бы премьером. Положение людей во главе правительств в этот год благодати, безусловно, не вызывает зависти. Дизраэли сказал вчера вечером, что не понимает, почему Дублин не должен быть сожжен дотла; что он может понять пользу Лондона или даже Парижа, но что польза Дублина — это загадка. Я предположила, что это источник и родник стаута Гиннесса, но не думаю, что он счел даже это достаточным raison d'être для вашей беспокойной столицы, или портер — эквивалентом десяти праведников, которые могли бы спасти город.

КОМИЧЕСКАЯ ИСТОРИЯ ДЛЯ ТЕККЕРЕЯ. Теккерей рассказывает комическую историю о том, как получил письмо от своего тестя из Парижа, настоятельно призывающего его всеми силами отправить туда свою дочь и, более того, поехать самому, ибо ужасные беспорядки в Англии, особенно те, что в Лондоне, на Трафальгар-сквер, Кеннингтоне и т. д., должны, конечно, сделать ее крайне нежелательным местом жительства; и что они нашли бы Париж гораздо более безопасным и тихим: что напоминает мне столь же искренние мольбы моих дорогих американских друзей о том, чтобы я поспешила забрать свои жалкие гроши из опасного попечительства Банка Англии и как можно скорее перевела их на безопасное хранение в американские ценные бумаги!

Я довольно много выходила в свет в течение последних трех недель и намерена продолжать это делать, пока я в Лондоне, отчасти потому, что, собираясь уезжать, я хочу увидеть как можно больше его приятного и замечательного общества, а отчасти и из соображений политики, хотя я ненавижу ее почти так же, как сэр Эндрю Эгьючик. Я намерена читать в Лондоне, прежде чем уеду, и многие из моих знакомых дам и джентльменов придут и послушают меня, при условии, что я не дам им времени забыть о моем существовании, а буду напоминать им о себе, должным образом появляясь среди них. «С глаз долой — из сердца вон» — это неизбежно девиз всех обществ, и соображения выгоды чаще, чем удовольствия, побуждают наших художников и литераторов проявлять себя в мире, чтобы не быть забытыми им. И, действительно, это не просто расчет тех, кто ожидает какой-либо выгоды от общества; сами охотники за удовольствиями обнаруживают, что они не должны быть выброшены, или удалиться хоть на мгновение, или исчезнуть под поверхностью хоть на миг, ибо если они это сделают, безумный прилив накроет их, и их не будут ни просить, ни искать, ни звать, ни вспоминать. «Qui quitte sa place la perd», и нет ничего легче, чем быть забытым...

Помимо всего этого, теперь, когда мое отъезд из Англии приближается, я чувствую, как будто я слишком мало наслаждалась и извлекала пользу из общения со всеми умными людьми, среди которых я живу и чьим разговором, вы знаете, я получаю значительное удовольствие. Я начинаю теперь, слушая, как вчера вечером, Дизраэли, Милнса и Карлайла, и художника Э——, мистера Суинтона, вспоминать, что это яркие огни в одном из самых ярких интеллектуальных центров Европы и что я нахожусь в их сфере лишь на время...

Я заходила к Милманам вчера и застала там миссис Остин, которую слушала, почти не переводя дыхания, целый час. Она только что вернулась из Парижа, где жила со всеми ведущими политическими деятелями того времени, и говорит, что чувствует себя так, будто смотрела на поле битвы, усеянное ее знакомыми. Ее рассказ обо всем, что происходит, очень интересен, зная, как она знает всех главных действующих лиц и страдальцев в этих событиях, лично и близко.

Сегодня сообщают, что Банк Франции приостановил платежи. Разорение Ротшильдов — это неправда, хотя они несут большие убытки из-за этих катастроф. Временное правительство очень мудро и остроумно придумало, как средство сбора денег, ввести налог в шестьсот франков в год на каждого, кто держит более одного слуги! Может ли глупость зайти дальше этого?

Генри Гревилл показал мне вчера письмо, которое он получил из Парижа от графа Палена, в котором говорится, что, хотя гильотина еще не установлена, царство террора фактически началось; ибо трусливый страх, который держал всю нацию в трепете перед горсткой карманников, нельзя описать иначе.

Я очень обеспокоена состоянием Э——, которое, как я полагаю, полностью вложено во французские фонды. Вся собственность там должна быть в ужасной опасности, боюсь.

Леди Г—— Ф—— ездила в Клермонт два дня назад и говорит, что поведение Луи-Филиппа — это поведение слуги, потерявшего место. Она не добавила: «Pas de bonne maison»...

Всегда ваша,

Фанни.

ДЕНЬ СПЕЦИАЛЬНЫХ КОНСТЕБЛЕЙ В 1848 ГОДУ. [В знаменитый день 10 апреля, день великого чартистского митинга, я ехала из Кинг-стрит к Вестминстерскому мосту утром, до того как состоялась массовая демонстрация; и хотя магазины были закрыты, а улицы пусты, все было совершенно тихо и спокойно, и ничто не указывало на политические беспокойства, которыми угрожали городу — страх перед которыми заставил людей, вплоть до Риджентс-парка от зданий парламента, упаковывать свои ценности и серебро и т. д. и готовиться к немедленному бегству из Лондона. Вечером мои друзья едва могли поверить моему мирному продвижению по Уайтхоллу, и я услышала два поразительных инцидента среди мелких событий дня: что принц Луи Наполеон записался в специальные констебли для сохранения мира и порядка; и что М. Гизо, стоя там, где люди всех сословий, от денди до возчиков, стекались, чтобы принять ту же службу общественного сохранения, восклицал со слезами на глазах: «О, le brave peuple! le brave peuple!» — контраст, безусловно, с его парижскими баррикадниками.

Летом 1848 года я вернулась в Америку, где моя огромная удача в успехе моих публичных чтений вскоре позволила мне осуществить мою давнюю мечту о покупке небольшого коттеджа и нескольких акров земли в прекрасных и любимых окрестностях Ленокса.]