«Мятежные женщины»

Мятежные женщины

ЭВЕЛИН ШАРП

NEW YORK

JOHN LANE COMPANY

MCMX

Copyright, 1910

By John Lane Company

Some of these sketches have appeared in

the Manchester Guardian, the Daily

Chronicle, and Votes for Women.

Contents

Page I. The Women at the Gate7 II. To Prison while the Sun Shines20 III. Shaking Hands with the Middle Ages27 IV. Filling the War Chest41 V. The Conversion of Penelope's Mother51 VI. At a Street Corner59 VII. The Crank of all the Ages68 VIII. Patrolling the Gutter75 IX. The Black Spot of the Constituency83 X. "Votes for Women—Forward!"92 XI. The Person who cannot Escape101 XII. The Daughter who Stays at Home110 XIII. The Game that wasn't Cricket118 XIV. Dissension in the Home123

Мятежные женщины

I. Женщины у ворот

— Забавно, правда? — сказал молодой человек на верхней площадке омнибуса.

— Нет, — ответила молодая женщина, от которой он, по-видимому, ждал ответа, — я не нахожу это забавным.

— Осторожнее, — сказал приятель молодого человека, подталкивая его локтем, — может, она одна из них!

Все, кто слышал это, рассмеялись, кроме самой женщины, которая, казалось, даже не заметила, что говорят о ней. Она стояла, держась за спинку впереди стоящего сиденья, а ее глаза, невыразительные и ничего не выдававшие, были устремлены на ревущую, беспокойную толпу, которая металась взад-вперед по площади внизу, где движение постепенно становилось невозможным из-за потока транспорта, пробивающегося к Уайтхоллу. То, что она искала, было не там, среди скользящих лошадей, колышущейся толпы мужчин и женщин, движущихся шеренг полицейских; и не в тех плотных людских заслонах, которые то тут, то там отмечали места, где какая-нибудь решительная, избитая женщина пыталась пробиться к воротам Сент-Стивенс; и не за теми запертыми воротами свободы, где те, кто ими владел — в силу многовековых условностей гораздо более прочных, чем любые замки и засовы, — стояли в своей благовоспитанной безопасности, безмерно шокированные открывшейся перед ними сценой и, как можно было услышать, весьма прискорбно поколебленные в своей пожизненной преданности женскому делу.

Пытливый взгляд женщины на омнибусе на мгновение оторвался от всего этого, устремившись к Вестминстерскому мосту и синей дали Ламбета, где мелькающие огни, словно блуждающие огоньки, забредшие в город, придавали ночному мраку оттенок волшебства. Затем она вернулась к суровому реализму переднего плана и не нашла там никаких блуждающих огоньков, лишь огни Лондона, освещающие картину, которую она должна была запомнить до конца своих дней. Впрочем, это было неважно, ибо то, что лежало за всем этим и в чем она хотела убедиться, сияло сквозь дождь и грязь одинаково ярко.

— Ищете кого-то из знакомых, небось? — спросила не совсем недружелюбная женщина с ребенком, которая тоже встала, чтобы лучше разглядеть происходящее внизу.

— Нет, — снова ответила она, — я смотрю на то, чего здесь, собственно, нет; по крайней мере...

— На вашем месте, мисс, — перебил ее шутливый юнец, подмигнув своему спутнику, — я бы бросил искать то, чего нет, и...

Она обернулась и неожиданно улыбнулась ему. — Возможно, вы правы, — сказала она. — И все же, если бы я не надеялась найти то, чего здесь нет, я не смогла бы довести до конца то, что должна сделать сегодня вечером.

Изумленный взгляд молодого человека проводил ее, когда она быстро спустилась по ступенькам омнибуса и исчезла в толпе.

— Чокнутые, все до одной! — коротко прокомментировал кондуктор.

Женщина с бесстрастными глазами пробиралась сквозь разрозненные группы людей, окаймлявшие огромную толпу там, где она редела в сторону Брод-Сэнкчуари. Девушка с воинственным триколором на шляпке задела ее, прошептала: «Говорят, десятерых забрали; их там сегодня ужасно бьют!» — и бесшумно растворилась. Первая женщина пошла дальше, словно не слышала.

Рев голосов и внезапный напор толпы, прижавший ее к какой-то ограде в конце Виктория-стрит, возвестили об одиннадцатом аресте. Дружелюбный ремесленник в рабочей одежде подхватил ее, поставил рядом с собой на каменный парапет и велел «держаться крепче». Она ухватилась и с трудом перевела дыхание.

Женщину, которую арестовали после того, как она два часа подряд пыталась пробиться к дверям Палаты, протащили мимо под конвоем инспектора, положившего наконец конец ее душевным и физическим мучениям, которых пощадили бы даже карманника. Бушующая масса людей, одновременно заинтересованных и озадаченных, сочувствующих и непонимающих, устремилась вместе с ней и вокруг нее. В ее глазах было то же бесстрастное, отстраненное выражение, что и у женщины, державшейся за ограду. Это было единственное примечательное в ней; в остальном она была самой обычной труженицей, довольно невзрачной, лишенной того, что принято считать шармом или привлекательностью.

— А ну-ка, пожалуйста, все, кто хочет получить право голоса, освободите проезжую часть. Проходите по тротуару, леди, если можно; посреди дороги голоса не раздают, — произнес шутливый голос конного констебля, который мягко, но настойчиво пятился на своей лошади в толпу, напиравшую и сопротивлявшуюся.

Этот насмешливый тон был дополнительным унижением; женщины в толпе, пытавшиеся увидеть свою подругу в последний раз и дать ей понять, что они рядом, были оттеснены назад, кипя от бессильного гнева. Конный офицер неумолимо продвигался вперед, успешно очищая тротуар от людей, которых он с таким официальным здравомыслием призывал не выходить на проезжую часть. Он на мгновение остановился, чтобы отдать честь и объехать двух мужчин, которые, проведя даму через водоворот, поднятый вздыбленной лошадью, теперь помогали ей взобраться в безопасное место чуть дальше того участка, где ремесленник и другая женщина держались за ограду.

— Разве не ужасно видеть, как женщины доходят до такого? — бездыханно сокрушалась дама. — А ведь говорят, некоторые из них вполне приличные — ну, как мы с вами.

Ремесленник, которому вместе с соседом удалось избежать разрушительного натиска конного полицейского, внезапно поднес руку ко рту и издал хриплый возглас.

— Браво, малышка! — проревел он. — Держись! Голоса женщинам, говорю я! Голоса женщинам!

Толпа, настроенная дружелюбно, вплоть до восхищения борьбой против страшных преград, которую они, однако, позволяли вести без своей помощи, с энтузиазмом подхватила эти слова; и забрызганная грязью женщина отправилась в убежище полицейского участка под звон своего боевого клича.

Мужчина, затеявший этот возглас, повернулся к женщине рядом с ним, словно оправдывая свой порыв. — Это их смелость, — сказал он. — Если бы у безработных было хотя бы наполовину столько же, они бы давно вбили здравый смысл в это правительство!

В паре ярдов от них дама все еще сокрушалась о том, что видела, жалобным и встревоженным тоном. Бессознательно она перешла в оборону.

— Я бы не винила их, — настаивала она, — если бы они сделали что-то действительно насильственное, например... например, бросали бомбы и все такое. Это я могла бы понять. Но все это — вся эта глупая возня с попытками проникнуть в Палату общин, когда они заранее знают, что это невозможно — о, это так низко и отвратительно! Вы видели волосы той женщины, и то, как была помята ее шляпка, и грязь на ее носу? Фу!

— Нельзя получить всю честь и славу войны и при этом ожидать, что прическа останется в порядке, — заметил один из мужчин, слегка усмехнувшись.

— Война! — фыркнула его жена. — В этом нет никакой славы войны.

Ее взгляд, как и взгляд другой женщины, скользнул по тусклому черному потоку людей, катящемуся у ее ног, по мокрым и блестящим тротуарам, отражающим мириады искаженных бликов, в которых уличные фонари казались ухмыляющимися фигурами насмешников — по всей этой безрадостной картине Лондона в его худшем проявлении. Она видела только то, что видела, и содрогнулась от отвращения, когда еще один конный офицер, пробираясь сквозь толпу, погнался за другой мятежной женщиной, которая отступала лишь дюйм за дюймом, выжидая возможности снова повернуться лицом к запертым воротам свободы. Очевидно, она еще не предоставила достаточных доказательств своей неизменной цели, чтобы заслужить милость ареста; и кольцо сочувствующих мужчин окружило ее в качестве телохранителей, чтобы дать ей шанс собраться с силами. Подкрепление конной полиции тут же устремилось к опасному участку, и к тому времени, как они медленно пробились сквозь толпу, женщина и ее сторонники исчезли, а их место заняла новая толпа.

— О, в этом нет никакой славы войны! — снова воскликнула женщина, и в ее голосе послышалась дрожь.

— В войне никогда нет никакой славы — по крайней мере, там, где идет сама война, — сказал ее второй спутник, заговорив впервые. Его голос долетел до ушей другой женщины, все еще державшейся за ограду вместе с ремесленником. Она быстро оглянулась на него и так же быстро дала понять, что не хочет быть узнанной; и он продолжал говорить, как будто не заметил, что она обернулась.

— Это то же самое, что происходит в большем масштабе на войне, — сказал он полушутливым тоном, словно стыдясь казаться серьезным. — Та же грязь и слякоть, та же выдержка, та же трусость, та же глупость и зверство со всех сторон. Женщины здесь борются за что-то большое; вот и вся разница. О, есть еще одно, конечно; они принимают все удары на себя и не отвечают ни одним. Полагаю, так и должно быть, когда борешься за свои души, а не за свои тела.

— Я не знала, что вы так к этому относитесь, — сказала женщина, с любопытством глядя на него. — О, но вы же не можете всерьез утверждать, что настоящая война похожа на эту жалкую потасовку женщин с полицией!

— О, да, — ответил собеседник в том же тоне мягкой иронии. — Разве вы не помните господина Бержере? Он был совершенно прав. Нет никакого отдельного искусства войны, потому что на войне вы просто практикуете искусства мира, только довольно плохо: печете, стираете, готовите, копаете и путешествуете. На месте это всегда жалкая потасовка; и побеждает та сторона, которой удается заставить другую поверить в свою непобедимость. Когда женщины смогут это сделать, они победят.

— Не похоже, что они добьются этого сегодня вечером, правда? — бодро сказал муж женщины. — Тринадцать женщин и шесть тысяч полицейских, знаете ли!

— Именно. Это и доказывает мою правоту, — парировал мужчина, воевавший на настоящих войнах. — Они не вывели бы шесть тысяч полицейских, чтобы арестовать тринадцать мужчин, даже если бы все они бросали бомбы, как того хотелось бы вашей жене.

— Полиция там не только для того, чтобы арестовывать женщин...

— В этом-то все и дело, — последовал быстрый ответ. — В любой войне, а тем более в любой революции, которая всегда ведется исключительно вокруг идеи, нужно разбить не только армию, но и саму идею. Если тринадцать женщин бьются в ворота Палаты общин, вы не разобьете идею, арестовав этих тринадцать женщин, что можно сделать за пять минут. Поэтому вы выводите шесть тысяч полицейских, чтобы посмотреть, поможет ли это. Вот что скрывается за грязью и слякотью — идея, которую нельзя разбить.

Какой-то мужчина, пошатываясь, прошел по тротуару и наткнулся на них.

— Женщины в брюках! Куда катится страна? — бормотал он, и прохожие истерически смеялись.

— Пойдем, убираемся отсюда, — поспешно сказал муж женщины, и троица направилась в сторону отеля.

Женщина с бесстрастными глазами посмотрела им вслед. — Он видит то же, что и мы, — пробормотала она.

— Похоже, он был в армии, причем на действительной службе, — заметил ремесленник по-свойски. — Мне самому понравилось, как он рассуждал.

— Он понимает, вот и все, — объяснила его спутница. — Он видит, что все это значит — все это, я имею в виду, что обычный человек называет провалом, потому что нам не удается проникнуть в Палату. Вы помните, в «Агамемноне» — вы читали «Агамемнона»?

Ей не показалось странным, что она, поздним дождливым вечером, вцепившись в железную ограду в Вестминстере, беседует с рабочим о греческой трагедии. Новый мир, в который она вступила сегодня вечером, где важным вещам придавались их истинные пропорции, а важные жизненные принципы сводились к нулю, давал ей свежий и причудливый взгляд на все происходящее; и странный спутник, которого случай подбросил ей полчаса назад, легко стал тем самым другом, который был ей нужен в самый безрадостный момент, какой она когда-либо знала.

Мужчина, не разделяя ее причин для проявления необычной проницательности, казалось, также не видел ничего странного в этой ситуации.

— Нет, мисс, я не читал, — ответил он. — Это греческая мифология, верно? Я никогда не учился говорить по-гречески.

— И я тоже, — сказала она ему, — но можно найти перевод на английскую прозу. Это всегда напоминает мне наши демонстрации на Парламентской площади, потому что там есть хор глупых стариков, кажется, советников, которые никогда не понимают, что происходит, как бы ясно им это ни объясняли. Когда Кассандра пророчествует, что Агамемнон будет убит — как мы предупреждаем премьер-министра, когда приходим к нему, — они делают вид, что не понимают, к чему она клонит, потому что, если бы они поняли, им пришлось бы что-то делать. А потом, когда ее пророчество сбывается и он оказывается убит — конечно, аналогия здесь заканчивается, потому что мы не собираемся никого убивать, а только хотим, чтобы премьер-министр услышал наши требования, — они бегают, заламывая руки и жалуясь; но никто ничего не делает, чтобы это остановить. Это ведь очень похоже на увертки Министерства внутренних дел, когда люди задают вопросы в Парламенте об обращении с суфражистками в тюрьмах, не так ли?

— Похоже на то, — любезно согласился ее новый друг.

— А потом, — продолжала женщина, и в ее голосе нарастало презрение, — когда Клитемнестра выходит из дома и объясняет, почему она убила своего мужа, они находят что сказать, потому что виновата женщина, хотя они никогда не винили Агамемнона за то, что он поступал с ней гораздо хуже. Именно так будут говорить магистрат и ежедневные газеты завтра, когда наших женщин приведут в полицейский суд.

— Вот именно! Всегда валить всю вину на женщин, — сказал ремесленник, улавливая суть ее странной речи.

Биг-Бен пробил десять раз, и его спутница, переведя дыхание, с внезапной тревогой посмотрела на движущуюся, пульсирующую массу людей, которая теперь стала настолько огромной, что полиция, оставив попытки очистить дорогу, была озабочена лишь тем, чтобы оттеснить толпу с четырех сторон и сохранить открытое пространство вокруг комплекса зданий, известных свободолюбивой нации как Народный дом. Джентльмены, которые все еще стояли заинтересованными группами за запертыми воротами, находили перспективу менее занимательной теперь, когда действие переместилось за пределы легкой видимости; и некоторые из наиболее смелых рискнули выйти на пустую площадь, образованную непрерывной линией констеблей, стоявших плечом к плечу, при поддержке конных полицейских, которые время от времени совершали небольшие набеги на толпу позади, ставшую теперь весьма агрессивной. Принимались все возможные меры предосторожности, чтобы избежать малейшего раздражения для тех, кто, возможно, все еще хотел сохранить благопристойную веру в принцип женской свободы.

Тем временем, где-то в этой кричащей, толкающейся, бурлящей массе людей, как прекрасно знала женщина-наблюдатель, находилась двенадцатая участница женской делегации, разогнанной полицией два часа назад, прежде чем она успела добраться до дверей Палаты; и, зная, что теперь настала ее очередь, она представила, как эта двенадцатая женщина бьется о барьер, который был воздвигнут против них обеих с тех пор, как мир стал цивилизованным. Рядом не было ни одного друга, когда она кивнула ремесленнику и соскользнула со своего временного пристанища. Респектабельная и сочувствующая часть толпы была отрезана от нее, далеко в сторону Уайтхолла, куда она последовала за двенадцатой женщиной. На этой стороне Парламентской площади все бездельники, все грубые подонки трущоб Вестминстера, которые никогда не бывают далеко от любой лондонской толпы, сбились в глупую, безжалостную, невежественную ораву. Грязевая жижа под ногами добавила последний тошнотворный штрих к сцене, от которой на долю секунды у нее упало сердце.

— Сент-Джеймс-парк — ближайшая станция, мисс, — сказал мужчина, протягивая ей руку помощи. — Не советую пробовать через мост; там может быть немного жестковато перебираться.

Она улыбнулась ему в ответ с края тротуара, где задержалась на секунду-другую на окраине суматохи и неразберихи. Ее минутная нерешительность исчезла, и уверенный взгляд вернулся в ее глаза.

— Я не иду домой, — сказала она ему. — Видите ли, я тринадцатая женщина.

Она оставила ремесленника смотреть на то место у края тротуара, где толпа расступилась и поглотила ее.

— И такая образованная к тому же! — пробормотал он. — Мне не хочется об этом думать — мне не хочется об этом думать!

Вскоре после полуночи двое мужчин остановились, беседуя, в тени Вестминстерского аббатства и наблюдали за патрулем конной полиции, который неспешным шагом проезжал по пустынной площади. Свет в Часовой башне погас. Тринадцать женщин, получивших несколько часов свободы в обмен на честное слово, отправились по домам, гордо осознавая, что в очередной раз доказали непобедимость своего дела; а около пяти или шести сотен джентльменов смогли благополучно выйти из оплота свободы, который, как они в очередной раз доказали себе, был неприступен. А на завтра военнопленные снова заплатят цену за победу, которую обе стороны считали своей.

— Если это тоже похоже на настоящую войну, — сказал один из мужчин другому, который только что произнес эти наблюдения вслух, — как кто-либо вообще узнает, какая сторона победила?

— Посмотрев, какая сторона платит цену победы, — ответил человек, воевавший на настоящих войнах.

II. В тюрьму, пока светит солнце

Однажды, когда я отправилась в тюрьму Холлоуэй, чтобы навестить подругу, отправленную туда озадаченным правительством, надзирательница, которая вела меня через гулкий каменный двор, вдохновилась на небольшую светскую беседу.

— Здесь красиво летом, — мрачно заметила она.

В то время было естественно, пожалуй, приписать ей мрачное чувство юмора; но утро, проведенное вскоре после этого в лондонском полицейском суде, подсказало другое объяснение. Нельзя сидеть в полицейском суде и наблюдать, как мужчины и женщины уходят в неволю, не осознавая, как много среди нас тех, кто идет по миру, отчаянно хватаясь за воздух в поисках хоть какого-то проблеска жизни. Думаю, моя проводница-надзирательница вряд ли разразилась бы своим невольным замечанием, если бы кто-то не пришел снаружи, чтобы напомнить ей, что она живет в сером подобии мира, полном людей, которые пытались найти кратчайший путь к счастью и умудрились заблудиться по дороге. Это была ее инстинктивная человеческая защита системы, которая думает, что лечит жажду солнечного света, закрывая его.

Все люди, которых я видела осужденными в полицейском суде в то утро, отправились в тюрьму, пока светило солнце; ибо это был один из тех неудержимых летних дней, которые даже лондонский смог не может затмить. Его блеск коснулся официальной души констебля, охранявшего дверь; и небольшая толпа на тротуаре, с оправданием или без него требовавшая входа, по крайней мере, обслуживалась с остроумием и добрым юмором.

— Только те, кто под предварительным заключением, пожалуйста! — вежливо увещевал привратник, отстраняя маленькую женщину, размахивавшую перед ним визитной карточкой. — Пресса, вы сказали, мадам? Скорее, «прессующие», чтобы попасть внутрь, я бы сказал, разве нет? Ну-ну, не могу сказать, что может случиться позже, если вы хотите подождать на удачу. Только те, кто под предварительным заключением. Да-да, конечно! Если вас выпустили под залог накануне вечером, вы под предварительным заключением; но вы еще не заключенная, иначе вы бы не были здесь, не так ли? Проходите внутрь, пожалуйста. Другая леди — ваша мать? Похоже, сегодня многие из вас, леди, могут показать немало матерей. Проходите по тротуару, леди, пожалуйста. Только те, кто под предварительным заключением!

Мужчина с синей бумагой в руке с трудом проложил путь сквозь толпу ожидающих женщин, которые продолжали заполнять тротуар с мужественным терпением. Его пропустили без вопросов, но у него был вид человека, который чувствовал, что его естественная прерогатива как завсегдатая полицейских судов нарушается. Конечно, констебль, охранявший дверь, проявлял к нему гораздо меньше интереса, чем к леди под предварительным заключением; и его встретили совсем без остроумия. Вслед за ним пришли джентльмены из прессы, которых также пропустили без комментариев; и, видя это, леди с визитной карточкой возобновила свою просьбу.

— О, проходите, — сказал снисходительный констебль; и она наконец оказалась внутри, лицом к лицу с другими констеблями и инспектором. Все они улыбались. Она нырнула в сумку за удостоверением, но ее тут же отмахнули с новой порцией юмора.

— Мы не задаем вопросов, и лучше не давать ответов, — сказали ей приятно, проводя через пустую прихожую, которая казалась излишне большой, в переполненный зал суда, который был определенно излишне мал. Все было очень тихо; остроумие, шум и солнечный свет снаружи внезапно показались очень далекими.

Свободно признавая, что традиция и факт расходятся в большинстве стран, чувствуешь, что маленький зал суда с его нехваткой пространства, солнечного света, воздуха, звука и всего того, что имеет значение, странным образом противоречит общепринятому представлению о публичности британского правосудия. Британская публика была там, это правда — человек двенадцать, возможно, очень самосознательных и снедаемых гордостью от того, что им удалось пройти мимо констебля у двери. Но это был отчетливо эксклюзивный, если не сказать частный, вид публики.

Однако обо всем этом забываешь, когда входит магистрат и начинает слушать дела. Их было довольно много, и рассматривались они с необычайной быстротой. Полагаю, правонарушители заранее знали, в чем их обвиняют — преимущество, которое у них иногда было перед магистратом, когда он путал обвинительные листы. Но британская публика, сгрудившаяся на единственной скамье, отведенной для нее, могла лишь изредка понять, почему того или иного человека оштрафовали, отправили в тюрьму или под предварительное заключение. Одно можно было ясно вывести из хода этой душераздирающей процессии человеческих неудач, когда они проходили, обычно в безнадежном молчании, из серости полицейского суда в еще более полную серость за его пределами. Все они были людьми, которые отчаянно хватались за воздух в поисках хоть какого-то проблеска жизни и беспомощно сдавались, прежде чем находили его.

Никакой суд правосудия не мог им помочь. Нельзя ожидать, что магистрат, столкнувшись с сорока делами, остановится и задумается о страшной монотонности существования, которая толкнула маленькую судомойку «напиться и дебоширить», или бедного клерка — украсть деньги своего работодателя, думая украсть с ними и свое счастье; или парня с веселым бесстрашным лицом — просить милостыню на улицах, потому что он «безработный» — в пятнадцать лет! — или мальчика, чьи глаза опухли от слез, — быть настолько неуправляемым, что отец был вынужден привести его в место, где не должен быть ни один ребенок, в возрасте, когда при более счастливых обстоятельствах он только начинал бы путь в Итон с перспективой неограниченных возможностей для «шалостей». Магистрат не был злым; никто не был злым. Всех заключенных скрупулезно спрашивали, есть ли им что сказать, хотели бы они вызвать свидетеля. Есть что сказать! С таким же успехом можно попытаться спустить горный поток через водопроводный кран. Что касается свидетелей, то от ошеломленной женщины, осужденной за пьянство, потому что ее нашли лежащей без сознания на тротуаре, нельзя было ожидать, что она в этих обстоятельствах обеспечит свидетеля, чтобы доказать свое утверждение, что ей просто стало дурно. Один за другим они молча качали головами и уходили в тюрьму, пока светило солнце.

Затем заключенные под предварительным заключением, женщины, которые толпились на пороге рано утром, которые были здесь, чтобы ответить за свой мятежный способ требования человеческого и политического права, были введены в док по одной или по двое; и в затхлую атмосферу веков прокралось изменение, тонкое изменение. Зал все еще был залит странным полусветом. В нем было то же ощущение призрачной нереальности. Вы знали еще более определенно, чем раньше, что механизм маленького зала суда совершенно неадекватен для работы с заключенными в доке. Но безнадежность всего этого исчезла. Это были не люди, чей дух был выбит из них монотонностью и невезением, как он был выбит из бродяг, стоявших в доке перед ними. Это были не люди, которые собирались сдаться, прежде чем получат от жизни то, что они от нее требовали. Возможно, это опасное дело — охотиться за проблеском жизни для других людей; но это менее безнадежный вид работы, чем охотиться за ним для себя.

Великая британская публика, представленная горсткой зрителей, избежавших цензуры констебля у двери, могла бы, не ломая голову чрезмерно, найти некоторую связь между безрадостными приговорами, свидетелями которых она только что стала, между неуклюжим, хотя и добрым обращением с привычными правонарушителями, и этим проходом через док невозмутимо безмятежных молодых женщин, которые, по милости Божьей и с помощью благого дела, не принадлежали к преступным классам. Она могла бы даже обнаружить, что один набор правонарушителей привел за собой другой в полицейский суд летним утром.

Была та же быстрота в слушании дел, тот же вежливый фарс с вопросами, на которые можно было ответить только за пределами полицейского суда, и то, возможно, лишь раз в сто лет или около того. И было то же лишенное воображения обращение с теми, кто считал нужным принять приглашение высказаться.

— Есть ли вам что сказать? — звучал регламентированный запрос, освященный веками официальной веры в невиновность неосужденных заключенных, которые, однако, чувствовали, что их дела предрешены. Затем, когда женщина в доке проявляла всяческие признаки того, что ей есть что сказать, за этим следовало поспешное: «Да-да; но я не имею к этому никакого отношения. Я здесь, чтобы применять закон в том виде, в каком он существует».

Так закон применялся в том виде, в каком он существовал; и проблеск жизни все еще ускользал от всех нас, когда еще тринадцать правонарушителей, каждая из которых была мятежной женщиной, уходили в тюрьму, пока светило солнце.

III. Пожимая руку Средневековью

— Хорошее будет собрание, как думаете? — болтал один из мужчин со значком распорядителя с женщиной в черном, сидевшей в первом ряду небольшого блока мест, зарезервированных для дам, прямо под платформой.

Она равнодушно окинула взглядом зал.

— Да, — согласилась она, — полагаю, да. Я никогда раньше не была на политических собраниях.

— Правда? — мягко сказал распорядитель. — Тогда для вас это целое событие, ведь приедет министр кабинета!

Он поспешил прочь, не осознавая оттенка снисходительности, который необъяснимо задел ее, и заговорил в нетерпеливом полушепоте с крупным дородным джентльменом, который проверял билеты у входа для дам.

— Все в порядке, — сказал он официально. — Я только что говорил с ней. Она не из них.

Дородный джентльмен оглянулся через плечо. — Кто? Та, что рядом с моей женой? О, нет! Она не их типа. К тому же, они все носят зеленое или фиолетовое, или и то, и другое. Я уже изучил их уловки — только что пришлось развернуть одну довольно милую девчушку в зеленой шляпке...

— Моя сестра! — заметил другой. — О, это неважно; я впустил ее через боковую дверь, и ей это не повредит. Они стали такими неуправляемыми, некоторые из этих агитаторов, после всеобщих выборов.

Крупный распорядитель заметил со снисходительной улыбкой, что нужно делать скидки. Он не сказал на что или на кого, но его смысл, казалось, был ясен другому распорядителю.

— Вечно женственное, э? — заметил он со знающим кивком; и все мужчины, стоявшие вокруг, неумеренно рассмеялись. Под прикрытием этой демонстрации юмора девушке в сером, с меховой шапкой и муфтой, позволили пройти без особого досмотра. Она очень неторопливо прошла вдоль передних стульев, которые были уже заняты, постояла мгновение, глядя на аудиторию, пока выбирала место, а затем направилась к одному из них в середине ряда.

— Голоса женщинам! — пискнул остряк на галерке, воспроизводя популярное представление о женском голосе; и аудитория, натянутая до предела в ожидании любого выхода для эмоций, покатилась со смеху.

Девушка в сером присоединилась к смеху. — Все сегодня очень нервные, — заметила она своей соседке, даме в тугом черном атласе, которая носила значок какой-то Женской федерации. — Меня только что на рынке приняли за суфражистку.

— Неужели? — ответила дама по-свойски. — Неудивительно, что они немного встревожены после того, как эти ужасные создания вели себя на Корн-Эксчейндж на прошлой неделе. Вы, возможно, были там?

Девушка в сером сказала, что была, и женщина из Федерации продолжила дружелюбно беседовать. — Думала, что где-то видела ваше лицо, — сказала она. — Блестящее собрание, это был бы славный триумф для Партии, если бы не эти... — Она сделала паузу в поисках слова и нашла его с удовлетворением: — ...самки. Самки, — повторила она отчетливо. — Вы действительно не можете назвать их иначе.

— Полагаю, не можете, — скромно сказала девушка. Искры снова зажглись в ее глазах. — Наш священник в прошлое воскресенье с кафедры назвал их двуногими, — добавила она.

— И так оно и есть! — воскликнула дама в тугом черном атласе. — Так оно и есть.

— Именно, — согласилась девушка в сером.

В первом ряду стульев вовсю гадали о возможном присутствии суфражисток. Жена мужчины у двери, простая маленькая женщина с приятным лицом, уверяла всех, кто хотел знать, что это невозможно.

— Мне сказали, что в город перебросили пятьсот полицейских; а мой муж в последнюю минуту договорился о тридцати дополнительных распорядителях, потому что детективы прислали телеграмму, что двое из них приехали на лондонском поезде, — сообщила она кругу заинтересованных слушателей.

— Это поэтому так много мужчин носят маленькие значки? — спросила женщина слева от нее. — Я удивлялась, обычно ли это на политических собраниях.

— Кажется, я слышала, вы говорили, что никогда раньше не были на собрании, не так ли? — сказала ее соседка приятно. — Я тоже, и не тратила бы свое время здесь сегодня вечером, если бы не ради мужа. Ему нравится видеть, что женщины интересуются политикой; это он нашел нашему депутату сто двадцать восемь агитаторов на прошлых выборах. О, он очень высокого мнения о женщинах, мой муж; говорит, что не имеет ничего против того, чтобы у них был голос, только они должны стыдиться себя за то, что так себя ведут из-за этого. Я сама не держусь за голоса. Только у мужчин есть столько свободного времени, и если они респектабельные женатые мужчины, то их больше ничего не занимает, кроме политики. Но для женщины это работа, работа, работа с дня свадьбы до похорон, и как она может найти время на такую ерунду? «Ты должна научиться думать, Марта», — говорит он мне, собираясь сюда сегодня вечером. Думать? Если женщина остановится, чтобы подумать, она, скорее всего, не остановится со своим мужем. Конечно, он не верит мне, когда я это говорю. Он слишком уверен во мне, вот в чем дело.

— Вот в чем всегда дело, — тихо сказала женщина в черном.

Ее соседка достала вязание. — Они смеются надо мной за то, что я везде ношу с собой вязание, — сказала она. — Я не могу слушать, если сижу без дела. Не то чтобы я хотела слушать, — заключила она, удобно устраиваясь для подсчета петель.

Орган проревел отрывистую мелодию со слоновьей легкостью, и аудитория выплеснула свое нетерпение в яростном исполнении какой-то песни об Англии и свободе. Музыка была невдохновляющей, слова — клише, и, казалось, передавали странную идею о том, что свобода была изобретена и запатентована в последние годы конкретной политической партией; но равнодушное выражение лица женщины в черном изменилось и смягчилось, когда хор поднимался и падал, а высокий мужчина с худым, ироничным лицом, который стоял, глядя на нее, улыбнулся ей с пониманием, когда эхо звуков замерло. Она заметила, что он тоже носит значок распорядителя.

— В этом есть своего рода варварское великолепие, не так ли? — заметил он.

Она не почувствовала никакого раздражения, которое было вызвано светскими заходами другого распорядителя. На самом деле, было облегчением поговорить о чем-то обычном с человеком, который, как она инстинктивно чувствовала, знал, как придать даже обычным вещам их истинную ценность.

— Это весь эффект, — ответила она импульсивно. — Собор снаружи, и этот интерьер тринадцатого века, а потом — это! — Она оглядела великолепный старый Зал графства и плотно набитые ряды беспокойных современных мужчин и женщин, а затем снова, полушутливо, посмотрела на человека, который заговорил с ней. — Это как протянуть руку назад, чтобы поздороваться со Средневековьем, — сказала она.

— Чтобы сразиться со Средневековьем, — поправил он, и они оба рассмеялись. — Вы обнаружите, — добавил он, немного прищурившись, чтобы посмотреть на нее, — что Средневековье обычно побеждает, когда мы проводим политические собрания здесь, в провинции.

Раздался отдаленный звук аплодисментов, и все напряглись. По залу пробежало волнение; двери закрылись с большим шумом, и распорядители, с опаской глядя на небольшой блок мест впереди, постепенно окружили их, пока проходы не были полностью заблокированы в той части зала. Одна дама, которая пожаловалась, что не видит платформу из-за распорядителей, мгновенно оказалась под наблюдением и была освобождена от подозрений только тогда, когда один из джентльменов опознал в ней свою тетю и дал слово, что она не хочет парламентского голоса. Ее соседи поздравили ее, но с акцентами, которые выдавали разочарование.

За волнением последовала ожидающая тишина. Высокий мужчина пристально смотрел на пальцы женщины в черном, которые непрерывно сжимались и разжимались, хотя она откинулась на спинку стула с огромным допущением безразличия. Эти неутомимые, нервные руки сказали ему то, что он хотел знать.

Маленький услужливый распорядитель снова был рядом, шепча ему на ухо. Он нетерпеливо покачал головой в ответ.

— Я не собираюсь оставаться, — сказал он коротко. — У вас достаточно людей и без меня, даже чтобы справиться с двумя суфражистками, которых, может, здесь и нет; и... ну, это тошнотворное дело, и я предпочел бы быть вне его.

Он ушел, и все, что было из ее мира, казалось женщине в черном, ушло вместе с ним, когда она смотрела ему вслед, наполовину разочарованная, наполовину презрительная. До этого момента Средневековье определенно побеждало, решила она.

Следующая четверть часа была самой долгой, которую она когда-либо прожила. Впоследствии, оглядываясь назад, она помнила каждую деталь того, что происходило, всю внушительность этого, всю ироничную абсурдность. В то время это было похоже на то, как будто задерживаешь дыхание на бесконечные минуты, пока незнакомые вещи происходят где-то в гуще тумана, как это бывает в плохом сне, который едва избегает окончательной бессвязности кошмара.

Раздался рев, который прорвался сквозь туман огромной волной звука, когда ораторы вышли на платформу. Оглядываясь на эту колышущуюся, бледнолицую толпу, безумную от поклонения героям, которое не теряло ни капли своей привлекательности в ее глазах, потому что для нее не было героя, женщина в первом ряду, которая никогда раньше не была на политическом собрании, почувствовала мгновенное изумление от своей собственной дерзости прийти сюда, одна с другой, чтобы бросить вызов энтузиазму, который имел все признаки непобедимости. Затем туман начал рассеиваться, когда кто-то завел обычный популярный хор. Переведенное на язык веселого товарищества, поклонение героям больше не казалось непобедимым.

Женщине в черном казалось, что тысяча стульев скрежещут, тысяча глоток скрипят, пока аудитория усаживалась, а председатель произносил тщательно подготовленные комплименты, а великий человек сортировал листки бумаги. Затем две женщины, из сотни или около того, которых впустили, потому что они не казались желающими исторических свобод, которые они пришли приветствовать, сжали губы и руки, когда рев разразился снова.

Великий человек был на ногах, встречая его с довольной улыбкой. По крайней мере, у одного из его слушателей эта улыбка восстановила мужество, которое было в полном бегстве минуту назад. То, что он так вопиюще взял не ту ноту, что прекрасная ситуация была встречена любезностью, говорило о чем-то неправильном в ситуации или о чем-то неправильном в человеке. Была фальшивая нота и в том втором реве, и он остановился так неожиданно, что один человек остался кричать в одиночестве высоким фальцетом, вызывая мгновенную насмешку. Прекрасное ушло из ситуации, и ближайшее будущее женщины в черном, полное незнакомых страхов, вернулось в какой-то ряд с настоящим.

Абсолютная тишина, которая встретила вступительный период министерской речи, имела в себе что-то ненормальное. Это была тишина, которая почти причиняла боль. Малейшее движение приводило распорядителей в состояние готовности, заставляло головы поворачиваться. Оратор чувствовал напряжение, перебирал свои заметки, споткнулся один или два раза. И все же, когда напряжение достигло точки разрыва, женщина в первом ряду знала, что контроль над ее собственными нервами усиливается с каждой минутой. В умственном смятении вокруг нее она чувствовала битву уже наполовину выигранной, за которую она пришла сражаться.

Мужской голос, оспаривающий факт, вызвал ощущение облегчения, совершенно несоразмерное с незначительностью прерывания. Какой-то шутник сказал любезно: «Выведите его!» — и раздался смех. Мужчина, известный местный социалист, повторил свое возражение и был поддержан в этот раз несколькими другими голосами. Было небольшое волнение, и великий человек протянул руку благожелательно.

— Нет, нет, джентльмены, пусть останется! — заклинательно обратился он к распорядителям, никто из которых не проявил ни одного знака желания сделать иначе. — Я стою здесь как поборник свободы слова...

Остальная часть его предложения была утоплена в спонтанном взрыве аплодисментов, во время которых предполагалось, что он разобрался с возражением, которое было поднято, ибо когда его слова снова стали слышны, он перешел к другому пункту. Его следующим прерывателем был сторонник реформы тарифов, за чей счет он был любезно юмористичен. Эмоциональная аудитория вознаградила его одобрительным смехом, к которому сторонник реформы тарифов присоединился добродушно. Оратор и слушатели быстро входили в контакт друг с другом.

Великий человек, становясь уверенным в своей почве, сделал красноречивый призыв к записям прошлого. Женщина, которая никогда раньше не слышала, как говорит политик, подалась вперед, впитывая каждое слово. Она чувствовала себя странно приподнятой, странно уверенной в себе сейчас. Этот человек, верящий во все это о свободе, видящий все это за банальностью демократии, должен был наверняка понять, где другие потерпели неудачу даже в терпимости. Она чувствовала несоразмерное раздражение от щелчка вязальных спиц, удивляясь, как любая женщина может занимать ум и пальцы шерстью, пока вечные принципы справедливости гремели над ее головой. Затем наступила пауза в громе; и зрение и звук были стерты, когда она воспользовалась возможностью, поднялась на ноги и уставилась слепо на место, где, как она знала, стоял оратор.

— Тогда отдайте все это женщинам, — сказала она голосом, который, казалось, никогда раньше не слышала. — Если вы так много думаете о справедливости и свободе для мужчин, не удерживайте это больше от женщин.

В течение короткого промежутка времени, пару секунд, вероятно, ее глаза продолжали ничего не видеть, а в ушах стучало. Она подумала, что никогда не знала, что на самом деле значит быть одной, до того момента. Она была женщиной, которая очень рано узнала одиночество, когда оно пришло к ней в недружелюбной детской; она знала его до сих пор, в некоторых домах, где все было не так, от обоев до людей. Но значение полной изоляции она никогда не узнавала до того момента, когда шум и смятение царили вокруг нее, а она не видела и не слышала ничего из этого.

Затем её чувства были захвачены звуками и видом происходящего; и, к собственному изумлению, она поймала себя на том, что готова улыбнуться.

Она думала о сотне вещей, многие из которых были неуместны, пытаясь тщетно пробраться к выходу, но на каждом шагу её преграждали распорядители, которые боролись за то, чтобы ухватиться за какую-нибудь часть её одежды в своей странной манере восстановления порядка и приличия. Она удивлялась, почему собрание с таким успехом прерывает само себя лишь потому, что одна женщина совершила ошибку, подумав, что герой, которого они приветствовали под плохую музыку, — это человек, отвечающий за свои слова. Она вспоминала виденные ею пьесы о Французской революции — по большей части очень плохие пьесы, напоминала она себе, пока её таскали из стороны в сторону взволнованные джентльмены, спорившие о том, через какую дверь её следует выставить. Море искаженных лиц, мимо которых её вели, воспоминание о вязальных спицах, даже невыносимая улыбка великого человека, отпускавшего о ней шуточки на потеху публике в зале, — всё это живо напоминало Французскую революцию в дурно написанной пьесе. Однако ни в одной из виденных ею пьес она не помнила женщин, которые немного плакали, или мужчин, которые сидели молча и пристыженно, но недостаточно пристыженно, чтобы положить конец происходящему. Эти две вещи, казалось, действительно происходили здесь, среди аудитории; и она предположила, что именно поэтому они ранили сильнее всего.

Она думала о своей привередливости, которая делала её посмешищем для друзей, чувствуя, как её шляпу сбили набок, и глядя вниз, как кружева на её запястьях свисают лохмотьями. Удар, который кто-то нанёс ей, пока её безвольно тащили мимо, показался мелочью по сравнению с этими разорванными полосками кружев. По-видимому, она была не одинока в этой эксцентричной переоценке пропорций; ибо маленький суетливый распорядитель, дошедший в своей несдержанности до безответственности, нанёсший этот удар, минуту спустя неуклюже извинялся за то, что наступил ей на юбку. Он, казалось, не понял, когда она мягко сказала ему, что он — тот самый человек, который хвастался защитой женщин с начала времён.

Небо и звёзды казались очень далёкими, когда наконец окольными путями её подвели к двери и вытолкнули в ночь. Последний толчок джентльмена, которому нравилось видеть, как женщины интересуются политикой, заставил её споткнуться на каменных ступенях и выйти на залитую лунным светом рыночную площадь. Всё там казалось очень большим и очень тихим после банальности и плохой постановки пьесы, из которой она только что совершила свой незапланированный выход. В ясности мысли, пришедшей к ней, когда она наконец освободилась от рук, тянувших её, и голосов, грубевших, чтобы говорить ей вещи, которые она лишь теперь смутно начинала понимать, она осознала, что именно превратило женщин, обычных тихих женщин, подобных ей самой, в бунтарок, готовых бороться за право защищать себя даже от своих защитников.

Приветственный возглас донёсся с другой стороны рыночной площади, где полиция сдерживала толпу, прождавшую весь вечер, чтобы увидеть двух суфражисток из Лондона, а вовсе не для того, чтобы, как позже несколько цветисто выразилась местная газета, «поклониться издалека апостолу прогресса и демократии, почти как слуги богов могли бы ждать у олимпийских пиров крошек, падающих со стола богача». Она заметила, что это был дружелюбный возглас, хотя это не имело большого значения. Казалось, ничто не имело значения в тот момент, кроме того, что чёрная громада собора возвышалась над головой и выглядела непоколебимой.

Сверху, с лестницы, до неё донеслась небольшая перепалка, пока она неподвижно прислонялась к истёртым камням старой балюстрады.

— Марта! Ты, из всех людей! Так позорить меня! Как ты вообще могла принять одну из этих визгливых...?

— Ну, я не могла вынести этого лицемерия, вот и всё! Говорить о свободе слова и прочей чепухе, а потом...! Я бы не позволила обращаться со своей кошкой так, как они обошлись с ней, и всё ни за что...

— Ни за что, говоришь? Прийти сюда нарочно, чтобы прерывать...

— Так же, как и тот крикливый социалист, о котором ты так высокого мнения! И тот, как его там, с хриплым голосом. Почему они не разорвали их на куски? А теперь слушай меня, Джеймс. Ты привёл меня сюда сегодня вечером, потому что сказал, что меня нужно заставить думать. Что ж, меня заставили. Если тебе это не нравится, надо было позволить мне остаться дома, как я и хотела.

Она запихнула кучу выпавших петель в разорванную сумку для рукоделия и спустилась по ступеням, высоко подняв подбородок. — Если это политика, — крикнула она ему с тротуара, — то женщинам пора получить право голоса, хотя бы для того, чтобы положить этому конец!

Девушка в сером вышла из-за угла здания и присоединилась к своей соратнице, которая всё ещё ждала в тени, отбрасываемой собором. Её муфты не было, шляпка съехала на один глаз, и она прижимала руку к горлу, где был разорван воротник; но её глаза сияли неизменным мужеством и духом. Она знала лучше всех, что каждая стычка в битве, которую они вели, всегда была выиграна ещё до того, как был нанесён первый удар.

— Ты в порядке? Ты отлично справилась для первого раза! Пойдём к Кресту Мучеников; полиция говорит, что мы можем провести там собрание. О, я знаю, ты никогда этого не делала, но можешь попробовать. Любой идиот может выступать после того, как его вышвырнули со встречи с министром кабинета!

Воодушевлённая этим причудливым процессом истощения, заставившим её считать себя оратором, женщина, которая никогда не была на политическом собрании, пока не пришла, чтобы быть вышвырнутой оттуда, пошла через рыночную площадь, чтобы пожать руки Средневековью на месте, где сотни лет назад мужчин и женщин заставляли умирать за то, что они родились слишком рано.

Она обнаружила, что девушка в сером весело уверяет заинтересованную толпу, что стоит здесь как поборник свободы слова.

IV. Наполнение фонда борьбы

Как прохожий, я всю жизнь знала это место на оживлённой улице; или, вернее, я думала, что знала. Только когда я набралась храбрости, взяла в одну руку копилку и стала приходить туда каждый день на неделю, я обнаружила, как широка пропасть, отделяющая прохожего от тех, мимо кого проходят.

Всё было хорошо, пока светило солнце, бросая очаровательные блики на пёстрые букеты в корзине цветочницы и вселяя в сердца публики весёлые и человечные чувства, так что люди задерживались и покупали нарциссы, розовые газеты и эфемерные воздушные шары у моих соседей по сточной канаве, а иногда даже давали мне монетку вместе с насмешливой улыбкой. Мне почти так же нравилось, когда ветер приносил неважные ливни, такие порывистые и неожиданные, что дождь казался почти запыхавшимся, когда он начинался; ведь это превращало кусочек западного неба, закрывавший конец улицы, в прекрасное сельское небо, которое должно было проноситься над пустошью, а не мимо станции лондонского метро. Но когда шёл снег или дождь — долго и бескомпромиссно, и когда ветер дул быстро и холодно, не принося с собой ничего интересного, не было никаких уличных эффектов и никаких улыбок, и публика закрывала своё впечатлительное сердце от красок, розовых новостей, полемики и всего остального, чем мы торговали; и я внезапно узнала значение того, что значит быть «пройденной мимо». Возможно, это стоило узнать — один из тех странных, неприятных опытов, которые стоит собирать по пути, когда стоишь на краю лондонского тротуара, помогая наполнять фонд борьбы для женщин-бунтарок. Конечно, иначе я, возможно, не достигла бы сердец моих собратьев по сточной канаве.

— Тяжёлая жизнь, правда? — сочувственно сказала цветочница. Я знала её и раньше — в прошлом, которое казалось таким далёким, хотя насчитывало всего неделю, — иногда покупала у неё цветы, потому что она выглядела замёрзшей, и обычно находила её непривлекательной и склонной ворчать. Теперь, когда я топала ногами, чтобы согреться, и зазывно трясла своей коробкой перед холодными и отстранёнными людьми, которые отказывались от приглашения, я думала, что понимаю, как много у неё могло быть поводов для ворчания. Самое странное было то, что теперь она не ворчала; она перестала ворчать, по той самой причине, которая заставила меня впервые понять, почему она должна ворчать. Стоя там рядом с ней, под Божьим дождём, который не знал лицеприятия, я больше не была клиенткой, из которой можно было с тактом выманить лишний пенни; я была просто товарищем по несчастью, стремящимся, как и она, выманить этот пенни у скупой публики, вечно спешащей мимо. Поэтому она жалела меня, хотя я была в меховом пальто, а она лишь в поношенной шали, и тот же кусачий ветер кусал нас обеих.

Газетчики поначалу держались особняком; так же поступала и девушка, продававшая воздушные шары.

— Я не заработала ни чёртова медяка за весь день, — жаловалась она, многозначительно глядя вслед даме, которая только что бросила шиллинг в мою копилку. Я обдумывала мудрость объяснения того, что то, что я делаю, в конечном итоге поможет ей, но решила, что в подобных обстоятельствах я предпочла бы более практичное и немедленное доказательство доброй воли от любого, кто предложил бы мне такое объяснение. Ибо худшее в «конечном итоге», что бы это ни значило, — это то, что он никогда, никогда не наступает.

К счастью для наших будущих отношений, порыв ветра унёс синий воздушный шар, и в последовавшей погоне я вышла победителем и смогла вернуть его владелице с обезоруживающей улыбкой. Она слегка оттаяла в ответ.

— Полагаю, вы находите здесь прохладно, не привыкши к этому, — предположила она, затягивая узел на нитке зубами.

— Зачем они это делают? Вот что я спрашиваю! Зачем они это делают? — сказал хромой разносчик газет слегка раздражённым тоном.

Думаю, моя ловкость в поимке воздушного шара задела его, хотя у него не было причин чувствовать зависть по этому поводу. Видя проворство и скорость, с которыми он волочил свою бесполезную ногу, когда подходил показать мне что-нибудь нелестное о суфражистках, что появлялось в его розовой газете, я могла только удивляться тому, чего бы он мог достичь на двух ногах. Можно было лишь предположить, что его ловкость, как и сочувствие цветочницы, была результатом пожизненного уклонения от трудностей.

Пожилой джентльмен, продававший консервативную газету за пенни, знал, зачем мы это делаем. Он никогда не упускал случая радостно подмигнуть своим друзьям, если избиратель-мужчина останавливался, чтобы поспорить через мою копилку о деле, ради которого я её трясла.

— Делают это, чтобы заполучить себе мужей, вот зачем они это делают, — говорил он убеждённо, опровергая обычный довод антисуфражистов о том, что мы делаем это из-за нашей неприязни к мужьям.

Когда враг атаковал, мои коллеги-торговцы ждали с мрачным предвкушением моих ответов.

— Не является ли это ужасным снисхождением с вашей стороны? — спросила одна неодобрительно настроенная дама, подняв лорнет, чтобы прочитать надпись на коробке. — О, я вполне верю в ваше дело, но зачем заниматься подобными вещами? Насколько лучше было бы обходить мужчин другим способом!

Она выглядела мягко огорчённой, когда я довольно очевидно объяснила, что сочла бы это снисхождением, как и любой достойный мужчина; и мои спутники с недоумением смотрели вслед удаляющейся даме, которая, казалось, принадлежала к странному миру вне их понимания, где беспомощность имела рыночную стоимость. Однако было приятно обнаружить по прошествии недели, что они приняли меня как равную, не потому, что я могла постоять за себя перед прохожими, а потому, что они видели меня, как и себя, подверженной всем неудобствам того, чтобы быть «пройденной мимо». Вот почему, я уверена, пожилой газетчик давал мне так много дружеских советов о галошах, а хромой мальчик так сочувственно заметил однажды дождливым вечером, что у меня был спокойный день.

— Да, хороший и спокойный, не так ли? — радостно ответила я, будучи воинствующей суфражисткой с множеством напряжённых переживаний, которые обычно не назвали бы ни хорошими, ни спокойными. Только когда я поймала его изумлённое выражение лица, я поняла, что он имел в виду не политические страсти, а торговлю.

Даже когда наполняешь фонд борьбы на краю тротуара, я нахожу, что нетрудно найти немного жалости как для тех, кто проходит мимо, так и для тех, мимо кого проходят. «L'homme oisif tue le temps; le temps tue l'homme oisif», как выражается нация, которая знает, возможно, лучше других, как изящно убивать время. Время, казалось, убивало немало праздных людей, думала я, в течение недели, когда я стояла у той станции метро. Обычный уличный торговец, конечно, был бездельником по профессии; так же, как и дружелюбный констебль, который заметил: «Ну, вам, дамам, приходится с чем-то сталкиваться, это точно!», имея в виду, полагаю, снег, который был мягким и успокаивающим по сравнению с некоторыми уличными остротами, с которыми мне приходилось сталкиваться по ходу дела. Настоящим бездельником был скорее человек, который стоял у входа на станцию, иногда часами, ожидая не того, что что-то произойдёт, и в большинстве случаев даже не того, что кто-то придёт, а просто ожидая.

Иногда бездельником был мужчина. Целый день это был мужчина с бледным и бесцельным голубым глазом, который сразу выдавал в нём одного из тех, кто, убивая время, постепенно убивается им самим. Он сказал что-то о погоде полицейскому, что-то о победителях мальчику, продававшему розовую информацию о победителях; но он не потратил ни полпенни на эту информацию, и не выглядел так, будто потратил хоть полпенни на информацию за всю свою жизнь. Даже когда напротив сломался автомобиль, он не перешёл дорогу, чтобы посмотреть на него. Нужно быть по-настоящему заинтересованным в жизни, полагаю, чтобы стать частью уличной толпы.

Большинство женщин-бездельниц, казалось, были жертвами либо своих небольших нетрудовых доходов, либо чьей-то непунктуальности. Одна из них, потоптавшись на месте в такт мне более получаса, спросила, не видела ли я даму в зелёной шляпе. Думаю, я видела сотни, что было не очень полезно; но вопрос дал возможность, и я мягко и заманчиво потрясла своей коробкой в её сторону. Она была вполне любезна, сказала мне, что всю жизнь верила в женское избирательное право и считает отличной идеей, чтобы другие люди стояли под дождём, собирая на него деньги.

— Это придаёт вам измождённый вид, и тогда люди бросают вам что-нибудь, прежде чем увидят, на что это, — добавила она добродушно.

Очевидно, мой цвет лица не застал её врасплох таким образом, ибо она не сделала попытки поддержать дело, в которое верила всю свою жизнь. У неё так много обязательств, сказала она. Я поняла, что она имела в виду, когда одно из обязательств, в горной шляпе из изумрудно-зелёной соломки, обрушилось на неё с потоком извинений за опоздание и утащило её по магазинам.

— Это чтобы что-то сделать с моим чёрным платьем для вечера, а у тебя такой хороший глаз на цвет, — была загадочная фраза, которую я услышала, когда они уходили. Примерно через полчаса они вернулись, и девушка в зелёной горе бросила два пенса в мою коробку. Она довольно мило улыбнулась, и под внезапным порывом я спросила её, что она купила для чёрного платья.

Она уставилась, немного рассмеялась и закончила вздохом. — Ничего, — призналась она. — Разве это не трагично?

— Должно быть, — попыталась согласиться я. Полагаю, мне удалось прозвучать по-человечески, потому что она всё ещё медлила.

— Надеюсь, вы скоро получите право голоса и вам не придётся продолжать тратить своё время вот так, — сказала она.