Этот эстетический характер танца, однако, ведет еще дальше. Это не только тренировка в красивом выражении; это развитие отношения, которое оторвано от практических эффектов и от практической жизни внешнего успеха. Танец — это действие, посредством которого ничего не производится и ничего не меняется в окружении. Это оазис в пустыне нашего материалистического поведения. С утра до ночи мы стремимся делать вещи, производить что-то на мельнице нации: но тот, кто танцует, удовлетворен самовыражением. Он становится отстраненным от забот часа, он приобретает новую привычку бескорыстного отношения к жизни. Кто может недооценивать ценность такой отстраненности в нашей американской жизни? Американцы всегда были усердны в работе, но так и не научились по-настоящему наслаждаться собой и принимать эстетическое отношение, которое создает чудеса красоты и истинные гармонии жизни. Забыть о тяжелой работе и погрузиться в ритмы танца может принести миллионам ту внутреннюю полноту, которая возможна только тогда, когда практическое и эстетическое отношение сливаются в личности. Одно означает беспокойное изменение; другое означает покой, совершенство, вечность. Эта трудолюбивая, пионерская нация нуждается в шумных учениях об эффективности и научном менеджменте меньше, чем в мелодичном учении о песне, танце и красоте. Короче говоря, танец может принести нашей общине как коварные опасности, так и чудесные дары. От нас зависит, усилим ли мы опасные элементы танца или полезные. От нас самих будет зависеть, унизит ли танец нацию, как это так часто случалось в истории цивилизации, или поможет ли он привести ее к новым высотам красоты и гармонии, как это нередко случалось прежде. Наша социальная совесть должна быть широко открыта; не слепая судьба будет решать, когда откроется дверь будущего, встретим ли мы леди или тигра.
X
НАИВНАЯ ПСИХОЛОГИЯ
Научные психологи вчера встали на новый путь. Долгое время их главным интересом было изучение законов разума. Конечной целью был учебник, который содержал бы систему законов, которым подчиняется каждый человеческий разум. Но в последнее время произошли изменения. Тенденция многих лучших работ в наши дни направлена на изучение индивидуальных различий. Понимание индивидуальных личностей было действительно любопытным образом проигнорировано в современной психологии. Это не означает, что декларация психологической независимости настаивала на том, что все люди рождаются равными, и ни один психолог не воображал, что образование или социальное окружение могут сформировать всех людей в равных формах. Но как ученые они не чувствовали особого интереса к богатству цветов и оттенков. Они намеренно игнорировали вопрос о том, как люди различаются, потому что были поглощены изучением основополагающих законов, которые должны быть верны для каждого. Едва ли удивительно, что психологи выбрали этот несколько бесплодный путь; это была своего рода реакция против фантастических полетов психологии старых времен. Спекуляции о душе служили веками. Метафизика царила, а наблюдение за реальными фактами жизни и опыта игнорировалось. Когда пришло новое время, в котором психологи были очарованы духом научного метода и точного изучения фактических данных, самым безопасным путем для них было имитировать хорошо проверенные и триумфальные процедуры естествознания. Физик и химик ищут законы физической вселенной, и психолог пытался действовать как они, изучать элементы, из которых состоит психическая вселенная, и находить законы, которые ими управляют. Но хотя было мудро сделать первый марш вперед в этом одном направлении, психолог в конечном итоге должен был признать, что не менее важный интерес должен подтолкнуть его на противоположный путь. Человеческий разум важен для нас не только как тип. Каждая социальная цель напоминает нам, что мы должны понимать индивидуальную личность. Если мы имеем дело с детьми в классе или с преступниками в зале суда, с клиентами на рынке или с пациентами в больнице, нам нужно не только знать, что верно для каждого человека; мы должны прежде всего обнаружить, как расположен и составлен конкретный индивид, или что характерно для особых групп, наций, рас, полов и возрастов. Ясно, что для подхода к этим более молодым проблемам научной психологии требовались новые методы, но ученые с готовностью обратились с согласованными усилиями к этой неисследованной области и посвятили методы тестовых экспериментов, статистики и лабораторных измерений исследованию таких различий между различными индивидами и группами.
Но во всех этих новых усилиях психолог встречает определенное общественное сопротивление, или, по крайней мере, определенное пренебрежение, которое он не привык находить в своих рутинных начинаниях. Пока он просто изучал законы разума, он пользовался одобрением широкой публики. Его работа ценилась так же, как работа биолога и химика. Но когда его целью становится открытие психических особенностей индивида и предвидение того, чего можно ожидать от социальных групп людей, каждый обыватель снисходительно говорит ему, что это излишняя задача, так как инстинкт, интуиция и наивная психология улицы будут более успешными, чем любые измерения с помощью хроноскопов и кимографов. Разве мы не знаем, как искусный политик или эффективный менеджер видит разум человека с первого взгляда? Агент по страхованию жизни едва вошел в дверь, как уже знает, как нужно обращаться с этим конкретным разумом. Каждый коммивояжер знает больше, чем может сказать ему любой психолог, и даже официант в ресторане предвидит, когда гость садится, насколько большие чаевые он может от него ожидать. Само по себе вряд ли было бы убедительно утверждать, что научные усилия по сведению процесса к точным принципам излишни, потому что процесс может быть выполнен инстинктом. Мы все можем ходить, не нуждаясь в знании мышц, которые используются, и можем находить питание, не зная физиологии питания. Тем не менее, физиолог не только выявил принципы, согласно которым мы фактически едим, но и смог сделать значительные предложения по улучшению диеты, и в немалом количестве случаев его знания могут оказать услуги, которые не смог бы заменить никакой инстинктивный аппетит. Психологическое изучение человеческих черт также может не только найти принципы, лежащие в основе обычного знания о людях, но и открыть средства для понимания, которое выходит за рамки инстинктивного понимания человека так же, как научная диета, предписанная врачом, выходит за рамки фантазий повара. Менеджер может полагать, что он может с первого взгляда распознать, для какого вида работы пригоден рабочий: и все же психологический анализ методами точных экспериментов может легко продемонстрировать, что его суждение совершенно ошибочно. Более того, хотя такие практические психологи улицы или офиса могут развить определенное искусство распознавания конкретных черт у индивида, они не могут сформулировать законы и не могут установить те постоянные отношения, из которых другие могли бы учиться.
И все же даже это притязание психологического ученого кажется праздной гордостью. Неужели миру действительно пришлось ждать его точной статистики и его формул корреляции психических черт, чтобы получить общие утверждения и определенные описания человеческих типов и психических различий? Разве сочинения мудрецов всех времен не полны таких психологических наблюдений? Разве сознание наций не выразило себя в изобилии поговорок и песен, пословиц и философских слов, которые содержат это наивное психологическое понимание характеров и темпераментов человеческого разума? Мы можем вернуться на тысячи лет назад к созерцаниям восточной мудрости, мы можем читать поэтов классической древности, или Шекспира, или Гёте, мы можем изучать то, что великие религиозные лидеры и государственные деятели, историки и юристы говорили о человеке и его поведении; и мы находим избыток чудесных высказываний, с которыми не могут сравниться никакие учебники психологии.
Это все правда. И все же, не является ли это, возможно, полностью ложным? Может ли эта наивная психология веков, в которую импрессионизм и мудрость тончайших умов внесли такой обильный вклад, действительно сделать излишними научные усилия для психологии групп, корреляций и индивидуальных черт? Кажется почти удивительным, что этот ошеломляюще богатый урожай донаучной психологии никогда не исследовался с точки зрения научной психологии, и что никто не отделил зерна от плевел. Самым лучшим было бы не только собрать такой материал, но и объединить высказывания наивных психологов в стройную систему психологии. Во все времена они, несомненно, должны были быть среди лучших наблюдателей человечества, так как даже то, что не связано с именем отдельного автора, а встречается в пословицах или в народных эпосах наций, должно было возникнуть в умах отдельных лидеров. Моя цель здесь более скромна: я совершил свое маленькое паломничество по литературе, чтобы в предварительном порядке выяснить, действительно ли запас психологии вне науки так богат и ценен, как обычно считается. Поэтому я хочу предложить лишь первую коллекцию психологических утверждений, которые провозгласили донаучные психологи, и, несомненно, будут продолжать провозглашать, и должны продолжать провозглашать, поскольку они делают это так красиво, в то время как у нас, ученых, нет ничего, кроме утомительных формул.
Давайте начнем с начала. Никогда не было нации, чье созерцание было бы богаче мудростью, чей взгляд на человека был бы тоньше и наводящим на размышления, чем у древней Индии. Высказывания ее философов, поэтов и мыслителей часто собирались в большие тома афоризмов. Сколько из этих тонких замечаний о человеке содержат реальную психологию? Самая большая коллекция, которую я смог обнаружить, — это коллекция Бётлингка, который перевел семь с половиной тысяч индийских изречений на немецкий язык. Немало из них относятся к вещам внешнего мира, но подавляющая часть из них говорит о человеке, о его чувствах и поступках. Но здесь, в Индии, меня постигло первое разочарование, разочарование, которое повторялось в каждом уголке земного шара. Тщательно просмотрев эти тысячи общих замечаний, я не смог найти более ста девяти, в которых наблюдение принимает психологический оборот. Все остальные тысячи размышлений о людях — это либо метафоры и сравнения отчетливо эстетического характера, либо правила практического поведения с социальной, моральной или религиозной целью. И все же, даже если мы обратимся к этим 1,5 процентам, которые имеют психологический оттенок, мы вскоре обнаружим, что среди этих ста девяти более половины — это просто определения типа: «Глупы те, кто доверяет женщинам или удаче, так как и те, и другие, подобно молодой змее, ползают туда-сюда», или такое: «Люди, которые богаты, подобны пьяным; при ходьбе им помогают другие, они шатаются на ровных дорогах и говорят путано». Нельзя сказать, что здесь зафиксированы какие-либо психологические наблюдения за разумом глупца или богатого человека. Если я просею эти максимы более тщательно, я не смогу найти более двух десятков, которые, будучи лишенными их живописной фразировки, могли бы действительно войти в ту мировую систему наивной психологии. И все же даже эта цифра все еще слишком высока. Из этих сорока большинство — это в конечном счете эпиграммы, обобщения каких-то случайных случаев, преувеличения крупицы истины или выражения настроения гнева, любви, классового духа или мужского высокомерия. Анализ женского ума типичен. «Склонность ко лжи, фальши, глупости, жадности, поспешности, нечистоплотности и жестокости — врожденные пороки женщины»; или «Вода никогда не остается в необожженном сосуде, мука в сите, а новости в уме женщин»; или «Ум женщины менее устойчив, чем ухо слона или вспышка молнии». С другой стороны, мы читаем: «Истинные женщины имеют вдвое больше любви, в четыре раза больше выносливости и в восемь раз больше скромности, чем мужчины»; или «Аппетит женщин в два раза больше, их понимание в четыре раза больше, их дух предприимчивости в шесть раз больше, а их тоска по любви в восемь раз больше, чем у мужчин». Опять же мы читаем: «Характер женщин изменчив, как волна морская; их привязанность, подобно розовому оттенку облака в вечернем небе, длится лишь мгновение»; или «Когда у женщин есть деньги мужчины, они отпускают его, так как он больше не приносит им пользы».
Ту же односторонность и эпиграмматическое преувеличение всегда можно почувствовать там, где нужно охарактеризовать целые группы людей. «Пороков у карлика шестьдесят, у рыжего человека восемьдесят, у горбуна сто, а у одноглазого человека бесчисленное множество».
Но давайте лучше обратимся к высказываниям, в которых тонкость психологического наблюдения заслуживает восхищения: «Пьяница, беспечный, безумный, утомленный, гневный, голодный, жадный, робкий, поспешный и влюбленный не знают закона»; «Если человек совершает преступление, его голос и цвет лица меняются, его взгляд становится вороватым, и огонь исчезает из его глаз»; «Лучшее средство от боли — больше не думать о ней; если вы думаете о ней, боль усилится»; «Жадного человека можно завоевать деньгами, гневного — сложив руки, глупца — исполняя его волю, а образованного — говоря правду»; «Мудрый человек может распознать внутренние мысли другого по цвету его лица, по его взгляду, по звуку его слов, по его походке, по отражениям в его глазах и по форме его рта»; «Хорошие и плохие мысли, как бы они ни были скрыты, можно обнаружить у человека, когда он говорит во сне или в пьяном виде»; «Невежественного можно легко удовлетворить, и еще легче — хорошо образованного, но человека, который запутался из-за малых знаний, нельзя завоевать даже Брахмой»; «Хорошие люди успокаиваются справедливым обращением, даже если они были очень сердиты, но не обычные люди; золото, хотя оно твердое, можно расплавить, но не траву»; «От слишком большого знакомства мы вызываем низкое уважение, от слишком частых визитов — безразличие; в горах Малая нищенка использует сандаловое дерево для дров»; «Глупый человек входит без приглашения, говорит много, не будучи спрошенным, и доверяет тому, кто не заслуживает доверия»; «Новые знания не задерживаются в уме необразованного, как нитка жемчуга на шее обезьяны»; «Внутренняя сила великих людей становится более очевидной в их несчастье, чем в их счастье; тонкий аромат алоэ сильнее всего, когда он попадает в огонь»; «Гнев лучшего человека длится мгновение, посредственного — шесть часов, обычного — день и ночь, а негодяй никогда от него не избавится»; «Ученый смеется глазами, посредственные люди показывают зубы, когда смеются, обычные люди ревут, а истинные мудрецы никогда не смеются»; «Правдивость и ум можно обнаружить в ходе разговора, но скромность и сдержанность видны с первого взгляда»; «Горе разрушает мудрость, горе разрушает ученость, горе разрушает выносливость; нет такого смятения ума, как горе». Часто мы едва знаем, дано ли нам психологическое наблюдение или метафора. В любом случае мы можем оценить тонкость такого высказывания: «Даже самую прозрачную, красивую, идеально круглую и очаровательную жемчужину можно нанизать на нить, как только она будет проколота; так и разум, который жаждет спасения, совершенно чистый, свободный от ссор с кем-либо и полный доброты, тем не менее будет привязан к земной жизни, как только он поссорится с самим собой». На границе психологии мы можем найти такие высказывания: «Как игла портного закрепляет нить в одежде, так нить нашей земной жизни закрепляется иглой наших желаний»; «Слон убивает нас, если касается нас, змея — даже если нюхает нас, принц — даже если улыбается нам, а негодяй — даже если обожает нас». Но есть одно высказывание, которое принял бы самый современный психолог, так как оно могло бы быть цитатой из отчета новейшей точной статистики. Индийская максима гласит: «Есть правда в утверждении, что умы сыновей больше напоминают умы отцов, а умы дочерей — умы матерей».
Мы можем оставить берега Ганга и прислушаться к мудрости Европы. Древность охотно доверяла чудесному знанию людей, которое демонстрирует Гомер. Он инстинктивно очертил характеры с внутренней правдой жизни. Насколько это искусство творческого поэта сопровождалось силой психологической абстракции? Я не думаю, что мы можем найти в сорока восьми книгах Гомера даже дюжину вкладов в нашу неписаную систему наивной психологии наций. Конечно, мы не должны упускать в такой системе следующие размышления из «Одиссеи»: «Вино ведет к безумию, заставляя даже мудрых любить чрезмерно, танцевать и произносить то, что лучше было бы оставить невысказанным»; или «Слишком много отдыха само по себе становится болью»; или, что еще лучше, «Стальное лезвие само часто подстрекает к актам насилия». У нас может быть больше сомнений, психологически ли это верно, когда мы читаем: «Мало сыновей равны своим отцам, большинство из них менее достойны, лишь немногие превосходят своих отцов»; или: «Хотя ты любишь свою жену, не рассказывай ей всего, что знаешь, но раскрой какую-нибудь мелочь, пока скрываешь остальное». Из «Илиады» мы можем процитировать: «Ты знаешь чрезмерно нетерпеливую пылкость юности, быструю в гневе, но слабую в суждении»; или: «Благороднейшие умы легче всего гнутся»; или: «Всем человек пресыщается — сном, сладким пением и радостным танцем; от всего этого человек устает скорее, чем от войны». Некоторые могут даже усомниться, прав ли Гомер в своей психологии, когда утверждает: «Хотя человек сам по себе может обнаружить лучший путь, все же его суждение медленнее, а его решимость менее тверда, чем когда двое идут вместе». И в вопросе об алкоголе он оставляет нам выбор: «Вино дает много сил утомленным людям»; или, если мы предпочитаем, «Не приноси мне сладких вин, чтобы они не ослабили мои члены и не заставили меня потерять мои привычные силы и мощь».
Неудивительно, что теоретическая психология Библии не менее скудна. Почти каждое слово, которое касается человеческого разума, отражает моральные и религиозные ценности и, таким образом, переносится из чистой психологии в этику. Или мы находим сравнения, которые наводящим образом освещают работу разума, не расширяя нашего психологического понимания. Мы ближе всего подходим к эмпирической психологии в таких стихах, как эти: «Глупость привязана к сердцу ребенка, но слово исправления должно прогнать ее далеко от него»; или «Тот, кто верен в малом, верен и во многом; а тот, кто несправедлив в малом, несправедлив и во многом»; или «Украденные воды сладки, и хлеб, съеденный втайне, приятен»; или «Сытая душа презирает сотовый мед, но для голодной души все горькое сладко»; или «Ибо если кто слушает слово и не исполняет, тот подобен человеку, рассматривающему свое естественное лицо в зеркале, ибо он смотрит на себя, уходит и тотчас забывает, какой он был»; или «Скорбь лучше смеха, ибо от печали лица сердце становится лучше». Но здесь мы почти переступили границы реальной психологии; мы движемся к этике. Не можем мы назвать психологией и такие метафоры: «Тот, кто не имеет власти над своим духом, подобен городу, который разрушен и не имеет стен».