«Плотин: Полное собрание сочинений, том 1»

Примечания переписчика

Это часть четырехтомного издания. Оно содержит множество ссылок на фрагменты как в этом томе, так и в других томах данного комплекта, а также на книги других авторов.

В первом томе ссылки на все четыре тома, включая три других, размещенных в «Проекте Гутенберг», приведены в списках перекрестных ссылок на первых 39 страницах. Конкорданс в четвертом томе также содержит ссылки на все четыре тома. Другие внешние ссылки не предоставлялись.

Внешние ссылки подчеркнуты вот так; их поддержка зависит от устройства и программы, используемых для отображения этой электронной книги.

Каждый том этого комплекта содержит неточности, которые обобщены в «Примечаниях переписчика» в конце соответствующего тома.

ПЛОТИН. Полное собрание сочинений

В хронологическом порядке, сгруппированные по четырем периодам;

С БИОГРАФИЕЙ, составленной Порфирием, Евнапием и Судой, КОММЕНТАРИЯМИ Порфирия, ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ Ямвлиха и Аммония, ИССЛЕДОВАНИЯМИ источников, развития и влияния; УКАЗАТЕЛЕМ предметов, мыслей и слов.

Кеннет Силван Гатри, профессор по внеаудиторной работе, Южный университет, Суони; магистр искусств (Суони и Гарвард); доктор философии (Тулейн и Колумбия). Доктор медицины, Медико-хирургический колледж, Филадельфия.

COMPARATIVE LITERATURE PRESS

А/я 42, АЛПАЙН, Нью-Джерси, США.

Авторское право, 1918 г., Кеннет Силван Гатри. Все права, включая право на перевод, защищены.

Зарегистрировано в Стейшнерс-холле издательством «Джордж Белл и сыновья», Португаль-стрит, Линкольнс-Инн, Лондон.

ПЛОТИН. Полное собрание сочинений

В хронологическом порядке, сгруппированные по четырем периодам;

С БИОГРАФИЕЙ, составленной Порфирием, Евнапием и Судой, КОММЕНТАРИЯМИ Порфирия, ИЛЛЮСТРАЦИЯМИ Ямвлиха и Аммония, ИССЛЕДОВАНИЯМИ источников, развития и влияния; УКАЗАТЕЛЕМ предметов, мыслей и слов.

Кеннет Силван Гатри, профессор по внеаудиторной работе, Южный университет, Суони; магистр искусств (Суони и Гарвард); доктор философии (Тулейн и Колумбия). Доктор медицины, Медико-хирургический колледж, Филадельфия.

Том I. Биографии; Амелиевы книги, 1–21.

COMPARATIVE LITERATURE PRESS

А/я 42, АЛПАЙН, Нью-Джерси, США.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Публикация такого труда вызывает лишь смешанные чувства. Превыше всего стоит священный долг перед англоязычным миром, а во вторую очередь — перед всем человечеством: вернуть им в доступной форме их доселе неиспользованное духовное наследие, проливающее яркий свет на истоки их любимой философии. А затем возникает контраст — жалкий результат. Иначе и быть не могло, ибо существуют отрывки, которые невозможно истолковать идеально; более того, автор с радостью посвятил бы этому каждый свободный момент своей жизни, но это было невозможно. На самом деле он выполнил бы этот перевод в начале своей жизни, а не в конце, если бы не ложное чувство скромности; но поскольку никто не предложил сделать это, ему пришлось заняться этим самому. Если бы он сделал это раньше, его «Философия Плотина» была бы гораздо лучшим трудом.

Действительно, если бы не трудности и расходы, связанные с изданием, автор сейчас добавил бы к тексту совершенно новое резюме взглядов Плотина. Однако довольно полный конкорданс должен послужить студенту и помочь исправить новейшее немецкое резюме Плотина, принадлежащее Древсу, которое в своем стремлении создать фундамент для философии бессознательного Гартмана пренебрегло как истоками, так и духовными аспектами. Тем не менее, нынешнее генетическое понимание развития Плотина должно навсегда сделать невозможной ту теорию «железной» последовательности, которая не является ни исторической, ни человечной.

Автор, не имея такой диссертации, как у Древса, которую нужно оправдывать, будет приветствовать все исправления и предложения. Он сожалеет о неизбежной неопределенности в использовании заглавных букв (между высшим Единым, Умом, Мировой Душой и Демоном или хранителем, и низшим — умом, душой и демоном или хранителем) и любых других несоответствиях, в которых он мог быть виновен; и он взывает к снисходительности, учитывая грандиозность предприятия, в котором он практически не мог получить никакой помощи, а также учитывая почти непреодолимые трудности его собственной карьеры. Однако он просит заверить читателя, что он делал все «ad majorem Dei gloriam» (во славу Божию).

УКАЗАТЕЛЬ.

ПОЛНОЕ СОБРАНИЕ СОЧИНЕНИЙ ПЛОТИНА.

Preface 1

Concordance of Enneads and Chronological Numbers 2

Concordance of Chronological Numbers and Enneads 3

Biography of Plotinos, by Porphyry 5

Biographies by Eunapius and Suidas 39

Amelian Books, 1–21 40

Amelio-Porphyrian Books, 22–23 283

Porphyrian Books, 34–45 641

Eustochian Books, 46–54 1017

ПЛОТИНОВЕДЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ ИСТОЧНИКОВ, РАЗВИТИЯ И ВЛИЯНИЯ.

1. Development in the Teachings of Plotinos 1269

2. Platonism: Significance, Progress, and Results 1288

3. Plotinos' View of Matter 1296

4. Plotinos' Creation of the Trinity 1300

5. Resemblances to Christianity 1307

6. Indebtedness to Numenius 1313

7. Value of Plotinos 1327

Concordance to Plotinos i

Очерк доктрин Плотина опубликован под названием «Послание Плотина».

КОНКОРДАНС ЭННЕАД И ХРОНОЛОГИЧЕСКИХ НОМЕРОВ

i.1 53

i.2 19

i.3 20

i.4 46

i.5 36

i.6 1

i.7 54

i.8 51

i.9 16

ii.1 40

ii.2 14

ii.3 52

ii.4 12

ii.5 25

ii.6 17

ii.7 37

ii.8 35

ii.9 33

iii.1 3

iii.2 47

iii.3 48

iii.4 15

iii.5 50

iii.6 26

iii.7 45

iii.8 30

iii.9 13

iv.1 4

iv.2 21

iv.3 27

iv.4 28

iv.5 29

iv.6 41

iv.7 2

iv.8 6

iv.9 8

v.1 10

v.2 11

v.3 49

v.4 7

v.5 32

v.6 24

v.7 18

v.8 31

v.9 5

vi.1 42

vi.2 43

vi.3 44

vi.4 22

vi.5 23

vi.6 34

vi.7 38

vi.8 39

vi.9 9

КОНКОРДАНС ХРОНОЛОГИЧЕСКИХ НОМЕРОВ И ЭННЕАД

1 i.6

2 iv.7

3 iii.1

4 iv.1

5 v.9

6 iv.8

7 v.4

8 iv.9

9 vi.9

10 v.1

11 v.2

12 ii.4

13 iii.9

14 ii.2

15 iii.4

16 i.9

17 ii.6

18 v.7

19 i.2

20 i.3

21 iv.2

22 vi.4

23 vi.5

24 v.6

25 ii.5

26 iii.6

27 iv.3

28 iv.4

29 iv.5

30 iii.8

31 v.8

32 v.5

33 ii.9

34 vi.6

35 ii.8

36 i.5

37 ii.7

38 vi.7

39 vi.8

40 ii.1

41 iv.6

42 vi.1

43 vi.2

44 vi.3

45 iii.7

46 i.4

47 iii.2

48 iii.3

49 v.3

50 iii.5

51 i.8

52 ii.3

53 i.1

54 i.7

Жизнь Плотина и порядок его сочинений

ПОРФИРИЯ. (Написано, когда ему было около 70 лет, см. 23.)

I. ПЛОТИН, КАК И ПОРФИРИЙ, ПРЕЗИРАЛ СВОЮ ФИЗИЧЕСКУЮ ПРИРОДУ, НО ЕГО ИЗОБРАЖЕНИЕ БЫЛО ПОЛУЧЕНО.

Философ Плотин, живший недавно, казалось, стыдился того, что у него есть тело. Вследствие этого он никогда не говорил о своей семье или родине (Ликополь, ныне Асьют, в Фиваиде, в Египте). Он никогда не позволял никому увековечить себя в портрете или статуе. Однажды, когда Амелий умолял его позволить написать свой портрет, он сказал: «Разве недостаточно для меня носить этот образ, в который нас заключила природа? Должен ли я еще передать потомству образ этого образа как достойный внимания?» Поскольку Амелию так и не удалось заставить Плотина пересмотреть свой отказ и согласиться позировать, Амелий попросил своего друга Картерия, самого известного художника того времени, посещать лекции Плотина, которые были открыты для всех. Вглядываясь в Плотина, Картерий настолько наполнил свое воображение чертами Плотина, что сумел написать их по памяти. По его совету Амелий руководил работой Картерия, так что этот портрет оказался очень похожим. Все это произошло без ведома Плотина.

II. БОЛЕЗНЬ И СМЕРТЬ ПЛОТИНА; ЕГО ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ НЕИЗВЕСТЕН.

Плотин страдал хроническими расстройствами пищеварения; тем не менее, он никогда не хотел принимать никаких лекарств, ссылаясь на то, что человеку его возраста недостойно лечиться такими средствами. Он также никогда не принимал популярное в то время «лекарство из диких животных», потому что, говорил он, он даже не ел мяса домашних животных, не говоря уже о диких. Он никогда не мылся, довольствуясь ежедневным массажем дома. Но когда во время чумы, которая была наиболее свирепой, человек, делавший ему массаж, умер от нее, он прекратил массаж. Это прерывание привычек вызвало у него хроническую ангину, которая не была очень заметной, пока я оставался с ним; но после того, как я покинул его, она обострилась до такой степени, что его голос, ранее звучный и мощный, стал постоянно хриплым; кроме того, его зрение стало нарушаться, а на руках и ногах появились язвы. Обо всем этом я узнал по возвращении от своего друга Евстохия, который оставался с ним до самого конца. Эти неудобства мешали его друзьям видеться с ним так часто, как они привыкли, хотя он продолжал свой прежний обычай говорить с каждым индивидуально. Единственным решением этой трудности было для него покинуть Рим. Он удалился в Кампанию, в поместье, которое принадлежало Зефу, одному из его друзей, умерших ранее. Все, что ему было нужно, поставлялось самим поместьем или привозилось ему из поместья в Минтурнах, принадлежавшего Кастрицию (автору комментария к «Пармениду» Платона, которому Порфирий посвятил свой трактат о вегетарианстве). Сам Евстохий рассказал мне, что он случайно оказался в Путеолах во время смерти Плотина и что он медлил с тем, чтобы добраться до постели Плотина. Последний тогда сказал ему: «Я ждал тебя; я пытаюсь соединить то, что есть божественного в нас, с тем, что есть божественного во Вселенной». Затем змея, которая случайно оказалась под смертным одром Плотина, проскользнула в отверстие в стене (как это случилось при смерти Сципиона Африканского, Плиний, Ест. ист. xv. 44), и Плотин испустил дух. В то время Плотину было 66 лет (в 270 г., родился в 205 г.), согласно рассказу Евстохия. Император Клавдий II тогда заканчивал второй год своего правления. Я был в Лилибее; Амелий был в Апамее в Сирии, Кастриций в Риме, и один Евстохий был с Плотином. Если мы начнем со второго года правления Клавдия II и отсчитаем назад 66 лет, мы обнаружим, что рождение Плотина приходится на 18-й год правления Септимия Севера (205 г.). Он никогда не хотел называть месяц или день своего рождения, потому что не одобрял празднование своего дня рождения ни жертвоприношениями, ни банкетами. Тем не менее, он сам совершал жертвоприношение и угощал своих друзей в дни рождения Платона и Сократа; и в эти дни те, кто мог, должны были писать эссе и читать их собравшейся компании.

III. РАННЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ ПЛОТИНА.

Это все, что мы узнали о нем во время различных бесед с ним. В восемь лет он уже обучался у грамматика, хотя привычка обнажать грудь своей кормилицы, чтобы с жадностью сосать ее молоко, все еще сохранялась у него. Однажды, однако, она так пожаловалась на его назойливость, что он устыдился себя и перестал это делать. В 28 лет он полностью посвятил себя философии. Его представили учителям, которые в то время были самыми известными в Александрии. Он возвращался с их лекций грустным и разочарованным. Он сообщил причину этой скорби одному из своих друзей, который привел его к Аммонию, с которым Плотин не был знаком. Как только он услышал этого философа, он сказал своему другу: «Это тот человек, которого я искал!» С того дня он оставался рядом с Аммонием. Такой вкус к философии он развил, что решил изучить то, чему учили среди персов и среди индусов. Когда император Гордиан готовился к своему походу против персов, Плотин, которому тогда было 39 лет, последовал за армией. Он провел от 10 до 11 лет рядом с Аммонием. После того как Гордиан был убит в Месопотамии, у Плотина было немало хлопот, чтобы спастись в Антиохии. Он прибыл в Рим, когда императором был Филипп, и когда ему самому было 50 лет.

ШКОЛА АММОНИЯ.

Геренний, (язычник) Ориген и Плотин договорились хранить в секрете учения, которые они получили от Аммония. Плотин выполнил свое соглашение. Геренний первым нарушил его, и Ориген последовал его примеру. Последний ограничился написанием книги под названием «О демонах»; а во время правления Галлиена он написал еще одну, чтобы доказать, что «Император — единственный поэт» (если книга была лестью, что маловероятно. Поэтому, вероятно, это означало: «Царь (Вселенной, то есть божественный Ум) — единственный «демиургический» Творец»).

ПЛОТИН — НЕСИСТЕМАТИЧЕСКИЙ УЧИТЕЛЬ.

Долгое время Плотин ничего не писал. Он довольствовался тем, что устно преподавал то, чему научился у Аммония. Так он провел десять целых лет, обучая нескольких учеников, не записывая ничего. Однако, поскольку он позволял своим ученикам задавать ему вопросы, часто случалось, что в его школе был беспорядок и велись бесполезные дискуссии, о чем я позже слышал от Амелия.

АМЕЛИЙ, ПЕРВЫЙ СЕКРЕТАРЬ ПЛОТИНА.

Амелий записался в ученики к Плотину в течение третьего года пребывания Плотина в Риме, который также был третьим годом правления Клавдия II, то есть 24-й год. Амелий изначально был учеником философа-стоика Лисимаха. Амелий превзошел всех своих соучеников своими систематическими методами обучения. Он скопировал, собрал и почти знал наизусть все труды Нумения. Он составил сто тетрадей заметок, сделанных на курсах Плотина, и подарил их своему приемному сыну Гостилиану Исихию из Апамеи. (Фрагменты сочинений Амелия встречаются разбросанными в трудах Прокла, Стобея, Олимпиодора, Дамаския и многих отцов Церкви.)

IV. КАК ПОРФИРИЙ ВПЕРВЫЕ ПРИШЕЛ К ПЛОТИНУ В 253 ГОДУ.

На десятом году правления Галлиена я (тогда мне было двадцать лет) покинул Грецию и отправился в Рим с Антонием Родосским. Я нашел там Амелия, который посещал курсы Плотина в течение восемнадцати лет. Он еще не осмеливался ничего писать, кроме нескольких книг заметок, которых было еще не больше сотни. В этот десятый год правления Галлиена Плотину было пятьдесят девять лет. Когда я (во второй и более важный раз) присоединился к нему, мне было тридцать лет. В течение первого года правления Галлиена Плотин начал писать на некоторые темы, представляющие текущий интерес, и на десятый год правления Галлиена, когда я посетил его впервые, он написал двадцать одну книгу, которые распространялись только среди очень небольшого числа друзей. Они не выдавались свободно, и прочитать их было нелегко. Они сообщались студентам только при соблюдении мер предосторожности и после того, как суждение тех, кто их получал, было тщательно проверено.

КНИГИ ПЛОТИНА ПЕРВОГО ПЕРИОДА (АМЕЛИЕВ ПЕРИОД).

Я упомяну книги, которые Плотин уже написал к тому времени. Поскольку он не снабдил их никакими названиями, несколько человек дали им разные. Вот те, которые утвердились:

1. Of the Beautiful. i. 6.

2. Of the Immortality of the Soul. iv. 7.

3. Of Fate. iii. 1.

4. Of the Nature of the Soul. iv. 1.

5. Of Intelligence, of Ideas, and of Existence. v. 9.

6. Of the Descent of the Soul into the Body. iv. 8.

7. How does that which is Posterior to the First Proceed from Him? Of the One. v. 4.

8. Do all the Souls form but a Single Soul? iv. 9.

9. Of the Good, or of the One. vi. 9.

10. Of the Three Principal Hypostatic Forms of Existence, v. 1.

11. Of Generation, and of the Order of Things after the First, v. 2.

12. (Of the Two) Matters, (the Sensible and Intelligible). ii. 4.

13. Various Considerations, iii. 9.

14. Of the (Circular) Motion of the Heavens. ii. 2.

15. Of the Daemon Allotted to Us, iii. 4.

16. Of (Reasonable) Suicide, i. 9.

17. Of Quality, ii. 6.

18. Are there Ideas of Individuals? v. 7.

19. Of Virtues. i. 2.

20. Of Dialectics. i. 3.

21. (How does the Soul keep the Mean between Indivisible Nature and Divisible Nature?) iv. 2.

Эти двадцать одна книга были уже написаны, когда я посетил Плотина; ему тогда был пятьдесят девятый год.

V. КАК ПОРФИРИЙ ПРИШЕЛ К ПЛОТИНУ ВО ВТОРОЙ РАЗ (263–269 гг. н. э.).

Я оставался с ним в этом году и в пять последующих. Я уже посещал Рим десять лет назад; но в то время Плотин проводил лето в отпуске и довольствовался тем, что обучал своих посетителей устно.

В течение вышеупомянутых шести лет, поскольку несколько вопросов были прояснены на лекциях Плотина, и по настоятельной просьбе Амелия и меня самого, чтобы он записал их, он написал две книги, чтобы доказать, что

КНИГИ ПЛОТИНА ВТОРОГО ПЕРИОДА (ПОРФИРИЕВ ПЕРИОД).

22. The One and Identical Existence is Everywhere Entire, I, vi. 4.

23. Second Part Thereof. vi. 5.

Затем он написал книгу под названием:

24. The Superessential Transcendent Principle Does Not Think. Which is the First Thinking Principle? And Which is the Second? v. 6.

Он также написал следующие книги:

25. Of Potentiality and Actualization. ii. 5.

26. Of the Impassibility of Incorporeal Entities. iii. 6.

27. Of the Soul, First Part. iv. 3.

28. Of the Soul, Second Part. iv. 4.

29. (Of the Soul, Third; or, How do We See?) iv. 5.

30. Of Contemplation. iii. 8.

31. Of Intelligible Beauty. v. 8.

32. The Intelligible Entities are not Outside of Intelligence. Of Intelligence and of Soul. v. 5.

33. Against the Gnostics. ii. 9.

34. Of Numbers. vi. 6.

35. Why do Distant Objects Seem Small? ii. 8.

36. Does Happiness (Consist in Duration?) i. 5.

37. Of the Mixture with Total Penetration. ii. 7.

38. Of the Multitude of Ideas; Of the Good. vi. 7.

39. Of the Will. vi. 8.

40. (Of the World). ii. 1.

41. Of Sensation, and of Memory. iv. 6.

42. Of the Kinds of Existence, First. vi. 1.

43. Of the Kinds of Existence, Second. vi. 2.

44. Of the Kinds of Existence, Third. vi. 3.

45. Of Eternity and Time. iii. 7.

Плотин написал эти двадцать четыре книги за шесть лет, которые я провел с ним; в качестве тем он брал проблемы, которые случалось возникать, и которые мы указали в названиях этих книг. Эти двадцать четыре книги, добавленные к двадцати одной, которые Плотин написал до того, как я пришел к нему, составляют сорок пять.

VI. КНИГИ ПЛОТИНА ТРЕТЬЕГО ПЕРИОДА (ЕВСТОХИЕВ ПЕРИОД).

Пока я был на Сицилии, куда я отправился на пятнадцатом году правления Галлиена, он написал пять новых книг, которые прислал мне:

46. Of Happiness. i. 4.

47. Of Providence, First. iii. 2.

48. Of Providence, Second. iii. 3.

49. Of the Hypostases that Act as Means of Knowledge, and of the Transcendent. v. 3.

50. Of Love. iii. 5.

Эти книги он прислал мне в последний год правления Клавдия II и в начале второго.

Незадолго до смерти он прислал мне следующие четыре книги:

51. Of the Nature of Evils. i. 8.

52. Of the Influence of the Stars. ii. 3.

53. What is the Animal? What is Man? i. 1.

54. Of the First Good (or, of Happiness). i. 7.

Эти девять книг, вместе с сорока пятью ранее написанными, составляют в общей сложности пятьдесят четыре.

Некоторые были сочинены в молодости автора, другие — в расцвете сил, и, наконец, последние — когда его тело было уже серьезно ослаблено; и они выдают его состояние во время их написания. Первые двадцать одна книга, кажется, указывают на дух, который еще не обладает всей своей силой и твердостью. Те, что он написал в середине своей жизни, показывают, что его гений был тогда в своей полной форме. Эти двадцать четыре книги можно считать совершенными, за исключением нескольких отрывков. Последние девять менее мощные, чем другие; и из этих девяти последние четыре — самые слабые.

VII. РАЗЛИЧНЫЕ УЧЕНИКИ ПЛОТИНА.

У Плотина было большое количество слушателей и учеников, которых привлекали на его курсы любовь к философии.

Среди них был Амелий из Этрурии, чье настоящее имя было Гентилиан. Он действительно настаивал на том, чтобы в его имени буква «l» была заменена на «r», чтобы его имя читалось как «Америй», от «америя» (означающего неделимость, хотя Суда утверждает, что оно произошло от города Америя в провинции Умбрия), а не Амелий, от «амеллия» (небрежность).

Очень ревностным учеником Плотина был врач из Скифополя (или Бет-Шеана в Палестине) по имени Павлин, чей ум был полон плохо переваренной информации и которого Амелий называл Миккалос (крошечный).

Евстохий из Александрии, также врач, узнал Плотина в конце его жизни и оставался с ним до самой смерти, чтобы заботиться о нем. Исключительно занятый учениями Плотина, он сам стал подлинным философом.

Зотик также привязался к Плотину. Он был и критиком, и поэтом; он исправлял труды Антимаха и прекрасно переложил в стихи басню об Атлантидах. Однако его зрение подвело, и он умер незадолго до Плотина. Павлин также умер до Плотина.

Зеф был одним из учеников Плотина. Он был уроженцем Аравии и женился на дочери Феодосия, друга Аммония. Он был врачом и очень любим Плотином, который стремился побудить его отойти от общественных дел, к которым у него были значительные способности и которыми он занимался с рвением. Плотин жил в очень близких отношениях с ним; он даже удалился в загородное поместье Зефа, расположенное в шести милях от Минтурн.

Кастриций, по прозвищу Фирм, когда-то владел этим поместьем. Никто в наши времена не любил добродетель больше, чем Фирм. Он питал к Плотину глубочайшее почтение. Он оказывал Амелию те же услуги, которые мог бы оказать хороший слуга, он проявлял ко мне внимание, естественное по отношению к брату. Тем не менее этот человек, который был так привязан к Плотину, оставался вовлеченным в общественные дела.

Несколько сенаторов также приходили слушать Плотина. Марцелл, Оронтий, Сабинилл и Рогатиан посвятили себя под руководством Плотина изучению философии.

Последний, который также был членом сената, настолько отстранился от дел жизни, что отказался от всего своего имущества, уволил всех своих слуг и отрекся от всех своих достоинств. Будучи назначенным претором, в момент инаугурации, когда ликторы уже ждали его, он отказался выйти и выполнять какие-либо функции этого достоинства. Он даже перестал жить в своем собственном доме (чтобы избежать ненужной помпезности); он навещал своих друзей, питаясь и ночуя там; он принимал пищу только через день; и благодаря этой диете, после того как он страдал подагрой до такой степени, что его приходилось носить в носилках, он восстановил свои силы и вытягивал руки так же легко, как любой ремесленник, хотя раньше его руки были недееспособны. Плотин был очень расположен к нему; он часто хвалил его публично и указывал на него как на образец всем, кто желал стать философами.

Другим учеником Плотина был Серапион из Александрии. Сначала он был ритором и только позже посвятил себя философии. Тем не менее, он никогда не смог излечиться от любви к богатству или ростовщичеству.

Меня же, Порфирия, уроженца Тира, Плотин принял в круг своих близких друзей и поручил мне сделать окончательную редакцию своих трудов.

VIII. ЛИЧНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ПЛОТИНА.

Как только Плотин что-то писал, он не мог ни подправить, ни даже перечитать то, что сделал, потому что его слабое зрение делало любое чтение очень болезненным. Его почерк был плохим. Он не разделял слова, и его правописание было дефектным; он был главным образом занят идеями. До самой смерти он постоянно придерживался этой привычки, что было для всех нас предметом удивления. Когда он заканчивал сочинять что-то в своей голове и когда затем записывал то, над чем медитировал, казалось, будто он переписывает книгу. Ни в разговоре, ни в дискуссии он не позволял себе отвлекаться от цели своих мыслей, так что он был способен одновременно уделять внимание нуждам разговора, продолжая медитацию над предметом, который занимал его. Когда человек, который разговаривал с ним, уходил, он не перечитывал то, что написал до прерывания, что, как упоминалось выше, было сделано для сохранения зрения; он мог позже подхватить нить своего сочинения, как если бы разговор не был препятствием для его внимания. Поэтому он был способен одновременно жить с другими и с самим собой. Он, казалось, никогда не нуждался в восстановлении после этого внутреннего внимания, которое едва ли прекращалось во время его сна, который, однако, был нарушен как недостатком пищи, ибо иногда он даже не ел хлеба, так и этой непрерывной концентрацией его ума.

IX. ПЛОТИН КАК ОПЕКУН И АРБИТР.

Были женщины, которые были очень привязаны к нему. Была его хозяйка пансиона Гемина и ее дочь, также называемая Геминой; была также Амфиклея, жена Аристона, сына Ямвлиха, все трое из которых были очень увлечены философией. Несколько состоятельных мужчин и женщин, находясь на пороге смерти, вверяли ему своих мальчиков и девочек и все свое имущество как безупречному доверенному лицу; и результатом было то, что его дом был полон маленьких мальчиков и девочек. Среди них был Полемон, которого Плотин тщательно воспитывал; и Плотин с удовольствием слушал, как Полемон декламирует оригинальные стихи (?). Он внимательно просматривал счета управляющих и следил за их экономией; он говорил, что до тех пор, пока эти молодые люди не посвятят себя полностью философии, их имущество должно сохраняться в целости, и следил за тем, чтобы они получали свои полные доходы. Обязанность заботиться о нуждах стольких подопечных, однако, не мешала ему уделять интеллектуальным заботам непрерывное внимание в течение ночей. Его характер был мягким, и он был очень доступен для всех, кто жил с ним. Вследствие этого, хотя он прожил целых двадцать шесть лет в Риме и хотя его часто выбирали арбитром в спорах, он никогда не оскорбил ни одного публичного деятеля.

X. КАК ПЛОТИН ОБРАЩАЛСЯ СО СВОИМ ПРОТИВНИКОМ ОЛИМПИЕМ.

Среди тех, кто притворялся философами, был некий человек по имени Олимпий. Он жил в Александрии и некоторое время был учеником Аммония. Поскольку он желал добиться большего успеха, чем Плотин, он относился к Плотину с презрением и развил достаточную личную неприязнь к Плотину, чтобы попытаться околдовать его с помощью магических операций. Однако Олимпий заметил, что это предприятие на самом деле оборачивается против него самого, и признался своим друзьям, что душа Плотина должна быть очень могущественной, раз она способна отбрасывать на своих врагов злые практики, направленные против него. В первый раз, когда Олимпий попытался навредить ему, Плотин, заметив это, сказал: «В этот самый момент тело Олимпия испытывает судороги и сжимается, как кошелек». Поскольку Олимпий несколько раз чувствовал, что испытывает те самые недуги, которые пытался заставить испытать Плотина, он наконец прекратил свои практики.

ПОЧТЕНИЕ К ПЛОТИНУ СО СТОРОНЫ ПРИЕЗЖЕГО ЕГИПЕТСКОГО ЖРЕЦА.

Плотин проявлял естественное превосходство над другими людьми. Египетский жрец, посещавший Рим, был представлен ему общим другом. Решив показать некоторые образцы своих мистических достижений, он умолял Плотина прийти и стать свидетелем явления духа-хранителя, который подчинялся ему при вызове. Вызов должен был произойти в часовне Исиды, так как египтянин утверждал, что не смог обнаружить никакого другого места, достаточно чистого в Риме. Поэтому он вызвал духа-хранителя Плотина. Но вместо духа появилось божество порядка, высшего, чем духи-хранители, что привело египтянина к тому, чтобы сказать Плотину: «Ты действительно счастлив, о Плотин, что твой дух-хранитель — божество, а не существо низшего порядка». Божество, которое появилось, нельзя было расспрашивать или видеть так долго, как они хотели бы, так как друг, который наблюдал за принесенными в жертву птицами, задушил их, либо из ревности, либо из страха.

ОТНОШЕНИЕ ПЛОТИНА К ПУБЛИЧНЫМ МИСТЕРИЯМ.

Поскольку духом-хранителем Плотина было божество, Плотин держал очи своего собственного духа направленными на этого божественного хранителя. Это было мотивом написания им книги, которая носит название «О духе, который нам дан в качестве хранителя». В ней он пытается объяснить различия между различными духами, которые наблюдают за человечеством. Аврелий, который был очень щепетилен в своих жертвоприношениях и который тщательно праздновал Фестивали Новолуния (как это делал Нумений?) (в календы каждого месяца), однажды умолял Плотина прийти и принять участие в функции такого рода. Плотин, однако, ответил ему: «Это дело тех божеств — приходить и навещать меня, а не мое — прислуживать им». Мы не могли понять, почему он сделал высказывание, которое обнаруживало столько гордости, но мы не осмелились задавать вопросы по этому поводу.

XI. ПЛОТИН КАК ДЕТЕКТИВ И КАК ПРОРОК; ПОРФИРИЙ СПАСЕН ОТ САМОУБИЙСТВА.

Настолько совершенно он понимал характер людей и их методы мышления, что мог обнаруживать украденные предметы и предвидел, кем те, кто жил с ним, должны были когда-нибудь стать. Великолепное ожерелье было украдено у Хионы, достойной вдовы, которая жила с ним и детьми (в качестве матроны?). Все рабы были вызваны, и Плотин допросил их всех. Затем, указав на одного из них, он сказал: «Это виновник». Его подвергли пытке. Долгое время он отрицал содеянное, но позже признался и вернул ожерелье. Плотин предсказывал, кем станет каждый из молодых людей, которые были в контакте с ним. Он настаивал на том, что Полемон будет склонен к любовным отношениям и не будет жить долго; что и произошло. Что касается меня, он заметил, что я подумываю о самоубийстве. Он пришел и искал меня в своем доме, где я останавливался. Он сказал мне, что этот проект указывает на нездоровый ум и что это результат меланхолического темперамента. Он посоветовал мне путешествовать. Я послушался его. Я отправился на Сицилию, чтобы учиться у Проба, знаменитого философа, который жил в Лилибее. Я был таким образом излечен от желания умереть; но я был лишен счастья жить с Плотином до его смерти.

XII. ПРОЕКТ ПЛАТОНОПОЛИСА ТЕРПИТ НЕУДАЧУ.

Император Галлиен и императрица Салонина, его жена, высоко ценили Плотина. Рассчитывая на их добрую волю, он умолял их восстановить разрушенный город в Кампании, чтобы отдать его со всей его территорией ему, чтобы его жители могли управляться законами Платона. Плотин намеревался назвать его Платонополисом и отправиться туда жить со своими учениками. Эта просьба была бы легко удовлетворена, если бы некоторые придворные императора не воспротивились этому проекту, либо из злобы, ревности, либо по другому недостойному мотиву.

XIII. ЛИЧНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ РЕЧИ ПЛОТИНА.

В своих лекциях его речь была очень хорошей; он умел давать немедленные уместные ответы. Тем не менее, его язык не был правильным. Например, он говорил «anamnemisketai» вместо «anamimnesketai»; и он делал подобные ошибки в письме. Но когда он говорил, его интеллект, казалось, сиял на его лице и освещал его своими лучами. Он становился особенно красивым в дискуссиях; легкая роса пота появлялась на его лбу, мягкость излучалась в его лице, он отвечал любезно, но удовлетворительно. Три дня я должен был расспрашивать его, чтобы узнать от него его мнения о союзе тела с душой; он потратил все это время на то, чтобы объяснить мне то, что я хотел знать. Некий Таумасий, который вошел в школу, сказал, что хочет записать аргументы дискуссии в письменном виде и услышать, как говорит сам Плотин; но что он не потерпит, чтобы Порфирий отвечал и задавал вопросы. «Тем не менее», — ответил Плотин, — «если Порфирий не будет своими вопросами поднимать трудности, которые мы должны решить (заметьте, в ходе Эннеад, постоянные возражения), нам нечего было бы писать».

XIV. ФИЛОСОФСКИЕ ОТНОШЕНИЯ ПЛОТИНА.

Стиль Плотина энергичен и содержателен, содержит больше мыслей, чем слов, и часто полон энтузиазма и эмоций. Он следует своим собственным вдохновениям, а не идеям, переданным традицией. Учения стоиков и перипатетиков тайно смешаны в его трудах; вся «Метафизика» Аристотеля сжата в них. Плотин был полностью в курсе геометрии, арифметики, механики, оптики и музыки, хотя он не проявлял чрезмерного интереса к этим наукам. На его лекциях читались комментарии Севера, Крония; Нумения, Гая и Аттика (платонических философов, последний из которых излагал различия между Платоном и Аристотелем); также были чтения трудов перипатетиков, Аспасия, Александра (из Афродисиады, чью теорию смеси во Вселенной Плотин изучает несколько раз), Адраста и других философов того времени. Никем из них, однако, Плотин не восхищался исключительно. В своих спекуляциях он обнаруживал оригинальный и независимый характер. Во всех своих исследованиях он проявлял дух Аммония. Он мог легко усваивать (то, что читал); затем, в нескольких словах, он резюмировал идеи, пробужденные в нем глубокой медитацией над ними. Однажды была прочитана книга Лонгина «О принципах» и его «Об антиквариях». Плотин сказал: «Лонгин — литератор, но не философ». Ориген (язычник) однажды пришел среди его аудитории; Плотин покраснел и начал вставать. Ориген, однако, умолял его продолжать. Плотин, однако, ответил, что для лекторов естественно прекращать говорить, когда они осознают присутствие в аудитории людей, которые уже знают, что будет сказано. Затем, поговорив еще немного, он встал.

XV. ПОРФИРИЙ ЗАСЛУЖИЛ ПРИЗНАНИЕ В ШКОЛЕ ПЛОТИНА.

На праздновании дня рождения Платона я читал поэму о «Мистическом браке» (Души), когда кто-то усомнился в моем здравомыслии, потому что она содержала и энтузиазм, и мистицизм. Плотин высказался и сказал мне достаточно громко, чтобы все слышали: «Ты только что доказал нам, что ты одновременно поэт, философ и иерофант». По этому случаю ритор Диофан прочитал апологию высказываний Алкивиада в «Пире» Платона, и он стремился доказать, что ученик, который стремится упражняться в добродетели, должен проявлять неограниченную «любезность» к своему учителю, даже в случае, если последний влюблен в него. Плотин несколько раз вставал, как будто хотел покинуть собрание; тем не менее, он сдержался, и после того, как аудитория разошлась, он попросил меня опровергнуть эту работу. Поскольку Диофан не хотел сообщать ее мне, я вспомнил его аргументы и опроверг их; а затем я прочитал свою работу перед теми же слушателями, что слышали то, что было сказано Диофаном. Я так понравился Плотину, что он несколько раз прерывал меня словами: «Бей в этом направлении, и ты станешь светом для людей!» Когда Эвбул, который преподавал платонизм в Афинах, прислал Плотину несколько работ по платоническим темам, Плотин велел передать их мне, чтобы я изучил их и доложил ему о них. Он также изучал законы астрономии, но не так, как это сделал бы математик; он тщательно изучал астрологию; но, осознав, что на ее предсказания нельзя полагаться, он взял на себя труд опровергнуть их несколько раз в своем труде.

XVI. ПОЛЕМИКА ПЛОТИНА ПРОТИВ ГНОСТИКОВ.

В то время было много христиан, среди которых были видные сектанты, отказавшиеся от древней философии (Платона и Пифагора), такие как Адельфий и Аквилин. Они ценили и владели большей частью работ Александра Ливийского, Филокома, Демострата и Лида. Они рекламировали Откровения Зороастра, Зостриана, Никотея, Аллогена, Меса и нескольких других. Эти сектанты обманули большое количество людей и даже обманули самих себя, настаивая на том, что Платон не исчерпал глубины умопостигаемого «бытия» или сущности. Вот почему Плотин подробно опроверг их в своих лекциях и написал книгу, которую мы назвали «Против гностиков». Остальное (их книг) он оставил мне для исследования. Амелий написал целых сорок книг, чтобы опровергнуть труд Зостриана; а что касается меня, я доказал многочисленными доказательствами, что эта предполагаемая зороастрийская книга была апокрифической и была написана лишь недавно теми из этой среды, кто хотел заставить людей поверить, что их доктрины были преподаны Зороастром.

XVII. НАЧАЛО АМЕЛИО-ПОРФИРИЕВСКОЙ ПОЛЕМИКИ О НУМЕНИИ.

Греки настаивали на том, что Плотин присвоил учения Нумения. Трифон, который был и стоиком, и платоником, настаивал на этом перед Амелием, который написал книгу, которую мы озаглавили «О различии между учениями Плотина и Нумения». Он посвятил ее мне под названием «Василию» (Царю, недавно использовавшемуся как имя «Королевский»). Это было мое имя до того, как меня стали называть «Порфирием», «Пурпурным». На моем родном языке (финикийском) меня называли «Малх»; это было имя моего отца, а по-гречески «Малх» переводится как «Базилевс» (Василий, или Царь). Действительно, Лонгин, который посвятил свою книгу «Об инстинкте» Клеодаму и мне совместно, там называет меня «Малх»; и Амелий перевел это имя на греческий, точно так же, как Нумений перевел «Максим» (с латыни на греческий как) «Мегаос» (великий). (Я процитирую письмо полностью).

«Приветствие от Амелия Василию (Королевскому, или Пурпурному):

«Можешь быть уверен, что у меня не было ни малейшего желания даже упоминать некоторых в остальном уважаемых людей, которые до того, что оглушают тебя, настаивают, что доктрины нашего друга (Плотина) — не что иное, как доктрины Нумения из Апамеи. Достаточно очевидно, что эти упреки полностью объясняются их желанием рекламировать свои ораторские способности. Одержимые желанием разорвать Плотина на куски, они осмеливаются заходить так далеко, чтобы утверждать, что он не более чем болтун, фальсификатор и что его мнения невозможны. Но поскольку ты считаешь, что нам было бы хорошо воспользоваться случаем, чтобы напомнить публике об учениях, которые мы одобряем (в системе философии Плотина), и чтобы почтить такого великого человека, как наш друг Плотин, распространяя его учения — хотя это на самом деле излишне, поскольку они уже давно стали знаменитыми, — я выполняю твою просьбу и в соответствии со своим обещанием настоящим посвящаю тебе этот труд, который, как ты хорошо знаешь, я набросал за три дня. Ты не найдешь в нем той системы и рассудительности, естественных для книги, составленной с осторожностью; это лишь размышления, подсказанные лекциями (полученными от Плотина) и расположенные так, как они приходили на ум. Поэтому я вверяю себя твоему снисхождению, тем более что мысль (Плотина, того) философа, которого некоторые люди клевещут нам, нелегка для понимания, потому что он выражает одни и те же идеи разными способами в соответствии с требованиями случая. Я уверен, что у тебя хватит доброты исправить меня, если я случайно отклонюсь от мнений Плотина. Как говорит где-то трагический поэт, будучи перегруженным давлением обязанностей, я вынужден подчиниться критике и исправлению, если меня обнаружат в искажении доктрин нашего лидера. Ты видишь, как я стремлюсь угодить тебе. Прощай!»

XVIII. ПОЛЕМИКА МЕЖДУ АМЕЛИЕМ И ПОРФИРИЕМ; АМЕЛИЙ ОБУЧАЕТ ПОРФИРИЯ.

Я процитировал это письмо полностью, чтобы показать, что даже во времена самого Плотина утверждалось, что Плотин заимствовал и рекламировал как свои собственные учения Нумения; также что его называли пустомелей и, короче говоря, что его презирали — что происходило главным образом потому, что его не понимали. Плотин был далек от показного и тщеславия софистов. Читая лекции, он казался ведущим беседу со своими учениками. Он не пытался убедить вас формальным аргументом. Это я понял с самого начала, посещая его курсы. Я хотел заставить его объясниться более ясно, написав против него труд, чтобы доказать, что умопостигаемые сущности существуют вне ума. Плотин заставил Амелия прочитать его ему; и после чтения он смеясь сказал ему: «Хорошо было бы тебе решить эти трудности, которые Порфирий выдвинул против меня, потому что он не совсем понимает мои учения». Амелий действительно написал довольно объемный труд, чтобы ответить на мои возражения. В свою очередь, я ответил. Амелий написал снова. Этот третий труд наконец заставил меня понять, хотя и не без труда, мысль Плотина; и я изменил свои взгляды, прочитав свое опровержение на собрании. С того времени я имею полное доверие к учениям Плотина. Я умолял его отполировать свои писания и объяснить мне свою систему более подробно. Я также убедил Амелия написать некоторые труды.

XIX. КАК ТРУДЫ ПЛОТИНА БЫЛИ ПРИВЕДЕНЫ В ПОРЯДОК.

Ты можешь судить о высоком мнении о Плотине, которое было у Лонгина, по части письма, которое он адресовал мне. Я был на Сицилии; он хотел, чтобы я посетил его в Финикии, и желал, чтобы я привез ему копию трудов этого философа. Вот что он написал мне по этому поводу:

«Пожалуйста, пришли мне труды; или, скорее, привези их с собой; ибо я никогда не перестану умолять тебя путешествовать в эту из всех других стран, хотя бы ради нашей древней дружбы и сладости воздуха, который так хорошо подошел бы твоему подорванному здоровью; ибо ты не должен ожидать найти здесь никаких новых знаний, когда посетишь нас. Какими бы ни были твои ожидания, не ожидай найти здесь ничего нового, даже древних трудов (моих собственных, Лонгина?), которые, как ты говоришь, утеряны. Здесь такой дефицит переписчиков, что с тех пор, как я здесь, я едва смог получить то, чего мне не хватало из Плотина здесь, побудив своего переписчика оставить свои обычные занятия, чтобы посвятить себя исключительно этой работе. Теперь, когда у меня есть те труды Плотина, которые ты прислал мне, я думаю, что у меня есть они все; но те, что у меня есть, несовершенны, будучи полны ошибок. Я предполагал, что наш друг Амелий исправил ошибки переписчика; но его занятия были слишком неотложными, чтобы позволить ему заняться этим. Однако, как бы страстно я ни желал изучить то, что Плотин написал о душе и о существовании, я не знаю, что делать с его писаниями; это именно те его труды, которые были наиболее неправильно переписаны переписчиками. Вот почему я хочу, чтобы ты прислал их мне, переписанными точно; я сравнил бы копии и вернул их незамедлительно. Повторяю, что я умоляю тебя не присылать их, а привезти их самому вместе с другими трудами Плотина, которые могли ускользнуть от Амелия. Все те, что он привез сюда, я велел переписать точно; ибо почему бы мне не искать с величайшим рвением труды столь драгоценные? Я часто говорил тебе, как когда мы были вместе, так и врозь, и когда ты был в Тире, что труды Плотина содержат рассуждения, которые я не одобряю, но что мне нравится и я восхищаюсь его методом письма; его лаконичным и мощным стилем и подлинно философским расположением его дискуссий. Я убежден, что те, кто ищет истину, должны поместить труды Плотина среди самых ученых».

XX. МНЕНИЕ ЛОНГИНА, ВЕЛИКОГО КРИТИКА, О ПЛОТИНЕ.

Я привел эту довольно длинную цитату лишь для того, чтобы показать, что думал о Плотине величайший критик наших дней, человек, изучивший все труды своего времени. Поначалу Лонгин пренебрежительно относился к Плотину, поскольку полагался на отзывы людей, несведущих (в философии). Более того, Лонгин предполагал, что экземпляр сочинений Плотина, полученный им от Амелия, был дефектным, так как он еще не привык к стилю Плотина. Тем не менее, если у кого-то и были сочинения Плотина в их чистоте, то это, безусловно, у Амелия, который владел копией, сделанной с самих оригиналов. Я добавлю еще то, что было написано Лонгином о Плотине, Амелии и других философах его времени, чтобы читатель мог лучше оценить высокое мнение этого великого критика о них. Эта книга, направленная против Плотина и Гентилиана Амелия, озаглавлена «О пределе (добра и зла?)» и начинается следующим образом:

«Было, о Марцелл Оронтий, много философов в наше время, и особенно в первые годы нашего детства — ибо бесполезно жаловаться на их редкость в настоящем; но когда я был еще юношей, существовало еще довольно значительное число людей, прославившихся как философы. Мне посчастливилось познакомиться со всеми ними, поскольку я рано путешествовал с нашими родителями по многим странам. Посещая многие народы и города, я вступал в личные отношения с теми из этих людей, кто был еще жив. Среди этих философов некоторые доверяли свои учения письменам с целью быть полезными потомству, в то время как другие считали достаточным для себя разъяснять свои мнения своим ученикам. Среди первых — платоники Евклид, Демокрит (который написал комментарии к "Алкивиаду", к "Федону" и к "Метафизике" Аристотеля), Проклин, живший в Троаде, Плотин и его ученик Гентилиан Амелий, которые в настоящее время преподают в Риме; стоики Фемистокл, Фебион, а также Анний и Медий, о которых много говорили лишь недавно, и перипатетик Гелиодор Александрийский. Среди тех, кто не записывал свои учения, — платоники Аммоний (Саккас) и (язычник) Ориген, который долгое время жил с ним и который выделялся среди философов того периода; также Феодот и Эвбул, преподававшие в Афинах. Конечно, они писали немного; Ориген, например, писал о "Духах-хранителях"; а Эвбул написал комментарии к "Филибу" и к "Горгию", а также "Замечания на возражения Аристотеля против "Государства" Платона". Однако эти работы недостаточно значительны, чтобы причислить их авторов к тем, кто серьезно занимался философией; ибо эти небольшие труды были написаны ими лишь попутно, и они не сделали писательство своим основным занятием. Стоики Гермин, Лисимах, Афиней и Музоний (автор "Достопамятных событий", переведенных на греческий язык Клавдием Поллионом), жившие в Афинах. Перипатетики Аммоний и Птолемей, которые были наиболее учеными из своих современников, особенно Аммоний, чья эрудиция была непревзойденной, — никто из этих философов не написал никакого важного труда; они ограничивались написанием поэм или праздничных речей, которые сохранились вопреки им самим. Я очень сомневаюсь, что они желали быть известными потомству только по столь малым (и нехарактерным) книгам, поскольку они пренебрегли тем, чтобы познакомить нас со своими учениями в более значительных трудах. Среди тех, кто оставил письменные работы, некоторые не сделали ничего большего, чем собрали или переписали то, что было оставлено нам древними (философами); среди них Евклид, Демокрит и Проклин. Другие ограничились тем, что вспоминали некоторые детали, извлеченные из древних историй, и пытались составлять книги из тех же материалов, что и их предшественники, как это делали Анний, Медий и Фебион; последний пытался прославиться стилем, а не мыслью. К ним мы могли бы добавить Гелиодора, который не вложил в свои сочинения ничего, что не было бы сказано древними, не добавив никакого философского объяснения. Но Плотин и Гентилиан Амелий показали, что они действительно сделали профессией быть писателями, как по большому количеству вопросов, которые они рассматривали, так и по оригинальности своих доктрин. Плотин объяснил принципы Пифагора и Платона яснее, чем его предшественники; ибо ни Нумений, ни Кроний, ни Модерат, ни Фрасилл не приближаются к точности Плотина, когда они касаются тех же тем. Амелий пытался идти по его стопам и принял большую часть его идей, но отличается от него многословием своих доказательств и расплывчатостью своего стиля. Сочинения этих двух людей заслуживают особого внимания; ибо какая польза критиковать работы подражателей; не лучше ли нам изучать авторов, чьи работы они копировали, без каких-либо дополнений, как в существенных пунктах, так и в аргументации, не делая ничего, кроме выбора лучшего? Таков был наш метод действий в нашей полемике со строгими замечаниями Гентилиана Амелия о справедливости в работах Платона; и в моем исследовании книг Плотина об Идеях. Поэтому, когда наши общие друзья Василий Тирский (Порфирий), который много писал в духе Плотина, даже предпочтя учения Плотина моим собственным (поскольку он был моим учеником), предпринял попытку доказать, что взгляды Плотина об Идеях лучше моих собственных, я полностью опроверг его доводы, доказав, что он был неправ, изменив свои взгляды на этот предмет. Кроме того, я критиковал несколько мнений Гентилиана Амелия и Плотина, как, например, в "Письме к Амелию", которое достаточно длинно, чтобы составить целую книгу. Я написал его, чтобы ответить на письмо, присланное мне из Рима Амелием, которое было озаглавлено "Характеристики философии Плотина". Я, однако, ограничился тем, что озаглавил свою небольшую работу "Письмо к Амелию"».

XXI. РЕЗУЛЬТАТЫ КРИТИКИ ЛОНГИНА И ОПРАВДАНИЕ ОРИГИНАЛЬНОСТИ ПЛОТИНА.

Из вышесказанного видно, что Плотин и Амелий превосходят всех своих современников по большому количеству рассматриваемых ими вопросов и по оригинальности своей системы; что Плотин не присваивал мнения Нумения и даже не следовал им; что он действительно извлек пользу из мнений пифагорейцев (и Платона); далее, что он был более точен, чем Нумений, Кроний и Фрасилл. Сказав, что Амелий следовал по стопам Плотина, но был многословен и расплывчат в своих изложениях, каковая характеристика и составляет разницу между их стилями, он говорит обо мне, который в то время знал Плотина лишь короткое время, и говорит: «Наш общий друг, Василий (царь) Тирский (Порфирий), который много писал, взяв Плотина за образец». Этим он хочет сказать, что я избежал довольно нефилософской расплывчатости Амелия и подражал (лаконичному) стилю Плотина. Цитирование суждения этого знаменитого человека, первого критика своего дня, должно решить вопрос об уважении, причитающемся нашему философу Плотину. Если бы я смог посетить Лонгина, когда он просил меня об этом, он не предпринял бы опровержения, которое он написал, не поняв ясно систему Плотина.

XXII. АПОЛЛОНОВ ОРАКУЛ О ПЛОТИНЕ.

(Но когда у меня есть длинный оракул Аполлона для цитирования, зачем мне медлить с письмом Лонгина, или, словами пословицы, процитированной в "Илиаде" XXII. 126 и "Теогонии" Гесиода 35), "Зачем мне медлить у дубов или скалы?" Если нужно привести свидетельство мудрых, то кто мудрее Аполлона, божества, которое сказало о себе: "Я знаю число песчинок и меру океана; я понимаю немого и слышу того, кто не говорит!" Это было то самое божество, которое сказало, что Сократ был мудрейшим из людей; и когда Амелий обратился к нему, чтобы узнать, что стало с душой Плотина, оно сказало:

"Let me sing an immortal hymn to my dear friend!

Drawing my golden bow, I will elicit melodious sounds from my lyre.

I also invoke the symphonic voice of the choir of Muses,

Whose harmonious power raises exultant paeans,

As they once sang in chorus in praise of Achilles,

A Homeric song in divine inspiration.

Sacred choir of Muses, let us together celebrate this man,

For long-haired Apollo is among you!

"O Deity, who formerly wert a man, but now approachest

The divine host of guardian spirits, delivered from the narrowing bonds of necessity

That enchains man (while in the body), and from the tumult caused by the

Confusing whirlwind of the passions of the body,

Sustained by the vigor of thy mind, thou hastenest to swim

(And like the sage Ulysses in Phaeacia), to land on a shore not submerged by the waves,

With vigorous stroke, far from the impious crowds.

Persistently following the straightening path of the purified soul,

Where the splendor of the divinity surrounds you, the home of justice,

Far from contamination, in the holy sanctuary of initiation,

When in the past you struggled to escape the bitter waves,26

When blood-stained life eddied around you with repulsive currents,

In the midst of the waters dazed by frightening tumult,

Even then the divinities often showed you your end;27

And often, when your spirit was about to stray from the right path,

The immortals beckoned you back to the real end; the eternal path,

Enlightening your eyes with radiant beams in the midst of gloomy darkness.

No deep slumber closed your eyelids, and when shaken by the eddies (of matter),

You sought to withdraw your eyes from the night that pressed down upon them;

You beheld beauties hidden from any who devote themselves to the study of wisdom.

"Now that you have discarded your cloak of mortality, and ascended

Climbing out from the tombs of your angelic soul,

You have entered the choir of divinities, where breathes a gentle zephyr.

There dwell friendship, and delightful desire, ever accompanied by pure joy;

There may one quench one's thirst with divine ambrosia;

There bound by the ties of love, one breathes a gentle air, under a tranquil sky.

There dwell the sons of Jupiter, who lived in the golden age;

The brothers Minos and Rhadamanthus, the just Aeacus,

The divine Plato, the virtuous Pythagoras,

And all those who formed the band of immortal love,

And who by birth belong to the most blessed of divinities.

Their soul tastes continual joy amidst perpetual feasts!

And you, blessed man, after having fought many a valiant fight,

In the midst of chaste angels, you have achieved eternal Felicity.

"Here, O Muses, let us close this hymn in honor of Plotinos;

Cease the mazes of the dancing of the graceful choir;

This is what my golden lyre had to say of this eternally blessed man!"

XXIII. ЛИЧНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ ПЛОТИНА; ЭКСТАТИЧЕСКИЕ ТРАНСЫ.

Этот оракул (собранный из многочисленных цитат) говорит (в некоторых ныне утраченных строках, возможно), что Плотин был добрым, приветливым, снисходительным, мягким, каким, действительно, мы знали его при личном общении. В нем также упоминается, что этот философ мало спал, что его душа была чиста, всегда стремясь к божеству, которое он любил всем сердцем, и что он делал все возможное, чтобы освободиться (от земного господства), "чтобы избежать горьких волн этой жестокой жизни".

Вот как этот божественный человек, который своими мыслями часто стремился к первому (принципу), к божеству, превосходящему (Ум), поднимаясь по ступеням, указанным Платоном (в его "Пире"), созерцал видение бесформенного божества, которое является не просто идеей, будучи основанным на Уме и всем умопостигаемом мире. Я сам имел благословенную привилегию приблизиться к этому божеству, соединившись с ним, когда мне было около шестидесяти восьми лет.

Вот как "цель (которую стремился достичь Плотин) казалась ему расположенной рядом с ним". Действительно, его целью, его стремлением, его концом было приблизиться к верховному божеству и соединиться с божеством. Пока я жил с ним, он четырежды имел блаженство достичь этой цели, не просто потенциально, но через реальный и невыразимый опыт. Оракул добавляет, что божества часто возвращали Плотина на правильный путь, когда он сбивался с него, "просветляя его глаза лучезарным сиянием". Вот почему можно правдиво сказать, что Плотин сочинял свои труды, находясь в созерцании божеств и наслаждаясь этим видением. "Благодаря этому зрению, которое твои "бдительные" глаза имели как внутренних, так и внешних вещей, ты", по словам оракула, "созерцал многие красоты, которые вряд ли были бы дарованы многим из тех, кто изучает философию". Действительно, созерцание людей может быть выше человеческого созерцания; но по сравнению с божественным знанием, если оно вообще имеет какую-либо ценность, оно, тем не менее, не могло проникнуть в глубины, достигнутые взорами божеств.

До сих пор оракул ограничивался указанием того, чего Плотин достиг, будучи заключенным в одеяние тела. Затем он продолжает говорить, что он прибыл в собрание божеств, где обитают дружба, восхитительное желание, радость и любовь, общающиеся с божеством, где сыновья Бога, Минос, Радамант и Эак, установлены как судьи душ. Плотин присоединился к ним не для того, чтобы быть судимым, а чтобы наслаждаться их близостью, как это делали высшие божества. Там действительно обитают Платон, Пифагор и другие мудрецы, которые составляли хор бессмертной любви. Воссоединившись со своими семьями, блаженные ангелы проводят свою жизнь "в непрерывных праздниках и радостях", наслаждаясь вечным блаженством, дарованным им божественной благостью.

XXIV. СОДЕРЖАНИЕ РАЗЛИЧНЫХ ЭННЕАД.

Это то, что я должен рассказать о жизни Плотина. Он, однако, просил меня упорядочить и пересмотреть его работы. Я обещал и ему, и его друзьям поработать над ними. Я не счел мудрым располагать их в беспорядке в хронологическом порядке. Поэтому я подражал Аполлодору Афинскому и Андронику Перипатетику, первый из которых собрал в десяти томах комедии Эпихарма, а второй разделил на трактаты работы Аристотеля и Теофраста, собрав вместе сочинения, которые относились к одной и той же теме. Точно так же я сгруппировал пятьдесят четыре книги Плотина в шесть групп по девять (Эннеад), в честь совершенных чисел шесть и девять. В каждую Эннеаду я собрал книги, которые рассматривают один и тот же предмет, в каждом случае помещая в начало самые важные из них.

Первая Эннеада содержит сочинения, которые рассматривают вопросы морали. Это:

1. What is an Animal? What is a Man? 53.

2. Of the Virtues, 19.

3. Of Dialectics, 20.

4. Of Happiness, 46.

5. Does Happiness (consist in Duration)? 36.

6. Of Beauty, 1.

7. Of the First Good, and of the Other Goods, 54.

8. Of the Origin of Evils, 51.

9. Of (Reasonable) Suicide, 16.

Таковы темы, рассматриваемые в Первой Эннеаде; которая, таким образом, содержит то, что относится к морали.

Во Второй Эннеаде сгруппированы сочинения, которые рассматривают физику, мир и все, что он содержит. Это: