«Философские исследования»

Но, тем не менее, я думаю, что это неверное объяснение, и я хочу объяснить почему. Если бы мы предположили, что это различие между Временем в одном характере и Временем в другом — единственное, на которое г-н Брэдли намеревался полагаться, мы имели бы в качестве его доктрины следующее: мы должны были бы предположить, что он самым решительным образом утверждает, что Время в характере, который оно проявляет, не является реальным, не существует, не является фактом и не есть. Мы должны были бы предположить, что он использует все эти четыре выражения всегда как строгие эквиваленты и имеет в виду, что только в своем другом характере Время либо существует, либо является фактом, либо есть. И если бы он имел в виду это, не было бы, конечно, никаких сомнений в том, что он намерен противоречить общепринятому взгляду относительно Времени; поскольку, конечно, то, что большинство людей имеют в виду под «Временем», — это то, что он предпочитает называть «Временем в характере, который оно проявляет». И все же его язык, даже в отрывках, которые я процитировал, представляется мне указывающим на то, что он не имеет в виду это. Я думаю, напротив, он намерен решительно утверждать, что Время даже в характере, который оно проявляет, существует, является фактом и несомненно есть, хотя оно нереально в этом характере. Во втором отрывке, например, где он так решительно настаивает на том, что явления существуют, являются фактами и несомненно есть, он, я думаю, явно говорит о явлениях в характере, который они проявляют, — или, как он там выражается, их природе, как она есть, — он, я думаю, имеет в виду, что явления, даже в этом характере, являются фактами, существуют и есть, хотя в этом характере они не «истинны о реальности». И так же снова в третьем отрывке, где он говорит: «Изменение есть факт, и этот факт как таковой несовместим с Абсолютом»; этот язык, безусловно, совершенно непростителен, если только он не имеет в виду, что Изменение как таковое — изменение в характере, который оно проявляет, — изменение, как оно есть, — является фактом: хотя, конечно, он придерживается мнения, что в этом характере оно, безусловно, нереально. Я думаю, поэтому, мы должны предположить, что г-н Брэдли намерен провести различие не только между Временем в одном характере и Временем в другом, но также между «реальным» в одном смысле и «реальным» в другом. Его смысл не так прост, как был бы, если бы он просто проводил различие между Временем в одном характере и Временем в другом, и, в конце концов, совсем не ясно, намерен ли он противоречить тому, что обычные люди думают о Времени, или нет. Он не намерен утверждать, что Время как таковое не является реальным, не существует, не является фактом и не есть; но, напротив, что Время даже как таковое существует, является фактом и есть; но, тем не менее, нереально. Это, по крайней мере, то, что я собираюсь предположить, что он имеет в виду. И на этом предположении мы сталкиваемся лицом к лицу с вопросом о значении слова «реальный», а также о значении этих других слов «существует», «является фактом» и «есть». Г-н Брэдли, по-видимому, допускает, как мы видели, что «реальный» может иногда правильно использоваться как просто эквивалентное этим другим фразам. Мы, однако, теперь предполагаем, что он также придерживается мнения, что в другом смысле они не эквивалентны, но что «реальный» означает нечто большее, чем другие, так что совершенно последовательно утверждать, что Время не «реально», и все же существует, является фактом и есть. Придерживаясь этого, я думаю, он ошибается; и что я хочу сделать, так это объяснить, как можно яснее, какого рода ошибку, по моему мнению, он совершает и что представляется мне источником этой ошибки. Я могу, возможно, совершенно ошибаться, думая, что г-н Брэдли совершил эту ошибку и что она в какой-либо степени является источником различия, которое он, по-видимому, проводит между «реальностью» и «существованием». Утверждать, что это так, не является частью моей главной цели. Моя главная цель — просто прояснить природу этой конкретной ошибки, совершенной г-ном Брэдли или нет, и то, что это ошибка; потому что мне кажется, что это ошибка, которую очень легко совершить и очень важно избежать. Я, конечно, вовсе не намерен обсуждать вопрос о том, реально ли Время или нет, а только обсуждать вопрос о том, какие вещи должны были бы быть истинными, если бы оно было нереальным, и если бы эти вещи были истинными, могло бы все еще быть истинным, что Время либо существует, либо есть, либо является фактом.

Теперь, для начала, я думаю, что довольно хорошо знаю, по крайней мере частично, что г-н Брэдли имеет в виду, когда говорит, что оно нереально. Я думаю, что часть того, по крайней мере, что он имеет в виду, — это именно то, что он должен иметь в виду, — именно то, что любой другой имел бы в виду, если бы сказал, что Время нереально, и что любой обычный человек понял бы как имеющееся в виду, если бы услышал эти слова. Но я могу представить, что, когда я объяснил, насколько могу, что это такое, что он должен иметь в виду, некоторые люди могут быть склонны оспаривать, имеет ли он в виду вообще что-либо подобное. Они могут сказать, что он использует слово «реальный» исключительно в каком-то крайне необычном и специальном смысле, так что, утверждая, что «Время нереально», он отнюдь не отрицает никакой части того, что обычные люди имели бы в виду, говоря, что «Время реально». И то, что какой-то специальный смысл может входить в его смысл, я готов допустить. Я действительно думаю, что возможно, что часть того, что г-н Брэдли утверждает, может быть чем-то, что ни один неискушенный человек не подумал бы выразить таким же образом, и я допущу, поэтому, что он, весьма вероятно, не имеет в виду под «Время нереально» просто то, что другие люди имели бы в виду под этой фразой, но что-то еще в дополнение. Что, однако, я не могу не думать, так это то, что, даже если он имеет в виду нечто большее, он действительно имеет в виду то, что обычные люди имели бы в виду также: что то, что они имели бы в виду, является по крайней мере частью его смысла. И если даже это оспаривается, если утверждается, что он использует слова исключительно в каком-то специальном смысле, я признаю, что не знаю, как аргументировать этот вопрос. Если кто-либо действительно придерживается того взгляда, что, когда он говорит «Время нереально», абсолютно все, что он имеет в виду, — это нечто, что никоим образом не несовместимо с тем, что большинство людей имели бы в виду, говоря «Время реально», я не знаю, как показать, что этот взгляд неверен. Я могу только сказать, что если бы это было все, что он имел в виду, я не могу поверить, что он выразил бы свой взгляд в форме «Время нереально». Единственный дальнейший аргумент, который я приведу в пользу моего взгляда, что он действительно имеет в виду то, что должен иметь в виду, примет форму ответа на один возможный аргумент, который мог бы быть выдвинут против него. Когда я объяснил, что он должен иметь в виду, говоря, что «Время нереально», будет совершенно ясно, что это нечто, что на самом деле несовместимо с истинностью суждений о том, что Время есть, или существует, или является фактом. И можно было бы настаивать, что тот факт, что оно таким образом несовместимо, является сильным аргументом против взгляда, что г-н Брэдли действительно имеет в виду то, что должен иметь в виду, поскольку, если бы он имел это в виду, он едва ли мог бы не заметить, что то, что он имел в виду, несовместимо с этими суждениями, тогда как, как мы видели, он, безусловно, не замечает этого. У меня есть ответ на этот аргумент, который состоит в том, чтобы дать объяснение, которое я считаю правдоподобным, относительно того, как он мог прийти к мысли, что суждения не несовместимы, когда на самом деле они таковы.

Что тогда должен иметь в виду г-н Брэдли под «Время нереально»? Что большинство людей имели бы в виду под этим суждением? Я не думаю, что есть большая трудность в обнаружении того, что за вещь они имели бы в виду под этим. Конечно, Время с большой буквы Т представляется высокоабстрактным родом сущности, и определить точно, что может иметься в виду под утверждением о сущности такого рода, что она нереальна, действительно кажется предлагающим трудности. Но если вы попытаетесь перевести суждение в конкретное и спросить, что оно подразумевает, то, я думаю, очень мало сомнений относительно того рода вещи, которую оно подразумевает. В тот момент, когда вы пытаетесь сделать это и подумать, к чему это действительно сводится, вы сразу начинаете думать о ряде различных видов суждений, все из которых, очевидно, должны быть ложными, если Время нереально. Если Время нереально, то, очевидно, ничто никогда не происходит до или после чего-либо другого; ничто никогда не бывает одновременным с чем-либо другим; никогда не бывает истинным, что что-то является прошлым; никогда не бывает истинным, что что-то произойдет в будущем; никогда не бывает истинным, что что-то происходит сейчас; и так далее. Вы можете сразу подумать о значительном количестве видов суждений (и вы могли бы легко добавить к списку), ложность всех из которых явно подразумевается утверждением, что Время нереально. И ясно также, что сказать, что ложность всех суждений этих видов подразумевается, эквивалентно утверждению, что нет фактов определенных соответствующих видов — нет фактов, которые состоят в том, что одно событие происходит до другого; нет таких, которые состоят в том, что событие является прошлым или будущим, и так далее. То есть, то, что подразумевает «Время нереально», — это то, что в случае большого количества различных свойств, которые таковы, что, если бы они принадлежали чему-либо, то, чему они принадлежали, было бы фактами, имеющими некоторую общую характеристику, которую мы могли бы выразить, назвав их «временными фактами», свойства, о которых идет речь, на самом деле не принадлежат ничему. Это подразумевает, что свойство быть фактом, который состоит в том, что одно событие следует за другим, не принадлежит ничему; что свойство быть прошлым событием не принадлежит ничему, и так далее. И почему оно подразумевает, что все эти различные специальные свойства не принадлежат ничему, — это, я думаю, мы можем сказать, потому что то, что оно означает, — это то, что общее свойство, которое я назвал свойством быть «временным фактом», не принадлежит ничему. Сказать, что свойство быть временным фактом не принадлежит ничему, действительно подразумевает, что такие специальные свойства, как свойство быть фактом, который состоит в том, что одно событие следует за другим, или свойство быть фактом, который состоит в том, что нечто является прошлым, также не принадлежат ничему; точно так же, как сказать, что свойство быть «цветным» не принадлежит ничему, подразумевает в отношении специальных свойств «быть красным», «быть синим» и т. д., что они также не принадлежат ничему. Мы можем, таким образом, я думаю, сказать, что то, что означает «Время нереально», — это просто «Свойство быть временным фактом не принадлежит ничему», или, чтобы выразить это так, как это было бы выражено в обычной жизни, «Нет никаких временных фактов». И это так, мы объяснили использование «нереально», где оно сказуется о Времени с большой буквы Т, ссылкой на гораздо более общее и совершенно знакомое использование термина. Использование «нереально» во фразе «Время нереально» было определено ссылкой на его использование во фразе «Временные факты нереальны». И его использование в этой фразе, насколько я могу судить, точно такое же, как в множестве фраз, с которыми мы совершенно знакомы; это, я думаю, самое обычное и, безусловно, самое важное использование термина «нереально». Это использование — то, в котором мы используем его, когда говорим: «Единороги нереальны», «Грифоны нереальны», «Химеры нереальны» и так далее. Это использование, в котором нереально эквивалентно «воображаемому»; и в котором сказать «Единороги нереальны» означает то же самое, что «Нет никаких единорогов» или «Единороги не существуют». Точно так же суждение «Временные факты нереальны», в которое мы перевели «Время нереально», означает то же самое, что «Нет никаких временных фактов», или «Временные факты не существуют», или «Временные факты воображаемы».

Я думаю, таким образом, что то, что г-н Брэдли должен иметь в виду под «Время нереально», может быть определено ссылкой на одно конкретное использование слова «реальный» — или, если вам нравится выразить это таким образом, на одну конкретную из концепций, для которых может стоять термин «реальность». И эта конкретная концепция представляется мне, безусловно, самой обычной и самой важной из тех, для которых этот термин действительно стоит. Я хочу, поэтому, прежде чем идти дальше, немного остановиться на ее природе; хотя я осмелюсь сказать, что все, что я должен сказать, совершенно знакомо и совершенно хорошо понято каждым здесь. Конечно, это часто говорилось ранее, но я думаю, что это все еще очень далеко от того, чтобы быть общепринятым.

Я думаю, возможно, пункт, на котором я хочу настаивать, может быть выявлен таким образом. Я только что сказал, что мы указали одну конкретную, и притом самую важную, среди концепций, для которых может стоять термин «реальность»; и это извинительный способ сказать то, что мы сделали. Но было бы, я думаю, более правильно сказать, что мы указали одну конкретную, и притом самую важную, форму использования терминов «реальный» и «нереальный», и что одна из особенностей этого использования заключается в том, что оно таково, что термины «реальный» и «нереальный» не могут, при использовании таким образом, правильно считаться стоящими за какой-либо концепцией вообще. Я попытаюсь объяснить, что я имею в виду. Мы сказали, что то, что означает «Львы реальны», — это то, что некоторое конкретное свойство или другое — я скажу, ради краткости, свойство быть львом, хотя это не совсем точно, — на самом деле принадлежит чему-то — что существуют вещи, которые обладают им, или, выражаясь иначе, что концепция быть львом — это концепция, которая действительно применяется к некоторым вещам — что существуют вещи, которые подпадают под нее. И аналогично то, что означает «Единороги нереальны», — это то, что свойство быть единорогом не принадлежит ничему. Теперь, если это так, то мне кажется, в очень важном смысле, «реальный» и «нереальный» не стоят в этом использовании за какими-либо концепциями вообще. Единственные концепции, которые встречаются в суждении «Львы реальны», — это, согласно этой интерпретации, очевидно, (1) концепция быть львом и (2) концепция принадлежности чему-либо, и совершенно очевидно, что «реальный» не стоит ни за одной из них. В случае первой это очевидно; но стоит указать, что это также верно и для второй.

Ибо если бы «реально» стояло за «принадлежит чему-то», то суждение «Львы реальны» стояло бы не за утверждением, что свойство «быть львом» принадлежит чему-то, а за утверждением, что сами львы — это свойства, которые принадлежат чему-то; и совершенно очевидно, что то, что мы намереваемся утверждать, — это не какая-либо подобная бессмыслица. «Реальный», следовательно, не стоит в этом суждении за концепцией «принадлежности чему-то», и также, совершенно очевидно, не стоит за концепцией «быть львом». И поэтому, поскольку это единственные две концепции, которые действительно встречаются в суждении, мы можем, я думаю, сказать, что «реальный» в этом использовании не стоит ни за какой концепцией вообще. Сказать, что он стоял, означало бы подразумевать, что он стоит за некоторым свойством, о котором мы утверждаем, что все, что обладает свойством «быть львом», также обладает этим другим свойством. Но мы на самом деле не утверждаем ничего подобного. Мы не утверждаем ни о каком свойстве, называемом «реальностью», что оно принадлежит львам, как в суждении «Львы млекопитающие» мы утверждаем о свойстве «быть млекопитающим», что оно принадлежит львам. Два суждения «Львы реальны» и «Львы млекопитающие», хотя грамматически похожи, в действительности имеют совершенно разные формы; и одно различие между ними может быть выражено, сказав, что, тогда как «млекопитающие» действительно стоит за свойством или концепцией, сам смысл этого использования «реального» заключается в том, что оно не стоит.

Вернемся к г-ну Брэдли. «Время нереально» должно означать, согласно мне, «Временные факты нереальны» в смысле, который я пытался объяснить. И я не могу не думать, что это, что он должен иметь в виду, — это, по крайней мере частично, то, что г-н Брэдли действительно имеет в виду, когда говорит «Время нереально», хотя, возможно, он также имеет в виду что-то еще в дополнение. Но если так, то совершенно ясно, я думаю, что то, что он имеет в виду, несовместимо с тем, что истинно, что Время существует или что существует такая вещь, как Время. Сказать, что Время существует или что существует такая вещь, — это утверждать, по крайней мере, что существуют некоторые временные факты: это может утверждать больше, чем это, но это утверждает, по крайней мере, это. И это, как мы видели, именно то, что отрицается, когда говорится, что Время нереально. «Время нереально» просто означает «Временные факты нереальны», или «нет никаких временных фактов», или «Временные факты не существуют». И именно это также имеется в виду под «Время не существует» или «Нет такой вещи, как Время». В действительности нет ничего другого, что могли бы означать эти выражения. То, что, следовательно, г-н Брэдли должен иметь в виду и (согласно мне) имеет в виду под «Время нереально», на самом деле несовместимо с тем, что он должен иметь в виду под «Время существует» или под «Время есть». И все же очевидно, что он не думает, что это так. Возможно ли объяснить, почему он не заметил несовместимости?

Я думаю, его неспособность может быть объяснена следующим образом. Возможно, было замечено, что в отрывках, которые я процитировал из него, он настаивает в одном месте, что отрицать существование явлений — не просто ложно, а самопротиворечиво, а в другом апеллирует к принципу, что «любое изречение сознания есть лишь изречение сознания», в поддержку своего утверждения, что то, что является фактом, тем не менее, не обязательно должно быть реальным. И тот факт, что он делает эти две вещи, действительно, я думаю, придает оттенок предположению, что причина, по которой он думает, что то, что нереально, может все же существовать, и быть фактом, и быть, — следующая. Несомненно, дело в том, что, даже если временные факты нереальны, т. е. таких вещей нет, мы можем думать о них и думаем, точно так же, как несомненно дело в том, что, хотя единороги нереальны, мы можем воображать их и воображаем. Иными словами, «временные факты» и «единороги» — оба совершенно определенно «изречения сознания», по крайней мере в том смысле, что они являются «объектами мысли»; будучи «объектами мысли», они в широком смысле являются также «явлениями», и я не могу не думать, что г-н Брэдли предполагает, что просто потому, что они таковы, они должны по крайней мере БЫТЬ. «Как» (я представляю, он спросил бы) «может вещь «являться» или даже «быть предметом мысли», если она не присутствует, чтобы являться и быть предметом мысли? Сказать, что она является или является предметом мысли, и что все же нет такой вещи, — это явно самопротиворечиво. Вещь не может обладать свойством, если она не присутствует, чтобы обладать им, и, поскольку единороги и временные факты действительно обладают свойством быть предметом мысли, такие вещи, безусловно, должны существовать. Когда я думаю об единороге, то, о чем я думаю, — это, безусловно, не ничто; если бы это было ничто, тогда, когда я думаю о грифоне, я также думал бы о ничто, и не было бы никакой разницы между мышлением о грифоне и мышлением об единороге. Но разница, безусловно, есть; и в чем может быть разница, кроме того, что в одном случае то, о чем я думаю, — это единорог, а в другом — грифон? И если единорог — это то, о чем я думаю, тогда, безусловно, должен существовать единорог, несмотря на тот факт, что единороги нереальны. Иными словами, хотя в одном смысле слов единорогов, безусловно, нет — а именно в том смысле, в котором утверждение, что они есть, было бы эквивалентно утверждению, что единороги реальны, — все же должен существовать какой-то другой смысл, в котором такие вещи есть; поскольку, если бы их не было, мы не могли бы думать о них».

Возможно, может показаться, что ошибка, содержащаяся в этом аргументе, слишком груба, чтобы мистер Брэдли мог быть в ней повинен. Но в «Явлении и реальности» есть и другие пассажи — особенно то, что он говорит об ошибке, — которые, на мой взгляд, выглядят так, будто он определенно был в ней повинен. Полагаю, всем здесь присутствующим совершенно очевидно, что это ошибка; что тот факт, что мы можем думать об единорогах, недостаточен для доказательства того, что в каком-либо смысле вообще существуют какие-либо единороги. Тем не менее, я не уверен, что сам знаю, в чем именно заключается ошибка при мысли о том, что это достаточно, и поэтому я собираюсь попытаться изложить как можно яснее, в чем, по моему мнению, она состоит, в надежде, что кто-нибудь сможет, если я ошибаюсь, поправить меня.

Основная ошибка, как я полагаю, заключается в мысли о том, что суждение «Об единорогах думают» имеет ту же форму, что и «На львов охотятся»; или что суждение «Я думаю об единороге» имеет ту же форму, что и «Я охочусь на льва»; или суждение «Единороги являются объектами мысли» имеет ту же форму, что и «Львы являются объектами охоты». Относительно второго суждения в каждой из этих трех пар дело в действительности обстоит так, что оно не могло бы быть истинным, если бы не существовало львов — по крайней мере, одного. Каждое из них, по сути, утверждает как в отношении определенного свойства — которое мы назовем «быть львом» — что существуют вещи, обладающие им, так и в отношении другого — быть объектом охоты — что некоторые из вещей, обладающих первым, обладают и этим свойством. Но здравому смыслу вполне очевидно, что в отношении первого суждения в каждой паре это отнюдь не верно, несмотря на тот факт, что их грамматическое выражение не обнаруживает никаких следов этого различия. Совершенно очевидно, что если я говорю «Я думаю об единороге»,

я не утверждаю одновременно, что существует единорог и что я думаю о нем, хотя, если я говорю «Я охочусь на льва», я утверждаю и то, что существует лев, и то, что я охочусь на него. В первом случае,

я не утверждаю, что два свойства — быть единорогом и быть объектом моего мышления — принадлежат одной и той же вещи; тогда как во втором случае я утверждаю, что два свойства — быть львом и быть объектом моей охоты — действительно принадлежат одной и той же вещи. Совершенно ясно, что между этими двумя суждениями действительно существует такое различие, хотя в их словесном выражении не обнаруживается никаких его следов. И почему мы должны использовать одну и ту же форму словесного выражения для передачи столь разных значений, я сказать не могу. Мне кажется весьма любопытным, что язык в данном случае, как и в другом примере, который мы только что рассмотрели — «Львы реальны» и «Львы млекопитающие», — развивался так, словно он был специально создан для того, чтобы вводить философов в заблуждение; и я не знаю, почему так должно было быть. Тем не менее, мне кажется, нет сомнений в том, что во множестве случаев это именно так. Более того, что именно подразумевается под словами «Я думаю об единороге», мне отнюдь не ясно. Я думаю, мы можем утверждать по крайней мере следующее: для того чтобы это суждение было истинным, необходимо (1) чтобы я вынашивал в отношении определенного свойства гипотезу о том, что существует нечто, обладающее им, и (2) чтобы рассматриваемое свойство было таково, что если бы что-либо обладало им, то существовал бы единорог. Хотя это, безусловно, верно, это не дает нам полностью того, что подразумевается под утверждением «Я думаю об единороге»; и я не знаю, в чем заключается полное значение. Это, безусловно, не означает, что я вынашиваю в отношении свойства «быть единорогом» мысль о том, что существует нечто, обладающее им; поскольку я могу думать об единороге, вовсе не вынашивая свойства «быть единорогом». Что бы это ни значило, важно для нас то, что для истинности этого суждения, безусловно, не требуется, чтобы свойство быть единорогом на самом деле принадлежало чему бы то ни было, или, следовательно, чтобы в каком-либо смысле вообще существовал единорог. И ошибка, которую я приписываю мистеру Брэдли, состоит в предположении, что в каком-то смысле это должно подразумевать последнее.

Это, таким образом, то, что, как я полагаю, является по крайней мере одной из причин, приведших мистера Брэдли к предположению, что суждение «Время нереально» должно быть совместимо с суждением «Существует такая вещь, как время». Короче говоря, он видит (что совершенно верно), что «Время нереально» должно быть совместимо с «Мы думаем о времени»; он думает (ошибочно), что «Мы думаем о времени» должно подразумевать в каком-то смысле «Существует такая вещь, как время»; и, наконец, выводит (правильно) из этой истинной и этой ложной посылки, что должен существовать какой-то смысл суждения «Существует такая вещь, как время», который совместим с «Время нереально».

Следовательно, из этого вытекает, что если мистер Брэдли подразумевает то, что он должен подразумевать как под «Время нереально», так и под «Время существует», то он противоречит сам себе, когда объединяет эти два суждения. И я сказал, что чувствую убежденность в том, что он действительно подразумевает то, что должен подразумевать под первым. Но я испытываю немалое сомнение относительно того, противоречит ли он сам себе, поскольку мне кажется сомнительным, подразумевает ли он то, что должен подразумевать под последним. То, что, как я полагаю, может происходить с ним, когда он так настойчиво утверждает, что время существует, является фактом и есть, заключается в том, что, строго говоря, он не придает этим фразам никакого значения вообще — а значит, не того, которое они должны иметь. Мне кажется весьма возможным, что он настолько сильно убедил себя в ложном суждении, что должен существовать какой-то смысл, в котором, если я думаю об единороге, должен существовать единорог, что везде, где он знает, что первое суждение справедливо, он позволяет себе использовать последнюю форму слов, не придавая им никакого значения. То, что он на самом деле столь решительно утверждает, может, я думаю, быть не тем, что означают его слова, а просто этим словесным суждением о том, что должен существовать какой-то смысл, в котором они истинны.

[1] Appearance and Reality (2-е изд.), стр. 35. Курсив мой.

[2] Там же, стр. 131-2.

НЕКОТОРЫЕ СУЖДЕНИЯ ВОСПРИЯТИЯ

Я хочу поставить несколько по-детски простых вопросов о том, что мы делаем, когда выносим суждения определенного рода, которые мы все, по сути, выносим чрезвычайно часто. Под суждениями такого рода я имею в виду те, которые мы выносим, когда в отношении чего-то, что мы видим, мы судим, например: «Это чернильница», «Это скатерть», «Это дверь» и т. д.; или когда в отношении чего-то, что мы ощущаем руками, мы судим: «Это ткань», «Это палец», «Это монета» и т. д.

Думаю, вряд ли можно преувеличить частоту, с которой мы выносим подобные суждения, равно как и уверенность, с которой мы способны выносить огромное их количество. Любой человек, не являющийся слепым, может почти в любой момент своей бодрствующей жизни, за исключением тех случаев, когда он находится в темноте, выносить большое количество суждений первого рода с величайшей уверенностью. Ему достаточно оглянуться вокруг, если он находится в помещении, чтобы судить о различных вещах, которые он видит, например: «Это окно», «Это стул», «Это книга»; или, если он находится вне помещения, например: «Это дом», «Это автомобиль», «Это человек» или «Это камень», «Это дерево», «Это облако». И все мы, кто не слеп, действительно постоянно выносим такие суждения, даже если, как правило, мы выносим их лишь как части более сложных суждений. Я имею в виду, что когда мы выносим такие суждения, как «Эй! эти часы остановились» или «Этот стул удобнее того», или «Этот человек похож на иностранца», суждения более простого рода, которые меня интересуют, насколько я могу судить, на самом деле являются частью того, что мы судим. Судя «Эти часы остановились», я, насколько могу видеть, на самом деле сужу, в частности, «Это часы»; и точно так же, если я сужу «Это дерево выше того», мое суждение фактически содержит два более простых суждения: «Это дерево» и «Это дерево». Возможно, большинство суждений такого рода, которые мы выносим, являются лишь частями более сложных суждений: я не знаю, так это или нет. Но в любом случае нет сомнений, что мы выносим их чрезвычайно часто. И даже слепой человек, или человек в темноте, может и действительно очень часто выносит суждения второго рода — суждения о вещах, которые он ощущает руками. Все мы, например, почти в любой момент нашей бодрствующей жизни, находимся ли мы в темноте или нет, должны лишь ощупать определенные части своего тела или одежды, чтобы с большой уверенностью вынести такие суждения, как «Это палец», «Это нос», «Это ткань». И точно так же мне достаточно пошарить в карманах, чтобы судить об объектах, которые я там нахожу, например: «Это монета», «Это карандаш», «Это трубка».

Суждения такого рода, я думаю, обычно и справедливо принимались бы за суждения, истинность которых предполагает существование материальных вещей или физических объектов. Если я прав, судя, что это чернильница, то из этого следует, что во Вселенной есть по крайней мере одна чернильница; и если во Вселенной есть чернильница, то из этого следует, что в ней есть по крайней мере одна материальная вещь или физический объект. Это, конечно, может быть оспорено. Беркли, если я правильно его понимаю, был явно того мнения, что нет никакого противоречия в утверждении, что во Вселенной существуют тысячи чернильниц, деревьев, камней и звезд, и что при этом в ней нет такой вещи, как материя. И, возможно, определение материи, которое он принял, было таково, что действительно не было никакого противоречия в этом утверждении. Возможно, точно так же другие философы иногда принимали определения выражений «материальные вещи» и «физические объекты», которые были таковы, что все суждения такого рода, которые мы выносим, вполне могли бы быть истинными, без того чтобы было истинным, что во Вселенной существуют какие-либо материальные вещи вообще. Возможно, даже существует некоторое оправдание для принятия определений этих терминов, которые привели бы к удивительному результату, что мы можем с полным постоянством утверждать, что мир полон минералов, растений и животных всех видов, и что при этом в нем нельзя найти ни одной материальной вещи. Я не знаю, есть ли какая-либо польза в использовании терминов «материальная вещь» или «физический объект» в таком смысле. Но, есть она или нет, я не могу не думать, что есть полное оправдание для использования их в другом смысле — смысле, в котором из суждения о том, что во Вселенной существуют такие вещи, как чернильницы, пальцы или облака, строго следует, что в ней есть по крайней мере столько же материальных вещей, и в котором, следовательно, мы не можем последовательно поддерживать существование чернильниц, пальцев и облаков, отрицая при этом существование материальных вещей. Виды суждений, которые я упомянул, и тысячи других, которые легко можно было бы упомянуть, очевидно, все одного сорта в одном очень важном отношении — отношении, в котором, например, такие суждения, как «Это эмоция», «Это суждение», «Это цвет», не являются того же сорта, что и они. И мне кажется, что мы, безусловно, используем термин «материальная вещь» правильным и полезным способом, если выразим это важное общее свойство, которым они обладают, сказав, что о каждом из них можно с полным основанием сказать то же самое, что было сказано о суждении «Это чернильница»: что, точно так же как из суждения «Существует чернильница» следует, что существует по крайней мере одна материальная вещь, так и из суждения «Существует скатерть» следует, что существует по крайней мере одна материальная вещь; и аналогично во всех других случаях. Мы, безусловно, можем использовать выражение «Вещи, такие как чернильницы, скатерти, пальцы, облака, звезды и т. д.», чтобы обозначить вещи, подобные этим, в определенном очень важном отношении, которое мы все понимаем, хотя, возможно, и не можем определить. И термин «материальная вещь», безусловно, есть и может быть правильно использован для обозначения просто вещей, подобных этим, в этом отношении — каким бы оно ни было. Некоторый термин, безусловно, требуется для обозначения просто вещей, подобных этим, в этом важном отношении; и, насколько я могу видеть, нет термина, который можно было бы естественно использовать в этом смысле, кроме термина «материальные вещи» и его эквивалентов. Понимаемый таким образом, термин «материальная вещь», безусловно, обозначает важное понятие, которое требует названия.

И если мы согласимся использовать этот термин в данном смысле, то очевидно, что для истинности утверждения о том, что существуют материальные вещи, не может потребоваться большего, чем то, что необходимо для истинности суждений того рода, с которыми я предлагаю иметь дело. Но для истинности этих суждений не может потребоваться большего, чем то, что фактически утверждается в них или логически ими подразумевается. И если мы подойдем к вопросу о том, что необходимо для истинности утверждения о том, что существуют материальные вещи, спросив, что именно мы фактически утверждаем, когда выносим такие суждения, то некоторые причины для сомнения в том, сколько именно необходимо, на мой взгляд, выявляются гораздо яснее, чем если бы мы подошли к этому вопросу любым другим способом. Многие философы говорили нам очень много о том, что, по их мнению, вовлечено в существование материальных вещей; и некоторые, по крайней мере, среди них, по-видимому, подразумевали под «материальными вещами» такие вещи, как чернильницы, пальцы и облака. Но я могу подумать лишь об одном типе взглядов на устройство материальных вещей, который таков, что довольно ясно, какой ответ дали бы те, кто его придерживается, на простой вопрос: что я сужу, когда сужу, как сейчас, что это чернильница? Тип взгляда, который я имею в виду, — это тот, к которому, по-видимому, относятся взгляд, предложенный Миллем, когда он объясняет, что он имеет в виду, говоря, что материя есть постоянная возможность ощущения, а также взгляд или взгляды, которые мистер Рассел, по-видимому, предлагает в своей работе «Наше познание внешнего мира». В случае взглядов такого рода, я думаю, довольно ясно, какой ответ дали бы те, кто их придерживается, на все вопросы, которые я хочу поднять о суждениях того рода, которые я описал. Но мне не кажется вовсе уверенным, что какой-либо взгляд этого типа является истинным; и, безусловно, многие философы придерживались и придерживаются мнения, что все взгляды этого типа ложны. Но в случае с теми, кто считает их ложными, я не знаю ни одного случая, какой ответ был бы дан на все вопросы, которые я хочу поднять. В случае философов, которые не принимают никакого взгляда типа Милля-Рассела, никто, насколько мне известно, не прояснил, какой ответ он дал бы на все мои вопросы: некоторые прояснили, какой ответ они дали бы на некоторые из них; но многие, я думаю, даже не прояснили, какой ответ они дали бы на любой из них. Возможно, существует какой-то простой и удовлетворительный ответ, который ускользнул от меня, который такие философы могли бы дать на все мои вопросы; но я не могу не думать, что предположения о природе материальных вещей слишком часто делались без того, чтобы тем, кто их делал, даже приходило в голову спросить, что, если бы они были истинными, мы могли бы судить, когда выносим такие суждения; и что, если бы этот вопрос был задан, стало бы очевидно, что эти предположения гораздо менее достоверны, чем они казались.

Я не знаю, есть ли какое-либо оправдание вообще для того, чтобы называть все суждения того рода, который я имею в виду, «суждениями восприятия». Все они, конечно, являются суждениями о вещах, которые мы в данный момент воспринимаем, поскольку по определению они являются суждениями о вещах, которые мы видим или ощущаем руками; и все они, без сомнения, также основаны на чем-то, что мы воспринимаем в отношении рассматриваемой вещи. Но один лишь факт, что суждение является одновременно и о вещи, которую я воспринимаю, и основано на чем-то, что я воспринимаю в отношении этой вещи, не кажется достаточным основанием для того, чтобы называть его суждением восприятия; и я не знаю, есть ли какая-либо иная причина, кроме этой, для того, чтобы называть все суждения того рода, который я имею в виду, суждениями восприятия. Поэтому я не хочу утверждать, что все они таковы. Но мне кажется совершенно ясным, что огромное их количество таково в совершенно законном смысле. Это суждение, которое я сейчас выношу, о том, что это дверь, кажется мне совершенно ясно суждением восприятия в том простом смысле, что я выношу его, потому что я действительно вижу, что это дверь, и утверждаю в нем не более того, что вижу; а то, что я вижу, я, конечно, воспринимаю. В каждом случае, когда я сужу в отношении чего-то, что я вижу или ощущаю руками, что это такой-то и такой-то объект, просто потому, что я действительно воспринимаю зрением или осязанием, что это на самом деле вещь такого рода, мы, я думаю, можем справедливо сказать, что рассматриваемое суждение является суждением восприятия. И огромное количество суждений того рода, который я имею в виду, совершенно ясно являются суждениями восприятия в этом смысле. Они не все таковы по той простой причине, что некоторые из них ошибочны. Я могу, например, судить в отношении животного, которое я вижу на расстоянии, что это овца, когда на самом деле это свинья. И здесь мое суждение, безусловно, не обусловлено тем фактом, что я вижу, что это овца; поскольку я никак не могу видеть, что вещь является овцой, если она ею не является. Поэтому это не суждение восприятия в данном смысле. И более того, даже если такое суждение истинно, оно не всегда может быть суждением восприятия по той причине, что, хотя я только вижу рассматриваемую вещь, род вещи, которой, как я сужу, она является, таков, что никто не может только зрением воспринять что-либо как вещь такого рода. Как провести грань между суждениями такого рода, которые являются суждениями восприятия, и теми, которые ими не являются, я не знаю. То есть я не знаю, какие условия должны быть выполнены, чтобы можно было истинно сказать, что я воспринимаю зрением или осязанием такие вещи, как то, что это дверь, это палец, а не просто вывожу их путем умозаключения. Некоторые люди, несомненно, могут подумать, что с моей стороны очень нефилософски говорить, что мы когда-либо можем воспринимать такие вещи. Но мне кажется, что мы в обычной жизни постоянно говорим о том, что видим такие вещи, и что, когда мы это делаем, мы не используем язык неправильно и не совершаем никакой ошибки относительно фактов — предполагая, что происходит нечто, что на самом деле никогда не происходит. Истина, как мне кажется, заключается в том, что мы используем термин «воспринимать» способом, который является одновременно совершенно правильным и выражает род вещей, которые постоянно происходят, только некоторые философы не признали, что это правильное употребление термина, и не смогли его определить. Поэтому я не боюсь сказать, что я действительно сейчас воспринимаю, что это дверь, и что это палец. Только, конечно, когда я говорю, что воспринимаю, я не имею в виду утверждать, что часть того, что я «воспринимаю», когда я «воспринимаю» эти вещи, не может быть чем-то, что в важном смысле известно мне только путем умозаключения. Было бы очень опрометчиво утверждать, что «восприятие» в этом смысле слова полностью исключает умозаключение. Все, что кажется мне достоверным, — это то, что существует важный и полезный смысл слова «восприятие», который таков, что количество и род умозаключения, если умозаключение имеет место, которое вовлечено в мое нынешнее восприятие того, что это дверь, не является препятствием для истинности утверждения о том, что я действительно воспринимаю, что это она. Огромное количество суждений того рода, с которыми я предлагаю иметь дело, кажутся мне в важном и законном смысле суждениями восприятия; хотя я не готов определить, далее чем я это сделал, что это за смысл. И хотя верно, что вопросы, которые я подниму, применимы в равной степени как к тем из них, которые не являются суждениями восприятия, так и к тем, которые ими являются, конечно, также верно, что они применимы в равной степени как к тем, которые ими являются, так и к тем, которые не являются; так что я буду на самом деле иметь дело с большим и важным классом среди суждений восприятия.

Верно, что если бы некоторые взгляды, которые, если я правильно их понимаю, некоторые философы серьезно рассматривали, были истинными, было бы совершенно невозможно, чтобы какие-либо из них были суждениями восприятия. Ибо некоторые философы, как мне кажется, отрицали, что мы когда-либо на самом деле знаем такие вещи, а другие — не только то, что мы когда-либо знаем их, но и то, что они когда-либо истинны. И если на самом деле я никогда не знаю такую вещь, или если она никогда не истинна, то, конечно, из этого будет следовать, что я никогда не воспринимаю такую вещь; поскольку я, безусловно, не могу в этом смысле воспринимать что-либо вообще, если я не знаю этого и если это не истинно. Но мне кажется достаточным опровержением таких взглядов просто указать на случаи, в которых мы действительно знаем такие вещи. Это, в конце концов, вы знаете, действительно палец: в этом нет сомнений: я знаю это, и вы все знаете это. И я думаю, мы можем смело бросить вызов любому философу, чтобы он привел любой аргумент в пользу либо суждения о том, что мы не знаем этого, либо суждения о том, что это не истинно, который не опирался бы в какой-то точке на какую-то посылку, которая несравненно менее достоверна, чем суждение, которое он призван атаковать. Вопросы о том, знаем ли мы когда-либо такие вещи и существуют ли какие-либо материальные вещи, кажутся мне, следовательно, вопросами, которые нет нужды воспринимать всерьез: это вопросы, на которые довольно легко ответить с уверенностью утвердительно. Что, я думаю, действительно нужно воспринимать всерьез и что действительно сомнительно, так это не вопрос о том, является ли это пальцем или знаю ли я, что это он, а вопрос о том, что именно в определенных отношениях я знаю, когда знаю, что это он. И это вопрос, к которому я теперь перейду.

Для начала есть одна вещь, которая кажется мне очень достоверной в отношении таких суждений. К сожалению, это вещь, которую я не знаю, как правильно выразить. Мне кажется, существуют возражения против каждого способа выражения ее, который я могу придумать. Но я надеюсь, что смогу сделать свое значение ясным, несмотря на неадекватность моего выражения. Вещь, которую я имею в виду, — это вещь, которая некоторым людям может показаться настолько очевидной, что едва ли стоит о ней говорить. Но я не могу не думать, что она не всегда ясно осознается, и даже что некоторые философы, судя по тому, что они говорят, возможно, могли бы ее оспорить. Мне кажется, это предположение, которое молчаливо делается во многих трактовках предмета, и, как я говорю, оно кажется мне очень достоверным. Но я думаю, что во всяком случае стоит попытаться сделать это предположение явным на случай, если оно будет оспорено. Если оно на самом деле не истинно, то другие вопросы, к которым я перейду и которые кажутся мне действительно сомнительными и трудными, я думаю, вообще не возникают.

Я попытаюсь выразить это фундаментальное предположение, которое кажется мне столь достоверным, сказав, что это предположение о том, что во всех случаях, когда я выношу суждение такого рода, у меня нет никаких трудностей с тем, чтобы выделить вещь, которая совершенно ясно, в смысле, в котором ничто другое не является, той вещью, о которой я выношу свое суждение; и что все же, хотя эта вещь является той вещью, о которой я сужу, я, совершенно определенно, в общем, не сужу в отношении нее, что она является вещью того рода, для которой термин, который, по-видимому, выражает предикат моего суждения, является названием. Таким образом, когда я сужу, как сейчас, что это чернильница, у меня нет никаких трудностей с тем, чтобы выделить из того, что, если хотите, вы можете назвать моим общим полем представления в данный момент, объект, который, несомненно, в смысле, в котором ничто другое не является, является объектом, о котором я выношу это суждение; и все же мне кажется совершенно достоверным, что об этом объекте я не сужу, что он является целой чернильницей. И точно так же, когда я сужу в отношении чего-то, что я ощущаю в своем кармане: «Это монета», у меня нет трудностей с тем, чтобы выделить из моего поля представления объект, который, несомненно, является объектом, с которым связано мое суждение; и все же я, безусловно, не сужу в отношении этого объекта, что он является целой монетой. Я говорю, что всегда, когда я выношу такое суждение, я могу выделить тот один из объектов, представленных мне в то время, о котором я его выношу; но я сказал лишь, что в общем я не сужу в отношении этого объекта, что он является вещью того рода, для которой термин, который, по-видимому, выражает предикат моего суждения, является названием. И я ограничил свое второе суждение таким образом, потому что есть случаи, в которых на первый взгляд не кажется столь уж достоверным, что я не делаю этого, как в двух примерах, которые я только что привел. Когда, например, я сужу в отношении чего-то, что я вижу: «Это мыльный пузырь» или «Это капля воды», или даже когда я сужу: «Это чернильное пятно», может не казаться столь уж ясным, что я не могу судить в отношении самого объекта, представленного мне, что он сам по себе является целым мыльным пузырем, целой каплей воды или целым чернильным пятном, как это всегда бывает в случае с чернильницей или монетой, что я никогда не принимаю представленный объект, о котором я сужу, за целую чернильницу или целую монету. Род причины, почему я говорю это, конечно, будет очевиден любому, и он очевидно детского порядка. Но я не могу сказать, что мне кажется совершенно очевидным, что в таком случае я не сужу о представленном объекте, что он является целой каплей воды, так, как кажется очевидным, что я не сужу об этом представленном объекте, что он является чернильницей. Вот почему я ограничиваюсь тем, что говорю, что в общем, когда я сужу «Это такой-то», я не сужу в отношении представленного объекта, о котором мое суждение, что он является вещью того рода, о котором идет речь. Столь многое кажется мне вещью, которую может увидеть любой ребенок. Никто не будет предполагать ни на мгновение, что, когда он судит о таких вещах, как «Это диван» или «Это дерево», он судит в отношении представленного объекта, о котором его суждение явно является, что он является целым диваном или целым деревом: он может, самое большее, предполагать, что он судит его как часть поверхности дивана или часть поверхности дерева. И, безусловно, в случае большинства суждений такого рода, которые мы выносим, независимо от того, во всех ли случаях или нет, это явно так: мы не судим в отношении представленного объекта, о котором наше суждение явно является, что он является вещью того рода, для которой термин, который, по-видимому, выражает предикат нашего суждения, является названием. И то, что это должно быть верно для большинства суждений такого рода, независимо от того, для всех или нет, вполне достаточно для моей цели.

Столь многое, таким образом, кажется мне очень достоверным. Но я попытаюсь сделать яснее, что именно я имею в виду под этим, упомянув основание, по которому, как я полагаю, это могло бы быть оспорено.

Объект, о котором я говорил как о том объекте, о котором в каждом конкретном случае такое суждение всегда является суждением, конечно, всегда является объектом того рода, который некоторые философы назвали бы ощущением, а другие назвали бы чувственным данным. Подразумевают ли все философы, когда они говорят об ощущениях, включение в их число таких объектов, как эти, я не знаю. Некоторые, кто уделял много внимания этому предмету и к которым я питаю большое уважение, говорят об ощущениях таким образом, что я вообще не могу быть уверен, о чем они говорят или существуют ли такие вещи. Но многие, я думаю, несомненно, подразумевают включение таких субъектов, как эти. Несомненно, в общем, когда они называют их ощущениями, они имеют в виду приписывание им свойств, которые, как мне кажется, крайне сомнительно, обладают ли они ими. И, возможно, даже те, кто называет их чувственными данными, могут отчасти приписывать им свойства, относительно которых может быть сомнительно, обладают ли они ими. Если мы хотим определить ощущение или чувственное данное таким образом, который не оставит сомнений в том, о какого рода вещах мы говорим и что такие вещи существуют, я не знаю, можем ли мы сделать это лучше, чем сказав, что чувственные данные — это тот род вещей, о которых, по-видимому, всегда выносятся такие суждения — тот род вещей, которые кажутся реальными или конечными субъектами всех таких суждений. Такой способ определения того, как используется термин «чувственное данное», может показаться не очень удовлетворительным; но я склонен думать, что он может быть столь же удовлетворительным, как любой, который можно найти. И он, безусловно, рассчитан на то, чтобы предотвратить некоторые недопонимания, которые могут возникнуть; поскольку каждый может видеть, я думаю, что это за вещь, которую я описываю как ту вещь, о которой он выносит свое суждение, когда он судит «Это чернильница», и что такая вещь существует, даже если он не согласен с тем, что это описание применимо к ней.

Я могу, на самом деле, представить, что некоторые из тех, кто назвал бы эту вещь ощущением, отрицали бы, что мое суждение вообще о ней. Иногда о ней говорили бы как об ощущении, которое опосредует мое восприятие этой чернильницы в данном случае. И я могу представить, что некоторые из тех, кто так говорил бы о ней, могли бы быть склонны сказать, что, когда я сужу «Это чернильница», мое суждение о той чернильнице, которую я воспринимаю, а не, в каком-либо смысле вообще, об ощущении, которое опосредует мое восприятие ее. Они могут, возможно, вообразить, что ощущение опосредует мое восприятие чернильницы только в том смысле, что оно доводит чернильницу до моего сознания таким образом, что, как только она оказывается перед моим сознанием, я могу вынести суждение о ней, которое вовсе не является суждением об опосредующем ощущении; и что такое суждение является тем, которое я на самом деле выражаю, когда говорю «Это чернильница». Такой взгляд, если он поддерживается, кажется мне совершенно определенно ложным, и это то, что я намеревался отрицать. И, возможно, я могу наиболее ясно изложить причину, почему он кажется мне ложным, сказав, что если (что может быть подвергнуто сомнению) существует что-либо, что является этой чернильницей, то эта вещь, безусловно, не дана мне независимо от этого чувственного данного в таком смысле, что я могу возможно вынести суждение о ней, которое не является суждением об этом чувственном данном. Я, конечно, не отрицаю, что я воспринимаю эту чернильницу и что мое суждение в некотором смысле является суждением о ней. Обе эти вещи кажутся мне совершенно очевидно истинными. Я лишь утверждаю, что мое суждение также, в другом смысле, является суждением об этом чувственном данном, которое опосредует мое восприятие чернильницы. Те, кто говорит, что это чувственное данное действительно опосредует мое восприятие чернильницы, конечно, признали бы, что мое восприятие чернильницы в некотором смысле зависит от чувственного данного; что оно зависит, подразумевается в самом утверждении, что оно опосредуется им. Но можно было бы утверждать, что оно зависит от него только в том смысле, в котором, когда идея одного объекта вызывается в моем сознании через ассоциацию идеей другого, идея, которая вызывается, зависит от идеи, которая вызывает ее. То, что я хочу утверждать, и что кажется мне совершенно определенно истинным, — это то, что мое восприятие этой чернильницы зависит от этого чувственного данного в совершенно ином и гораздо более интимном смысле, чем этот. Оно зависит от него в том смысле, что если существует что-либо, что является этой чернильницей, то, воспринимая эту вещь, я знаю ее только как вещь, которая находится в определенном отношении к этому чувственному данному. Когда идея одного объекта вызывается в моем сознании идеей другого, я не знаю второй объект только как вещь, которая имеет определенное отношение к первому: напротив, я могу вынести суждение о втором объекте, которое не является суждением о первом. И точно так же в случае двух чувственных данных, которые представлены мне одновременно, я не знаю одно только как вещь, которая имеет определенное отношение к другому. Но в случае этого чувственного данного и этой чернильницы дело кажется мне явно совершенно иным. Если вообще существует вещь, которая является этой чернильницей, она, безусловно, известна мне только как вещь, которая находится в определенном отношении к этому чувственному данному. Она не дана мне в том смысле, в котором дано это чувственное данное. Если вообще существует такая вещь, она совершенно определенно известна мне только по описанию, в том смысле, в котором мистер Рассел использует эту фразу; и описание, по которому она известна, — это описание того, что она является вещью, которая находится к этому чувственному данному в определенном отношении. То есть, когда я выношу такое суждение, как «Эта чернильница — хорошая большая», то, что я на самом деле сужу, есть: «Существует вещь, которая находится к этому в определенном отношении и которая является чернильницей, и эта вещь — хорошая большая» — где «это» означает этот представленный объект. Я ссылаюсь на вещь, которая является этой чернильницей, или идентифицирую ее, если вообще существует такая вещь, только как вещь, которая находится к этому чувственному данному в определенном отношении; и, следовательно, мое суждение, хотя в одном смысле можно сказать, что оно является суждением о чернильнице, совершенно определенно также, в другом смысле, является суждением об этом чувственном данном. Это кажется мне настолько ясным, что я удивляюсь, как кто-либо может отрицать это; и, возможно, никто бы и не стал. Но я не могу не думать, что это не ясно всем; отчасти потому, что, насколько я могу понять, никто до мистера Рассела не указывал на крайнее различие, которое существует между суждением о вещи, известной только по описанию индивиду, который выносит суждение, и суждением о вещи, не известной ему только таким образом; и отчасти потому, что так много людей, по-видимому, до сих пор совершенно не поняли, что это за различие, которое он выражает таким образом. Я попытаюсь сделать этот момент ясным немного другим способом. Предположим, я вижу две монеты, лежащие бок о бок, и не воспринимаю их никаким иным способом, кроме как зрением. Всем, я думаю, будет ясно, что, когда я идентифицирую одну как «Эту» и другую как «Ту», я идентифицирую их только путем ссылки на два визуальных представленных объекта, которые соответствуют соответственно одной и другой. Но что, я думаю, может не осознаваться, так это то, что смысл, в котором я идентифицирую их путем ссылки на соответствующие чувственные данные, является таким, который подразумевает, что каждое суждение, которое я выношу об одной, является суждением о чувственном данном, которое соответствует ей, и каждое суждение, которое я выношу о другой, — суждением о чувственном данном, которое соответствует ей: я просто не могу вынести суждение ни об одной, которое не было бы суждением о соответствующем чувственном данном. Но если бы две монеты были даны мне в том смысле, в котором даны два чувственных данных, это, безусловно, не было бы так. Я могу идентифицировать и различать два чувственных данных непосредственно, это как это, а то как то: мне не нужно идентифицировать ни одно как вещь, которая имеет это отношение к этой другой вещи. Но я, безусловно, не могу таким образом непосредственно идентифицировать две монеты. У меня нет четырех вещей, представленных мне: (1) это чувственное данное, (2) то чувственное данное, (3) эта монета и (4) та монета, а только две — это чувственное данное и то чувственное данное. Когда, следовательно, я сужу «Это монета», мое суждение, безусловно, является суждением об одном чувственном данном, а когда я сужу «И то также монета», это, безусловно, суждение о другом. Только, несмотря на то, что мой язык может, казалось бы, подразумевать, я, безусловно, не сужу ни об одном чувственном данном, что оно является целой монетой, ни о другом, что оно является ею.

Это, таким образом, кажется мне фундаментально достоверным в отношении суждений такого рода. Всякий раз, когда мы выносим такое суждение, мы можем легко выделить объект (называем ли мы его ощущением или чувственным данным, или нет), который является, в легко понятном смысле, объектом, который является реальным или конечным субъектом нашего суждения; и все же, во многих случаях, во всяком случае, то, что мы судим в отношении этого объекта, безусловно, не является тем, что он является объектом того рода, для которого термин, который, по-видимому, выражает предикат нашего суждения, является названием.

Но если это так, что именно я сужу во всех таких случаях о представленном объекте, который является реальным или конечным субъектом моего суждения? Именно в этой точке мы подходим к вопросам, которые кажутся мне действительно неопределенными и трудными для ответа.

Для начала есть один ответ, который естественно подсказывается причиной, которую я привел для того, чтобы сказать, что в данном случае совершенно очевидно, что я не сужу в отношении этого представленного объекта, что он является чернильницей, тогда как не является таким же образом совершенно очевидным, что, вынося такое суждение, как «Это мыльный пузырь» или «Это капля воды», я не могу судить об объекте, о котором мое суждение, что этот самый объект действительно является мыльным пузырем или каплей воды. Причина, которую я привел, заключается в том, что совершенно очевидно, что я не принимаю этот представленный объект за целую чернильницу: что, самое большее, я принимаю его лишь за часть поверхности чернильницы. И эта причина естественно подсказывает, что истинным ответом на наш вопрос может быть то, что я сужу о представленном объекте просто то, что он является частью поверхности чернильницы. Этот ответ кажется мне очевидно находящимся на совершенно другом уровне, чем предположение, что я сужу его действительно как чернильницу. Не является по-детски очевидным, что я не сужу его как часть поверхности чернильницы, как это является очевидным, что я не сужу его как чернильницу — целую.