««Пенсильванские голландцы» и другие очерки»

Когда мы гуляли по саду, я заметила, что натянута сетка для защиты вишен от птиц, а смородина подвязана к верху стены, примерно на восемь футов.

Миссис Бентон, жена фермера, получила письмо от бывшего священника. Она сказала, что он переехал в «хмельной» край, в Кент. Она описала его как крошечного человечка, которому за восемьдесят, очень твердого либерала в политике; умного, очень образованного человека.

Пока я еще была в деревне, две дочери мистера Раунса устроили вечеринку с игрой в лаун-теннис на своем участке, и гостей было видно с дороги. Трое мужчин, казалось, были «в одних рубашках». Я узнала у мистера Бентона, что гостей будет около пятидесяти человек, и молодым дочерям фермера разрешили посмотреть. Считалось, что угощением будут чай, кофе и пирожные, которые будут разносить — мисс Раунс была трезвенницей.

ДИССЕНТЕРЫ.

Священник государственной церкви, которого я встретила в поезде, говорил мне, что здесь существует сто пятьдесят различных религиозных сект, но это число казалось невероятным. Позже, однако, знакомый указал мне на список в «Альманахе Уитакера» за 1881 год. Этот список озаглавлен

«Религиозные секты. Места поклонения.

«Места собраний для религиозного поклонения в Англии и Уэльсе были сертифицированы Генеральным регистратором от имени лиц, описанных следующим образом».

И список, вместо того чтобы насчитывать только сто пятьдесят, доходит по крайней мере до ста шестидесяти девяти.

Диссентерская часовня в деревне, которую я пытаюсь описать, была кирпичным зданием, а во дворе находилось множество заметных надгробных камней. Две видные секты объединились, чтобы составить общину, и число причастников составляло сто тридцать. Я называю это здание часовней, как это делают англичане; в светской речи церковью является только то, что принадлежит государственной церкви.

В пределах прихода был третий «молельный дом», где собрание состоит в основном из нескольких членов религиозной группы, в целом уважаемой, но сокращающейся в численности. У меня было рекомендательное письмо к одному из членов этой группы, и когда я упомянула о ней миссис Джексон, жене плотника, миссис Дж. сказала мне, что я, возможно, смогу получить знакомство с другими через ту, кому было адресовано письмо, которая была образованным человеком и женой фермера на пенсии.

«Теперь, — спросила я, — насколько вероятно, что я увижу священника?»

«О, ни в коем случае!» Такое сильное чувство против диссентеров — одна из причин, почему я не должна с ним встречаться.

С другой стороны, диссентерский священник, говоря со мной о государственной церкви, заметил, что чувство против нее скорее политическое, чем религиозное. Нет ничего, добавил он, в доктринах Церкви Англии, что было бы отталкивающим для огромного числа людей, посещающих диссентерские церкви; возражение вызывает религиозная деноминация, которая возвышена государством над другими и, следовательно, обладает большей социальной властью и престижем.

Но один человек, которого я встретила в соседнем городе, высказался более решительно. Это был фермер на пенсии, который путешествовал по нашей стране. Он выдвинул следующие возражения против государственной церкви. У людей мало или совсем нет выбора в отношении своего священника; они не имеют контроля над своими формами поклонения; и вся духовная жизнь в церкви уничтожена.

В дальнейшем разговоре он сказал: «Могу ли я забыть, что меня социально преследуют, потому что я диссентер; что моего отца преследовали в коммерческом плане за то, что он был диссентером — он не мог арендовать ферму на равных условиях; что мой дед, вероятно, был исключен из возможности занимать должность за то, что был диссентером; а моего прадеда, если бы он был диссентером, бросили бы в тюрьму за посещение тайных собраний. Но можно сказать: «Зачем ворошить старые раны?» Просто потому, что тот же дух преследования остается, и если бы диссентеры не были так сильны численностью, а следовательно, политической властью и богатством, те же вещи делались бы снова». Он добавил, что ни один фермер не должен быть диссентером. Он сам принадлежал к Обществу освобождения. Он удивлялся апатии американцев, не сочувствующих им в их усилиях против государственной церкви. (Я привела слова моего друга из своих заметок, но подозреваю, что дата, когда квакеров и других сажали в тюрьмы в Англии, была не такой недавней, как время прадеда этого джентльмена.)

Следующий анекдот был рассказан мне другим человеком, также фермером на пенсии. Он касается человека, имевшего определенное положение, ныне покойного, и который не носил того имени, которое я ему присвоила. Это, как и другие, является заменой. Мой друг рассказал мне, что когда Картер Грей арендовал мельницу у леди Летиции Робин, он также арендовал у нее большую ферму, которую вел с большой прибылью. Он построил школы в своем районе, а также диссентерскую часовню, и духовенство добралось до леди Летиции и убедило ее отобрать у него ферму. Но мельницу она не отобрала. Картер Грей был настолько популярен, что, несмотря на то, что был диссентером, его назначили мировым судьей. Лорд-лейтенант графства имеет право рекомендации на должности мировых судей и высказывался против диссентера, но лорд Джон Рассел, как предполагается, был на стороне мистера Грея. «Лорд Джон был великим либералом, — добавил мой знакомый. — До его настойчивых действий в парламенте диссентерам приходилось нелегко».

В английской деревне, которую я описываю, я зашла в скромную резиденцию диссентерского священника. Он учился в Баптистской теологической семинарии в Лондоне. Я обнаружила, что он интересуется несколькими нашими отечественными авторами. Среди его книг были полные собрания сочинений Ральфа Уолдо Эмерсона (Лондон: Bell & Daldy). Он сказал, что нет никого, кого он почитает больше, чем Эмерсона, за исключением, пожалуй, их собственного Карлейля. Он сказал, что у него в теологической библиотеке есть работы Чаннинга и другого человека, Бичера — Уорда Бичера. «Я испытываю огромное восхищение этим человеком». У него были стихи Лоуэлла, и он радовался Лоуэллу. Он говорил о «Биглоу Пейперс» и о кредо благочестивого редактора, повторяя:

“I du believe in principle,

But oh! I du in interest.”

НАЛОГИ И ДЕСЯТИНЫ.

Налоги на бедных, на ремонт дорог, на полицию (ибо в каждой деревне есть полицейский) и на тюрьму графства составляли в приходе, о котором я говорю, около двух шиллингов и шести пенсов на фунт оценочной годовой стоимости земли. Поскольку в фунте двадцать шиллингов, оценка, следовательно, составляет более двенадцати процентов.

Бремя содержания бедных, хотя и намного легче, чем в Ирландии, должно быть гораздо тяжелее, чем в нашей стране. Хантингдоншир — одно из самых маленьких графств в Англии. В 1871 году в нем проживало менее семидесяти тысяч человек, а во время моего визита было четыре союза или работных дома. Но это не совсем отражает уровень бедности. В другом сельскохозяйственном регионе я поняла, что сельскохозяйственный рабочий, даже если он трезв, честен и трудолюбив, редко или никогда не откладывает достаточно, чтобы содержать свою семью в старости, а становится частично или полностью зависимым от приходской помощи. Но пособие на дому в приходе, который я описываю, и, возможно, в Англии в целом, предоставляется только пожилым людям; молодые люди должны идти в «Дом». Там они расщипывают паклю и работают в саду. Детей отдают в работники в четырнадцать лет или раньше, если они сдали в школе «четвертый стандарт». Ни одному ребенку не разрешается во время работы школы идти работать в возрасте до десяти лет.

Десятины в этом приходе Хэдденхэм-кам-Стоуни составляют в среднем около одного доллара и восьмидесяти центов за акр. Если бы к дому священника было приложено достаточно земли, чтобы доход мог содержать мистера Раунса, десятины не было бы, но есть только шестьдесят акров церковной земли, а доход от прихода, как я уже говорила, составляет около шести тысяч долларов в год. Шестьдесят акров церковной земли приносят около пятисот долларов, следовательно, остальное должно быть собрано за счет десятины.

Я уже говорила о Джексоне, плотнике, у которого я жила. Он был диссентером, и они посещали часовню. Однако он арендовал шесть акров земли, и его десятины Английской церкви составляли около десяти долларов в год.

Раньше квакеры сопротивлялись уплате десятины. Друг сказал мне, что его отец, дядя и дед были заключены в тюрьму графства за неуплату. Когда он сам обрабатывал триста двадцать два акра, он платил пятьсот двадцать фунтов аренды и сто двадцать фунтов десятины. Эти деньги обычно изымались у него принудительно. У него была земля в трех приходах, и против него было выдано множество ордеров. Офицеры приходили с телегой или фургоном и забирали его зерно, пока он молотил. Во времена его отца они брали зеленые ветки и втыкали по одной в каждый десятый сноп зерна или сена. Но Друзья теперь оставили этот спор и платят десятину спокойно. По-видимому, он не считал их обременительными.

Плата за проезд по дорогам была отменена в Англии всего несколько лет назад, и расходы теперь ложатся на землевладельца. Мы не часто видим в нашей стране такую дорогу, которая соединяет две деревни, которые я описываю под названием Хэдденхэм и Стоуни. Это шоссе в великолепном состоянии и порядке, с широкой травянистой обочиной и канавой с каждой стороны. На одной стороне есть широкая гравийная пешеходная дорожка, а прекрасные зеленые живые изгороди отделяют дорогу от полей.

ШКОЛЫ.

В этих двух деревнях есть три школы. Одна из них — школа для дам, или непритязательная частная школа, которую я не посещала; но две основные заслуживают внимания студентов наших институтов и английских. Это государственные школы, хотя люди платят за обучение. Та, что в Хэдденхэме, — национальная школа, та, что в Стоуни, — британская школа. В первой мистер Раунс, священник, является управляющим, и преподаются доктрины Церкви Англии. Другая, британская школа, находится под управлением совета или комитета, в котором несколько членов являются диссентерами.

Я сначала посетила национальную школу, или школу Церкви Англии. В списке было восемьдесят одно имя, а на одном из моих посещений присутствовало пятьдесят. (Некоторые малыши работали в полях, пропалывая или, возможно, заготавливая сено.) Ученики могут поступать в возрасте двух лет. Печатная форма, выпущенная правительством, спрашивает: «Сколько у вас детей до трех лет?» И по обязательному закону школы могут претендовать на них с пяти лет.

На стенах школы были несколько карт, большая печатная копия Символа веры, большие таблицы с Заповедями и маленькие картинки из Библии, возможно, с несколькими из естественной истории. Классная доска была незначительной, около четырех футов в квадрате. Я заметила небольшое количество предоставленной поверхности классной доски, и самый молодой учитель сказал, что в британских школах классная доска есть по бокам комнаты.

В школе была маленькая картинка королевской семьи. «Мы учим их лояльности королеве», — сказал один из учителей.

К школе было пристроено детское отделение. Здесь классная доска измерялась примерно один фут на восемнадцать дюймов. На стенах было несколько предметов, но мне показалась общая скудность приспособлений для обучения.

Эта школа является эндаументной, имеющей четырнадцать акров земли; она всегда была национальной школой, или школой, где преподаются принципы Церкви Англии. Пять лет назад она стала правительственной школой, т.е. она стала «эффективной начальной школой» при правительстве; ее проверяет правительственный инспектор, и за детей, соответствующих правительственному стандарту, школа получает небольшую сумму в качестве оплаты за каждого. Эти «результаты», как их называют, все переходят в руки священника как управляющего школой, чтобы быть направленными либо на оплату учителей, либо на школьное оборудование. Здесь все оборудование оплачивается из этого фонда.

За обучение детей фермеры платят четыре цента в неделю за каждого ребенка; другие — два. Приход платит за детей-пауперов. Сумма эндаумента и правительственного гранта даже не достаточна, как мне сказали, чтобы заплатить директору; а двум помощникам платит священник.

Национальные, или, другими словами, школы Церкви Англии, также посещаются епархиальным инспектором, назначенным епископом для отчета об их прогрессе в «Священном Писании, Молитвеннике и Катехизисе». Поскольку в прошлом году эта школа была признана очень хорошей, учителю и старосте был сделан подарок в размере около семи долларов.

Обучение должно проводиться в течение четырехсот сессий ежегодно, что эквивалентно двумстам дням.

Некоторые учителя в правительственных школах получают пенсии, но поскольку количество пенсий в Англии и Шотландии ограничено двумястами семьюдесятью, их не хватает на всех. Перед уходом из этой школы я могу упомянуть, что я сделала запрос о часовне, которая стояла недалеко. Один из учителей ответил: «Я ничего не знаю о диссентерстве; я никогда не хожу в эти места».

Школа в другой деревне Стоуни (Хэдденхэм-кам-Стоуни) называлась британской школой и была намного больше, имея сто сорок учеников. Комната была большой и хорошо освещенной, и в учениках было видно процветание и оживление. Она не находится под контролем Церкви Англии; члены этой церкви также не исключены из ее управления. Ею управляет комитет из семи человек, из которых двое или трое являются членами церкви. Услуги комитета, включая секретаря, безвозмездны. Школа имеет доход в триста долларов, полученный от дара в виде земли, сделанного много лет назад для бесплатного образования детей, рожденных в деревне. Эта сумма дополняется подпиской. Эту школу также посещает правительственный инспектор, и выплачивается определенная сумма в соответствии с достижениями детей, называемая, как я уже сказала, «результатами». Комитет решает, что делать с этой суммой.

Школьные фонды далее дополняются следующим образом: в деревне дети платят два цента в неделю. Те, кто вне деревни, платят, если рабочие, четыре цента за первого ребенка и два за каждого из остальных. Состоятельные люди платят двенадцать центов в неделю, но таких очень мало.

Члены Общества Друзей, «которые всегда были активны в образовании», организовали общую подписку на строительство нового школьного здания, и правительство добавило грант; «правительство всегда таким образом помогало строить государственную школу».

Религиозное обучение здесь не является обязательным, как в национальной школе; это на усмотрение комитета, который решил проводить библейское обучение в течение первого часа утром. Правительство позволяет любому, кто приносит письменную просьбу от своего отца, отсутствовать на этом обучении. Ни одного такого случая здесь никогда не возникало. Это может быть в городах, где есть свободомыслящие и католики.

Эта школа обильно снабжена классными досками. Основное различие, которое я заметила в обучении между этой и некоторыми государственными школами, которые я знала дома, было в арифметике. Использовалась серия из шести небольших практических арифметик. В конце каждой были экзаменационные вопросы. Вот последний в Стандарте 6, самом высоком: «Если 27 человек строят 54 руда садовой стены за 26 дней, сколько рудов построят 32 человека, работая одинаково хорошо, за 39 дней?» Возможно, дважды в неделю у них бывает устная арифметика. Вот последний вопрос в Стандарте 5, устный: «Ярд по полгинеи за дюйм?»

Эти начальные школы в деревнях смешанные, или для обоих полов; в городах — нет. Согласно акту 1870 года, ученик должен поступить в школу в пять лет (образование является обязательным) и оставаться до тринадцати. Однако в школе есть шесть стандартов, и ученик, который хочет пойти работать раньше, может потребовать сертификат, если он закончил четвертый стандарт, и не обязан заканчивать срок.

Я спросила одного из учителей или старост в этой британской школе, посещала ли она когда-нибудь другую, национальную школу. Она ответила, что не хотела бы туда идти. Она, казалось, боялась, что ее сочтут шпионом. Священник не посещает эту британскую школу. «К сожалению, — сказал мне один человек, — в нашей стране люди Церкви Англии считают себя выше всех остальных, и если они не могут управлять делами, то не будут иметь с ними ничего общего. Священник чувствует, что он должен управлять школой, и болезненно относится к этому вопросу; но это успешная школа уже сорок лет, и ничто из того, что может сделать священник, не может ей повредить».

Я спросила: «Посещал ли когда-нибудь учитель национальной школы эту?»

«Нет; куда не ходит священник, его люди не могут. Мы пробовали все средства, чтобы объединиться с ними, но безрезультатно. Все усилия здесь — для блага школы, а в другой деревне — для блага церкви. Им нужен учитель, который будет служить им в школе, воскресной школе и хоре».

Но по поводу этого приходского спора мне сказал несколько слов прилежный член государственной церкви. Он сказал: «Священник думает, что он должен быть одним из попечителей британской школы, так как завещание, на котором она частично основана, гласит, что священник прихода должен быть одним из попечителей, но они говорят, что подождут, пока место попечителя не освободится». Место было занято, как я поняла, бывшим священником, который, как я уже сказала, был описан как крошечный человечек; умный, очень образованный человек; твердый либерал в политике, старше восьмидесяти лет.

Позже, в Манчестере, я встретила человека, который говорил далее на тему государственных школ. Я привожу то, что он сказал, как взятое из моих заметок, на его собственную ответственность; ибо, хотя это не особенно касается прихода Хэдденхэм-кам-Стоуни, это касается общей темы английских школ.

Он сказал, что члены Церкви Англии поддерживают национальные или школы Церкви Англии. Римские католики поддерживают свои собственные. Диссентеры поддерживают несектантские британские школы, которые принимают все деноминации. Есть еще один класс начальных школ, а именно школы школьных советов. Эти советы избираются налогоплательщиками. Школы создаются в районах, где недостаточно других для обучения детей. Нередко случается, что церковная школа или британская, которая не может содержать себя, несмотря на правительственную помощь, описанную ранее, передается ее руководителями школьному совету. В Манчестере этот совет сейчас имеет в своих школах около двух пятых детей.

Если совет хочет основать новую школу, он должен сначала получить разрешение от комитета по образованию Тайного совета, принадлежащего общему правительству или министерству на данный момент. Политика правительства заключается в том, чтобы предотвратить вытеснение сектантских школ школьными советами; им разрешено только дополнять их, и как бы плоха ни была сектантская школа, нет способа добиться ее закрытия, пока инспектор Ее Величества признает ее эффективной. Отчеты инспекторов показывают, что школы советов улучшаются быстрее, чем другие.

Когда по акту 1870 года эти школы были впервые созданы, они рассматривались руководителями других с презрением, особенно руководителями римско-католических и церковных школ; но таков был их прогресс за этот короткий период, что теперь они рассматриваются с ревностью.

Что касается цен, взимаемых школами советов, они должны представить оплату своих предлагаемых сборов в комитет Тайного совета. Другие упомянутые могут взимать до восемнадцати центов в неделю за обучение.

Если частная школа неэффективна, школьный совет может привлечь родителей детей к ответственности. Но это относится к школам, которые обучают учеников менее чем за восемнадцать центов в неделю; таким как старые «школы для дам», ныне почти вымершие, по крайней мере в Манчестере.

РАЗНОЕ.

Образ жизни в Англии отличается от того, к которому я привыкла, в пунктах, упомянутых ранее, таких как большое количество приемов пищи и короткие часы сельскохозяйственного труда. Ланкаширский юноша жаловался, что они морили его голодом в Америке тремя приемами пищи в день. В этом сельском регионе те, кто может себе это позволить, едят четыре раза, чай — днем, а ужин — перед сном.

Из предметов мебели я особенно заметила два. Один из них, который почти повсеместен в Англии и Ирландии, полностью вышел из моды там, где я живу. Это старомодное зеркало для одевания, которое качается в раме и стоит на столе. Я не помню его отсутствия ни в одном доме, который мог себе это позволить. Другой предмет, который я видела реже, но как в Англии, так и в Ирландии, — это балдахин над изголовьем кровати. У одного, который я видела, каркас был из тяжелого дерева, с занавесками по бокам, висящими на кольцах. Прямой кусок того же материала свисал позади изголовья кровати. В моем отеле в Корке этот балдахин был из выцветшего синего дамаста; у плотника в деревне — из выцветшего красного, а сверху отделан тяжелой шерстяной бахромой. Более красивый был на моей кровати в Лондоне. Возможно, этот балдахин — все, что осталось от занавесок, которые раньше окружали кровать.

Я говорила о глажке с помощью катка, как это принято в Англии. Миссис Джексон, жена плотника, нанимала женщину приходить в дом раз в месяц для стирки. У них обеих уходило на это два дня, и миссис Джексон платила регулярно около двадцати четырех центов в день; или если женщина работала полный день, двадцать восемь. В уборочную страду она должна платить больше. (Когда Бентон, фермер, у которого я жила, услышал, как я говорю о том, что мы платим здесь прачкам семьдесят пять центов или доллар, он сказал, что прежде чем платить так много, он бы вывернул свою рубашку или бросил ее в лужу и постирал кое-как.)

После того как одежда миссис Джексон высыхала, она относила ее к соседям, чтобы пропустить через каток. Каток не сильно отличается от большого отжима с роликами; и если одежда влажная, он разглаживает ее. Соседка миссис Джексон позволяла людям самим пользоваться катком за «два с половиной или три пенса», в зависимости от размера корзины. Это большая экономия топлива, и миссис Джексон сказала, что они выглядят так же хорошо.

Активные виды спорта, кажется, имеют большее значение в Англии, чем в нашей стране. В Хэдденхэме я зашла ближе к вечеру к учителю и обнаружила, что он ушел играть в крикет. И молодой Бентон, сын фермера, тоже ушел. Он казался активно занятым делами, но однажды утром он встал рано, так как хотел поехать в тот день на матч по крикету, за одиннадцать миль. У Бентонов упоминали одного из их родственников, который был очень увлечен крикетом и другими видами спорта и который уехал в Канаду. Он сказал, что если бы он работал в Англии так же усердно, как в Америке, он бы там преуспел.

И все же Бентон, фермер, считает странным, что я не хочу посмотреть на скачки в их окружном центре.

Катание на коньках — любимое развлечение. На близлежащем лугу, который зимой всегда покрыт водой, они устраивают соревнования по конькобежному спорту. Я слышала, что на болотах есть отличные конькобежцы, и люди приезжают отовсюду, чтобы посоревноваться с ними.

Одним из самых ярких свидетельств более высокого уровня цивилизации, чем наш (а возможно, и иного климата), является то, что миссис Бентон, жена фермера, сказала мне, что никогда в жизни не видела мужчину без чулок. Все дети в британской школе (думаю, в обеих школах) носили и обувь, и чулки, некоторые — шерстяные, хотя на дворе был июль. Впрочем, учитель сказал, что на севере Англии дети ходят босиком; а я только что приехала из Ирландии, где слышала о детях рабочих, которые проводили зиму без чулок и обуви.

В нашей стране я читала или слышала об английских фермерах, которые ездили в красивых экипажах, носили шелковые цилиндры и иногда пили шампанское. Но крупные фермеры, возделывающие сотни акров, должны быть капиталистами. Конечно, в трудные времена роскоши будет меньше. Однако я слышала, что уважающий себя фермер никогда не пойдет в церковь, а особенно на похороны — места, где он хочет проявить уважение, — без шелкового цилиндра. На рынке он может надеть фетровую или соломенную шляпу.

При прочих равных условиях фермер, вышедший на покой, ближе к джентри, чем вышедший на покой торговец. В приходе Хэдденхем-кам-Стоуни, где я жила, пожалуй, единственным человеком, входившим в этот заветный круг знати и джентри, был церковный ректор, да и он не занимал в нем высокого положения. Я слышала о дочерях одного священника, которые пригласили другого на обед и сказали ему, что это будет приятная компания, «никто, у кого нет лакея или горничной». Если бы такой выдающийся проповедник-нонконформист, как Сперджен, приехал в сельский город с лекцией, по всей вероятности, знать и джентри не удостоили бы его своим вниманием.

Одна молодая англичанка сказала мне, что ее сестра, живущая в нашей стране, утверждает, что американцы более вежливы, чем англичане; а двое англичан, путешествовавших здесь, говорили о многочисленных знаках внимания, которые они получили.

В этом районе восточной Англии встречаются деревни с названиями саксонского происхождения. Я назвала этот приход Хэдденхем-кам-Стоуни. Слог «хэм» происходит от саксонского и означает жилище, отсюда наше слово «хоум» (дом). Слог «иа» в Стоуни означает воду.

Проповедник-нонконформист сказал: «Нет в Англии такой части, где люди были бы более свободны и независимы в мыслях, чем в этих восточных графствах: Норфолке, Саффолке, Хантингдоншире и частях Кембриджшира и Линкольншира». И он предположил, что именно из этих графств должны были выйти наши отцы-пилигримы. Примерно в пятидесяти милях от описываемого мною прихода находится город Бостон, откуда приехал мистер Коттон, проповедник, в честь которого был назван наш собственный город Бостон.

«Последняя борьба англосаксов против норманнов происходила в этих графствах, — сказал один человек. — В Или, который тогда был островом посреди болот, Херевард некоторое время укреплялся и вел последнюю борьбу против норманнов».

Знакомый, посетивший Америку, заметил мне, что район Кембриджшира и Хантингдоншира, где мы находились, типично сельскохозяйственный; что здесь очень мало проживающих на постоянной основе джентри; поэтому социальная жизнь этого региона больше напоминает жизнь в Соединенных Штатах, чем в большинстве других частей Англии.

В этом графстве Хантингдоншир родился Оливер Кромвель, и в его городе Сент-Айвс он жил. В этой местности он, вероятно, набрал своих знаменитых солдат, называемых «железнобокими». Но консерваторы Англии не восхищаются Кромвелем. Около двадцати лет назад в его родном графстве оказалось невозможно собрать средства на установку его статуи.

На этой стороне графства нет семей, носящих титул эсквайра. Фаррар, эсквайр, к северу от нас, — крупный землевладелец с доходом около двухсот двадцати пяти тысяч долларов. Граф С. и герцог М. также являются крупными землевладельцами. Герцогу Бедфорду принадлежит поместье в Торни-Фен площадью, возможно, от десяти до пятнадцати тысяч акров. Мой друг, который мне это рассказывает, полагает, однако, что поместье находится в другом графстве. Он понимает, что герцог ожидает от каждого арендатора, что тот возьмет тысячу акров и будет держать охотничью лошадь. Герцог — либерал в политике.

Тема политики была затронута в начале этой статьи в замечаниях Джексона, плотника. Другой знакомый сказал: «Если вы идете к дворянину или крупному землевладельцу, чтобы арендовать ферму, вы должны быть почтительны и, как правило, должны голосовать на его стороне. Если человек либерал, он должен идти к либеральному лендлорду; а если тори — к тори. Возможно, одна треть Палаты лордов — либералы», — добавил он.

Бентон, фермер, не сказал мне о своих политических взглядах. Он сказал, что голосование тайное. Но добавил, что политические взгляды человека сейчас не имеют никакого отношения к аренде земли.

Но человек, которого я позже встретила в Манчестере, сказал, что сельскохозяйственные районы в основном были полностью за тори, поскольку фермеры зависели от лендлордов. Он добавил, что покойный лорд Дерби имел обыкновение говорить: «Скажите мне, кто такие лендлорды, и я скажу вам, какими будут результаты голосования».

Население Хэдденхем-кам-Стоуни сократилось. В 1840 году в приходе было почти одна тысяча четыреста жителей. Сейчас их около тысячи. Многие уехали в Америку; теперь многие уезжают на север, в промышленные районы. И эти две деревни не единственные в этом. Джексон, плотник, рассказал мне об одной, где он жил, в которой по последней переписи было триста тридцать человек. Двадцать лет назад, сказал он, их было более пятисот.

В этих деревнях много питейных заведений. В основном это простые эль-хаусы с такими названиями, как «Три подковы», «Роза и корона», «Три веселых мясника». Я насчитала по меньшей мере одиннадцать в деревне с населением менее семисот человек.

Заработная плата сельскохозяйственного рабочего здесь составляет менее двух долларов семидесяти пяти центов в неделю, и он сам себя обеспечивает питанием. Коттеджеры на ферме, где я жила, получали жилье бесплатно и руд земли для посадки картофеля. Находясь в Хэдденхеме, я навестила подругу в соседней деревне, которая повезла меня кататься по болотам, и ее муж особенно просил ее показать мне несколько коттеджей, или домов рабочих, которые он построил. Момент, на который я должна была обратить особое внимание, — это комнаты, предусмотренные для сна: спальня внизу и две или более наверху. На эту тему я поговорила с миссис Бентон, женой фермера, которая сказала, что у рабочих здесь обычно есть кухня, полагаю, комната получше, и две спальни. Она признала, что мальчики и девочки вынуждены спать в одной комнате.

Миссис Бентон сказала, что если жена рабочего, у которой много маленьких детей, добра и внимательна к мужу, она постарается давать ему немного мяса ежедневно, но это будет лишь крошечный кусочек; а дети не будут пробовать мясо чаще раза в неделю.

Как я уже намекала, рабочее время здесь необременительно: работники фермы получают полчаса на обед и час на ужин. (Но я не могу сказать, разрешено ли это время на обед в другое время, кроме сбора урожая.) Во время сенокоса и сбора урожая они работают сверхурочно и получают за это оплату.

Пока я была в Хэдденхеме, шел сбор фруктов. Во время сбора фруктов, когда жены и мальчики немного подрабатывают, мясо в домах рабочих может появляться чаще. Во время сбора фруктов наблюдается большой наплыв. Люди выходят группами около шести или семи часов утра и возвращаются около семи вечера. Заработная плата составляет около тридцати двух центов в день. Рынок сбыта фруктов обеспечивается промышленными районами, где сельскохозяйственная продукция более дефицитна.

В Хэдденхеме я слышала, что после сбора урожая у них проводится праздник благодарения. На территории ректората проходит деревенская выставка цветов и общественное чаепитие. Они украшают церковь пшеницей, ячменем, овсом, бобами, виноградом, яблоками и грушами и проводят вечернюю службу. Собираются пожертвования для окружной больницы, которая содержится почти полностью за счет добровольных взносов.

Вернемся еще раз к образованию. Оно теперь обязательное, как я уже говорила; но один знакомый подсчитал, что значительная часть людей старше тридцати лет не умеет читать и писать.

ОСОБЕННОСТИ РЕЧИ.

Для нас одна из самых поразительных особенностей — это то, как англичане опускают букву «h» там, где она должна быть, и добавляют ее там, где ее нет; например: «Harable land is ’eavier taxed» (пахотная земля облагается более тяжелым налогом); «my huncle is not very ’ealthy» (мой дядя не очень здоров).

Два способа произношения, которые у нас называют «янки», встречаются здесь; один из них — резкое «ou».

«Пожалуйста, скажите мне, — спросила я, — где дом мистера Г.»

«Это последний хаюс в таюне; большой хаюс», — ответил мальчик.

Другая «янки»-особенность — это проглатывание буквы «r». Школьники говорили «’osses» вместо «horses» (лошади). «Buttah» говорили вместо «butter» (масло), а «Hemmingford» звучало как «Emmenfauld». Женщина говорила о неком мистере Халбате. Я думала, что его фамилия Уайзмен. Да, мистер Халбат (Альберт) Уайзмен.

Я слышала «Comin’» вместо «coming»; они говорили «shay-house» вместо «chaise-house»; и мне сказали, что в Норфолке говорят «du» и «tu» вместо «do» и «to».

Жена плотника сказала: «Хлеб глупый» (silly), имея в виду тяжелый.

«Спинни» (spinney) — это роща.

Рабочие называют обед «доки» (dockey); а в другой местности — «бивер» (beaver).

Трактирщик сказал: «Люди приходят, чтобы помочь им переехать» (flit them).

Часто «I dare say» превращается в «dessay» или «I’d say».

Мы говорим «сегодня» (to-day); они также говорят «в этом году» (to-year). А когда начинает таять, они говорят, что погода «не дает» (ungiving), она «не дает» (ungives).

ПРИЛОЖЕНИЕ. ПЕНСИЛЬВАНСКО-НЕМЕЦКИЙ ДИАЛЕКТ.

«Пенсильванские немцы», на языке которых говорят на большой части нашего штата, а также в Мэриленде, Вирджинии, Огайо, Индиане и Иллинойсе, не разделены на диалекты, как языки многих европейских стран, а кажутся почти однородными. Следующий образец был записан со слов работающей женщины, родившейся в округе Камберленд, штат Пенсильвания, немецкого происхождения, но выучившей большую часть своего «немецкого» в штате Мэриленд. Сейчас она живет в округе Ланкастер, штат Пенсильвания. Ей прочитали английскую статью, и она с некоторым трудом перевела ее на приведенную версию. Эта версия была представлена ученому джентльмену, родившемуся в восточной части этого штата, но ныне живущему в Ланкастере, и он объявил ее хорошим образцом пенсильванского немецкого языка. Я сократила ее и сначала привожу английский текст, чтобы можно было заметить трудности, с которыми столкнулся переводчик в этой версии.

«В Миллвилле, штат Нью-Джерси, около полудня, когда все в городе шли обедать, олень промчался по главной улице, а прямо за ним бежала дюжина собак, лаявших так громко, как только могли. Каждая собака на пути погони присоединилась к ней, так что, когда они достигли края города, за оленем гналось почти пятьдесят собак. Один одинокий всадник ввязался в процессию до того, как она покинула город, и вскоре за ним последовало еще два десятка, и через полчаса в городе остались только женщины и фабричные рабочие. Олень добрался до леса и спасся. Гончая, которую торговец выписал из Филадельфии в четверг, загнала оленя в тупик, и сын торговца произвел роковой выстрел».

«An Millville, New Jersey, about Mitdog, wie all die Leit in der Stadt zu Mittag gange sin, en Hayrsch is darrich die main Schtross schprunge, und recht hinne noch ein dutzet Hund noch schprunge, und hen so laut gejolt als sie hen könne. All die Hund in der Schtadt sind oof die Geschpoor und sin noch; so wie sie an die End von der Schtadt sin der ware about fufzig Hund am Hayrsch noch. Ein ehnzige Reiter ist noch eh sie aus der Schtadt kumme sind und es ware gly zwanzig meh, und in weniger als en Halb-stund da war Niemand meh in der Schtadt als Wipesleit und die factory Hendt. Der Hayrsch ist in der Busch kumme und sie hen ihn verlore. En Houns voo ein Merchant in Philadelphia geschickt hat dafore, hat den Hayrsch schtill schteh mache; und der Merchant sei Sohn hat ihn dote schosse.»

Но хотя пенсильванский немецкий язык не разделен на огромное количество диалектов или разновидностей, встречающихся в Европе (я слышала, что в маленькой Швейцарии их около пятидесяти), все же здесь есть различия в разговорном диалекте. Во время посещения дома джентльмена, родившегося в округе Лихай, но живущего в Лебаноне, мне указали на следующее. В Лихае фонарь — «lutzer»; в Лебаноне — «lattern». В первом слово «фруктовый сад» — «boongart»; во втором — «bomegarte». Луг — «Schwamm» в первом и «Viss» во втором. Наречие «orrick» (arg) очень часто используется в пенсильванском немецком; но священник, приехавший жить в округ Лебанон, был упрекнут некоторыми из своих простых друзей за его использование. Возможно, оно почти синонимично нашему «чертовски» — «Это чертовски дешево». «Der Arge» в Библии — это лукавый.

Мистер Вайзер из Реформатской церкви находит различия в соседних округах. Так, в Берксе набор перекладин в заборе — «en Falder»; в Монтгомери — «E’fahrt» (или место для проезда). В Лихае про пьяного человека говорят: «Er hat e Kischt ah» (он несет сундук); но этого не слышно в близлежащих частях Монтгомери. Помидоры, кажется, иногда называют «Goomeranze» в Аллентауне, а в округе Бакс — «Boomeranze» (от «Pomeranze», апельсин); но этого не слышно в округе Ланкастер.

Ученый немец из Филадельфии говорит, что несколько разных диалектов влились, как потоки, в Пенсильванию — один из Пфальца, другой швабский, третий алеманнский, четвертый швейцарский; а профессор Даббс из колледжа Франклина и Маршалла в Ланкастере, родившийся в Аллентауне, находит в регионе, с которым он знаком, к востоку от Саскуэханны, три четко выраженных поддиалекта. Тот, что к востоку от Скулкилла, отмечен уменьшительным «chen» вместо «lein». В том округе маленького поросенка называют «Säuche», а к западу от Скулкилла — «Säulie» (для «Säulein»). Третий поддиалект, говорит он, характерен для некоторых сект округа Ланкастер. Он, вероятно, швейцарского происхождения и отмечен широким растягиванием слов. (Покойный профессор Халдеман заметил, что в нашем диалекте перфект используется вместо имперфекта, как в швейцарском; так что вместо «ich sagte» (я сказал) у нас «ich hab ksaat» (gesagt), а вместо «ich hatte» (я имел) у нас «ich hab kat» (gehabt)).

(Следующие превосходные замечания о пенсильванском диалекте взяты из статьи в «Mercersburg Review» профессора Стара, ныне также работающего в колледже Франклина и Маршалла в Ланкастере. Я внесла некоторые незначительные изменения, в основном в скобках.)

«Конечно, в наших нынешних рамках невозможно указать все особенности пенсильванского немецкого языка, чтобы дать адекватное представление о его форме тем, кто с ним не знаком. Мы можем, однако, изложить несколько общих принципов, которые позволят любому, кто знаком с литературным немецким языком, читать и понимать диалект без труда. Во-первых, следует иметь в виду, что буквы имеют южнонемецкое звучание: «a» имеет широкое звучание, как английское «aw»; «st» и «sp», где бы они ни встречались, звучат широко, как «scht» и «schp» и т. д. Во-вторых, буквы заменяются или изменяются. Вместо правильного звучания умлаута «ō» мы находим звук немецкого «ē» или английского «ā», а вместо «ü» мы находим «ie» или «i», эквивалентное английскому «i» в «machine» или такое же сокращенное, как в «pin». Вместо правильного звучания «eu» у нас немецкое «ei» или английское «ī». Вместо «au», особенно когда оно подвергается изменению при словоизменении, у нас широкое «a» или «aa» в неизмененной форме и «ä» или «āā» в измененной. Таким образом, у нас «Baam» вместо «Baum» и «Bääm’» вместо «Baüme»; «laafe’» вместо «laufen» и «laaft» или «lääft» вместо «laüft». Дифтонг «ei» часто меняется на долгое «e» или «ee». Так, вместо «Stein» у нас «Stee’» (произносится «Shtay»), вместо «Bein» — «Bee’», вместо «Eid» у нас «Eed», вместо «Leid» — «Leed». «A» часто меняется на «o», как «Johr» вместо «Jahr», «Hoor» вместо «Haar»; «i» меняется на «e», как «werd» вместо «wird» («Es wird schlimm» произносится «Schvate schlimm»), «Hert» вместо «Hirt» и т. д. Согласные также часто меняются: «b» на «w» («Bievel» слышится вместо «Bibel»), «p» на «b», «t» на «d» и т. д. В-третьих, слова сокращаются путем отбрасывания окончаний, особенно «n» инфинитива или вообще после «e». Префиксы часто сокращаются, так же как и сложные слова. Таким образом, вместо «werden», «folgen», «fangen» у нас «werre’», «folge’», «fange’»; «einmal» становится «emol»; «nicht mehr» — «nimme» и т. д. В-четвертых, пенсильванский диалект использует литературные немецкие слова в другом значении. Так, вместо «Pferd» (лошадь) у нас «Gaul», что в литературном немецком означает тяжелую фермерскую лошадь или старую лошадь; «gleiche» от литературного немецкого «gleichen» (быть похожим) означает в пенсильванском диалекте «любить»; «gucke’» от литературного немецкого «gucken» (подглядывать, высматривать) означает «смотреть». Наконец, мы находим английские слова, введенные в их полной форме, с немецкими префиксами и модификациями или без них; например: «Store» (Schtore), «Rüles», «Cäpers», «Circumstänces», «trävele», «stärte», «fixe», «fighte».

«Существительные почти не имеют изменений формы, за исключением различения единственного и множественного числа. Они, там, где существуют, такие же, как в литературном немецком. Одна из самых поразительных особенностей такова: родительный падеж никогда не используется для обозначения принадлежности, дательный падеж используется в сочетании с притяжательным местоимением. Таким образом, вместо «Der Hut des Mannes» (шляпа мужчины) мы находим «Dem Mann sei’ Hut» (мужчине его шляпа)... Определенный артикль используется вместо «dieser», «diese», «dieses» (этот), а «seller», «selle», «sell» — вместо «jener», «jene», «jenes» (тот). Наречие «wo» используется вместо относительных местоимений «welcher», «welche», «welches».

«При склонении местоимений «mir» используется вместо «wir» (мы). Глагол не имеет имперфекта; перфект всегда используется вместо него в пенсильванском немецком. (И будет замечено, я думаю, что те, кто привык говорить на диалекте, будут использовать перфект таким образом и в английском языке.)

«От «wollen» у нас: «Ich will», «du witt», «er will», «mir wolle’», «ihr wolle’», «sie wolle’»; и от «haben»: «Ich hab», «du hoscht», «er hot», «mir hen» (от «han», «haben»), «ihr hen», «sie hen».

Количество писателей на диалекте становится значительным. Есть мистер Циммерман и доктор Брунер из округа Беркс, преподобный Ф. Дж. Ф. Шанц, родом из Лихая, и преподобный Элай Келлер и мистер Хеннингер оттуда же; также мисс Бан и мистер Г. Л. Фишер из округа Йорк. Самый популярный писатель — покойный Генри Харбо из Реформатской церкви, чьи стихи собраны под названием «Harbaugh’s Harfe». Среди них любимое — «Das alt Schulhaus an der Krick» (Старая школа у ручья). При публикации этого тома английские слова, введенные по манере наших пенсильванских немцев, были в основном заменены немецкими, так что это не идеальный образец разговорного языка. Вот несколько строк из «Heimweh» (Тоска по дому) Харбо:

“Wie gleich ich selle Babble-Beem!

Sie schtehn wie Brieder dar;

Un uf’m Gippel—g’wiss ich leb!

Hock’t alleweil ’n Schtaar!

’S Gippel biegt sich—guk, wie’s gaunscht,

’R hebt sich awer fescht;

Ich seh sei rothe Fliegle plehn

Wann er sei Feddere wescht;

Will wette, dass sei Fraale hot

Uf sellem Baam ’n Nescht.”

How well I love those poplar-trees,

That stand like brothers there!

And on the top, as sure’s I live,

A blackbird perches now.

The top is bending, how it swings!

But still the bird holds fast.

How plain I saw his scarlet wings

When he his feathers dressed!

I’ll bet you on that very tree

His deary has a nest.

Самые остроумные прозаические статьи, которые я встречала, — это некоторые в книге Волленвебера «Gemälde aus dem Pennsylvanischen Volkleben» (Картины из жизни пенсильванского народа).

Мистер Э. Х. Раух (Пит Швеффлебреннер) приспосабливается к большому количеству наших «голландцев», которые не читают по-немецки, записывая диалект фонетически, вот так: «Der klea meant mer awer, sei net recht g’sund for er kreisht ols so greisel-heftict orrick (arg) in der nacht. De olt Lawbucksy behawpt es is was mer aw gewocksa heast, un meant mer set braucha derfore. Se sawya es waer an olty fraw drivva im Lodwaerrickshteddle de kennt’s aw wocksa ferdreiv mit warta, im aw so a g’schmeer hut was se mocht mit gensfet.» (Малыш, кажется мне, не совсем здоров, потому что он так ужасно плачет по ночам. Старая миссис Лоубакс утверждает, что у него то, что мы называем «выросшим» (увеличение печени), и думает, что я должен «пошептать» (powwow) над ним. Она говорит, что в городке Яблочного Повидла была старуха, которая знала, как прогнать этот нарост словами, и у которой есть еще мазь, которую она делает из гусиного жира.)

Я уже заявляла, что наш пенсильванский диалект, как считается, сформировался из разных европейских источников; но мистер Г. Л. Фишер из Йорка недавно показал мне сборник стихов Надлера на пфальцском диалекте, который, по его словам, больше всего напоминает наш идиом из всего, что он видел. Также в Аллентауне мистер Даббс из Реформатской церкви упомянул сборник, который, по его мнению, очень напоминает наш пенсильванский немецкий. Это стихи Людвига Шандайна на вестрихском диалекте. Оба они являются диалектами Рейнского Пфальца, первый — района на Рейне, второй — западной или более горной части. И поскольку немцев, прибывающих в Пенсильванию, одно время называли пфальцами, неудивительно, что эти пфальцские диалекты напоминают наш. Вот образец восточного или низинного диалекта:

“Yetz erscht waasz i’s, yetz erscht glaaw i’s,

Was mar in de Lieder singt;

Yetz erscht glaaw i’s, dann jetz waasz i’s,

Dasz die Lieb aam Schmerze bringt.

“Nachdigalle dhune schlage,

Dasz ’s dorch Berg un Dhäler klingt;

Unser Bawrebuwe awwer

Dasz aam’s Herz im Leib verschpringt!”

At last I know, at last believe it,

That what our poets sing is so;

At last I think, yes, now I know it,

That love brings also pain and woe.

The nightingales so sweetly warble,

Their notes through hill and dale do ring;

But oh! the heart in the breast is riven

Whene’er our peasant boys do sing!

Вот образец из стихов Шандайна на вестрихском диалекте:

“So lewe wul, ehr liewe Alte,

Do i’s mei’ Hann, Glick uf die Rês!

De’ liewe Herrgott losze walte,

Dann Er es wul am beschte wêsz;

Un machen euch kê’ Gram und Sorje

Ya denken an ihn alle Dah:

Er sorgt jo heut, er sorgt ah morje,

Er sorgt ah in Amerika.”

Доктор Даббс из колледжа Франклина и Маршалла любезно предоставил мне этот стих из своего собственного перевода:

“Farewell! and here’s my hand, old neighbors!

May blessings on your journey rest!

Leave God to order all the future,

For He alone knows what is best.

And do not yield to grief or sorrow,

Trust in His mercy day by day;

He reigns to-day, he reigns to-morrow,

He reigns too in America.”

Мне давали различные оценки численности говорящих на диалекте в разных частях нашего штата. Так, адвокат в округе Йорк, за Саскуэханной, говорит, что в суд до сих пор приходят свидетели, уроженцы округа, которые не говорят по-английски, и их показания переводит переводчик. Пересекая Саскуэханну на восток, мы попадаем в мой собственный округ, Ланкастер. Моя собственная местность, недалеко от Пенсильванской центральной железной дороги, сильно англизирована. Южная часть округа в значительной степени «английская», но когда я недавно ехала на севере, по железной дороге, соединяющей Рединг в Берксе с Колумбией в Ланкастере, кондуктор подсчитал, что вдоль сорока шести миль железной дороги около девяти из десяти путешественников могут говорить по-немецки. В Рединге мне в адвокатской конторе сказали, что три четверти женщин, приходящих по делам, говорят на «пенсильванском немецком». Мой трактирщик говорит, что к нему в дом приходит много людей, родившихся в округе, которые не могут говорить по-английски. Другой адвокат подсчитал, что из сельских жителей, родившихся в округе Беркс, три четверти предпочли бы говорить на пенсильванском немецком, чем по-английски; а другой считает, что в сельских районах округа от половины до двух третей предпочитают говорить на диалекте, хотя, возможно, половина из них может говорить по-английски. Другой человек говорит, что когда в Рединге проходит цирк или окружная ярмарка, которые привлекают семьи фермеров, вы едва ли услышите английский, потому что владельцы магазинов приспосабливаются к посетителям. Одна из моих подруг, родившаяся в Германии, говорит, что видела в кузнице в округе Беркс цветных людей — мужчин, женщин и детей, — которые не могли говорить по-английски; они говорили на пенсильванском немецком. Если теперь мы переедем на север в округ Лихай, мы попадем в страну «пенсильванских немцев» par excellence, ибо ни в одном другом округе нашего штата люди не являются в такой степени чисто немецкого происхождения. Мне рассказывали об Аллентауне, окружном центре с населением около девятнадцати тысяч человек, что пенсильванский немецкий, «голландский», является преобладающим языком. Адвокат подсчитал, что более четверти его жителей не говорят по-английски, если могут этого избежать, а значительное число людей в городе, родившихся в этом регионе, вообще не говорят по-английски. Об округе врач говорит, что три четверти людей говорят на пенсильванском немецком легче, чем по-английски, а другой — что почти все сельские жители предпочли бы говорить на диалекте.

К востоку от Лихая лежит другой очень немецкий округ, Нортгемптон. Окружной центр Истон, однако, соединен с Нью-Джерси мостом через Делавэр, и Истон в значительной степени англизирован. Истон — местонахождение крупного пресвитерианского учебного заведения, Лафайет-колледжа; тем не менее профессор говорит мне, что пресвитерианская церковь не может преодолеть лютеранский и реформатский элемент. Лютеранская церковь, говорит он, очень сильна. О том же округе мне рассказывали несколько лет назад, что люди в основном говорили по-немецки, за исключением линии Нью-Джерси, и что за пределами Истона и Вифлеема три четверти людей — реформаты и лютеране. В тот же период, около девяти лет назад, врач сказал мне, что учителя государственных школ в сельской местности должны обязательно говорить по-немецки, чтобы дети могли усваивать идеи, или должны переводить им с английского. Эти округа, вместе с Лебаноном, в количестве шести, являются главными немецкими, начиная с Йорка на юго-западе и заканчивая Нортгемптоном на северо-востоке; но пенсильванское немецкое население отнюдь не ограничивается этими округами. Оно распространяется по возделанной почве, как трава. К Берксу и Лихаю примыкает Монтгомери, северная часть которого очень «голландская». Здесь я посетила проповедника одной из наших простых сект, чей прадед приехал из Германии. Но он сам говорит очень мало или совсем не говорит по-английски и нанял билетного агента, чтобы ответить на письмо на английском языке. Один сын и его дети живут под одной крышей, составляя шесть поколений в Пенсильвании; но все домохозяйство использует немецкий диалект.

Не следует полагать, что большая часть пенсильванских немцев не знакома с чистым немецким языком. Простой и чистый немецкий язык они находят в Библии и в своих немецких газетах, которых несколько, и все они пользуются большим тиражом. Также, по крайней мере в Реформатской и Лютеранской церквях, есть много священников, которые проповедуют на чистом немецком языке. Тем не менее, когда священник идет обедать к прихожанину, они обычно говорят на диалекте. Священник, который говорит на нем со своей паствой, более популярен. Они могли бы понять более высокий немецкий язык; но они говорят о нем, когда он говорит на диалекте: «Er iss en gemehner Mann» (Он простой, обычный человек, или тот, кто не важничает).

Джентльмен в Лебаноне, родившийся в Берксе, сказал мне, что был бы рад говорить по-немецки, как в Библии. «Но, — добавил он, — как только человек начинает использовать чистый немецкий язык здесь среди своих знакомых, пенсильванские немцы скажут: «Des iss ane Fratz-Hans», или «высокомерный парень»; или, как это можно перевести, «Он полон самомнения».

Одна из самых забавных вещей в диалекте — это принятие и трансформация английских слов, таких как «Ich habe en Prediger entgetscht» — я нанял проповедника; «Do hat der Eirisch gemehnt er wott triede» — ирландец подумал, что он угостит; «Sie henn en guter Tietscher katt, der hot die Kinner vieler Leut getietscht» — у них был хороший учитель, который учил детей многих людей; «Ich will dir’s exsplehne» — я объясню это тебе; «Er hat mich inweitet» — он пригласил меня; «Do hen sie anfange ufzukotte und zu lache» — тогда они начали дурачиться и смеяться. Рабочий, который устал ждать материал, сказал: «Sie hen us nau lang genug ’rum gebaffelt» — они достаточно долго сбивали нас с толку или разочаровывали.

О количестве английского языка, который иногда вводится в диалект, адвокат в Лебаноне говорит, что из того пенсильванского немецкого, который он использует в своих политических речах или в своей практике, полностью одна треть — английский. Этот образец был дан мне адвокатом в Аллентауне как начало политической речи: «Ich bin desirous um euch zu explaine die prerogative powers fum President». И это адвокат своему клиенту: «Ich bin certain das die Opinion was ich den morge geexpress hab, correct war».

Прежде чем оставить тему идиома, я приведу некоторые своеобразные выражения, услышанные при разговоре на английском языке. Соседка рассказала мне, что ее дочь пригласили на пикник, и добавила: «I don’t know what I’ll wear on her» (Я не знаю, что я надену на нее — в значении «на это событие»).

Жена трактирщика сказала: «Don’t jine sweeping» (Не начинай подметать). «It’s time to jine sweeping» (Пора начинать подметать), — был ответ.

Девушка села в вагон возле Моч-Чанка, и у нее разболелась голова.

«Не садитесь спиной к паровозу», — предложила я.

«Do you sink?» (Вы так думаете?) — спросила она меня.

«I guess it will give a gust» (Я думаю, будет порыв ветра), — говорят в округе Ланкастер.

«Do you want butter-bread?» (или хлеб с маслом). «No, I’d rather have coffee-soup» — т.е. хлеб, накрошенный в кофе.

«Mary, come down to the woods». «I dassent». Она не имеет в виду, что боится, а что ей не разрешено, как немецкое «durfen».

«I’m perfectly used to travel every wich way».

«A body gets dired if they dravel».

«Mind Ressler? He was in Sprecher’s still»; или «Do you remember Ressler? He used to be employed in Sprecher’s store».

«It’s raining a’ready, mother» или «Where’s Mrs. M.?» «She went to bed a’ready».

«I guess that Mrs. B. does not spend all her income».

«She didn’t still».

«She’d rather be married to him as to keep house for him» (как немецкое «als»).

Мы считаем очень «голландскими» тех, кто говорит «Sess» вместо «Seth», «bass-house» вместо «bath-house». Таким образом, это было бы: Беслем находится в округе Норсэмптон.

«I’m fetching a pig. I had it bestowed».

«We’re getting strangers, and I was fetched». (У нас в доме ждут гостей, и за мной прислали, чтобы я пришла домой.)

«Mrs. M., how does your garden grow?» «Just so middlin’».

«Your head is strubly» означает, что ваши волосы взлохмачены.

Научный друг, желая изучить образец, сказал: «Let me see it once» (Дай-ка я взгляну).

Того же рода и эти: «When we get moved once». «You’ll know what it is when you hain’t got no father no more once». (Это использование «once» уже упоминалось в тексте.)

«Mother, don’t be so cross!» «I ought to be cross» (сердитой).

Я не знаю, «голландское» ли это — говорить: «Did you kiss your poppy?» или «Barbara, where’s your pap?» (вместо «father»).

«How are you, Chrissly?» (уменьшительное от «Christian»). «Oh! I’ve got it so in the back».

Те, кто живет среди пенсильванских немцев, не могут не заметить, что когда они, говоря по-английски, упоминают пару, например: «She gave me a couple of peaches», они обычно не имеют в виду только два. «Couple» для них, несомненно, имеет то же значение, что и немецкое слово «Paar», которое Уитни определяет как «пара, два или три, несколько, разные».

Я не могу сказать, каково происхождение нашего междометия боли: «Owtch!»

«Ok!» — это, несомненно, немецкое «Ach!» или это ирландское?

А каково происхождение «Sahdie?», так часто используемого детьми вместо «Thank you».

Есть слово ни английского, ни немецкого происхождения, которое иногда используется как приветствие пенсильванскими немцами. Оно звучит как «Hottiay». Мало кто догадается, увидев его так, что это французское «adieu».