«Литературные портреты писательниц»

‘Evelina.’

Импульс, побудивший Фрэнсис писать, стал непреодолимым; и результатом стала история Эвелины. Затем, естественно, возникло желание, смешанное со многими страхами, предстать перед публикой... У нее не было денег, чтобы покрыть расходы на печать. Поэтому необходимо было убедить какого-нибудь книготорговца взять на себя риск.

Додсли отказался даже взглянуть на рукопись, если ему не доверят имя автора. Издатель на Флит-стрит по имени Лаундс оказался более любезным. Между этим человеком и мисс Берни, которая взяла имя Графтон и пожелала, чтобы письма на ее имя оставляли в кофейне «Оранж», завязалась переписка. Но прежде чем сделка была окончательно заключена, Фрэнсис сочла своим долгом получить согласие отца. Она сказала ему, что написала книгу, что хочет получить его разрешение опубликовать ее анонимно, но надеется, что он не будет настаивать на том, чтобы ее увидеть... Он только уставился на нее, расхохотался, поцеловал ее, дал ей разрешение делать то, что она хочет, и даже не спросил названия ее работы. Контракт с Лаундсом был быстро заключен. За авторское право было дано двадцать фунтов, которые Фанни приняла с восторгом.

Лорд Маколей: «Эссе о мадам д’Арбле», Edinburgh Review, январь 1843 г. «Критические и исторические эссе». Нью-Йорк: Albert Mason, 1875 г.

Its publication.

Этот год [1778] был ознаменован грандиозным и важнейшим событием! В конце января литературный мир был осчастливлен первой публикацией остроумной, образованной и глубочайшей Фанни Берни!... Эта замечательная писательница назвала свое самое тщательное произведение «Эвелина, или Вступление молодой леди в свет».

Возможно, это может показаться довольно смелой попыткой и названием для женщины, чьи познания о мире весьма ограничены, а склонности, как и положение, располагают к частной и домашней жизни. Все, что я могу сказать, это то, что я лишь осмелилась проследить случайности и приключения, которым подвержена «молодая женщина»; я не претендовала на то, чтобы показать мир таким, какой он есть на самом деле, но таким, каким он представляется девушке семнадцати лет: и до такой степени, конечно, любая девушка старше семнадцати может безопасно это сделать?... Моя тетя Энн и мисс Хамфрис, поселившиеся в то время в Бромптоне, собирались пить чай с Сьюзен [ее сестрой], когда Шарлотта [другая сестра] сообщила мне, что они в это время читали «Эвелину» больному, моему кузену Ричарду. Это известие вызвало у меня крайнее беспокойство — я предвидела тысячу опасностей разоблачения — я боялась нескромной горячности всех моих доверенных лиц. По правде говоря, меня тошнило от страха, и я была слишком расстроена, чтобы ехать в Бромптон, и Сьюзен передала мои извинения. По ее возвращении я немного успокоилась, ибо она заверила меня, что нет ни малейшего подозрения относительно автора, и что они пришли к выводу, что это работа мужчины!

Mrs. Thrale’s approval.

Миссис Трейл сказала, что может пожаловаться только на то, что книга слишком коротка. Она порекомендовала моей матери прочитать ее! — как забавно! — и сказала ей, что она получит большое удовольствие, ибо в ней много жизненной правды и нравов нынешнего времени, и добавила, что она написана «кем-то, кто знает верхи и низы, самых высоких и самых низких людей». Она даже одолжила свой экземпляр моей матери, которая принесла его домой!

Фрэнсис Берни: «Дневник и письма», пересмотренные и отредактированные Сарой Чонси Вулси. Бостон: Roberts Bros., 1880 г.

Мадам д’Арбле сказала, что была вне себя от радости при этом решающем доказательстве своего литературного успеха [одобрении миссис Трейл] и что могла дать волю своему восторгу, только танцуя и прыгая вокруг шелковицы в саду.

Сэр Вальтер Скотт: Дневник, ноябрь 1826 г., в «Мемуарах» Дж. Г. Локхарта. Эдинбург: Adam & Charles Black, 1871 г.

Frances experiments on the publisher.

Мы представились, купив книгу, на которую у меня было поручение от миссис Г——. К счастью, сам мистер Лаундс был в лавке; как мы поняли по его виду важности и авторитета, а также по возрасту; ибо я никогда не видела его раньше.

Как только он дал моей матери книгу, она спросила, не может ли он сказать ей, кто ее написал. «Нет, — ответил он, — я и сам не знаю». «Полно, полно, — сказала она, — вы, может, и не хотите говорить, но должны знать». «Нет, право, сударыня, — ответил он, — у меня нет чести хранить секрет, ибо мне никогда не доверяли. Все, что я знаю об этом деле, — это то, что это джентльмен с другого конца города». Моя мать задала еще тысячу вопросов, на которые он отвечал примерно следующее: что долгое время он не знал, мужчина это или женщина; но теперь он знает хотя бы это, и что он мастер своего дела и хорошо знаком с нравами времени... Я невольно ухмыльнулась и была вынуждена смотреть в дверь лавки, пока мы не ушли.

[Во время болезни и отсутствия в Чесингтоне] я получила от Шарлотты письмо, самое интересное, какое только можно было мне написать, ибо оно сообщало, что мой дорогой отец наконец читает мою книгу, которая была опубликована уже шесть месяцев назад. Как это произошло, я до сих пор в неведении; но, кажется... он попросил Шарлотту принести ему «Monthly Review»; она ухитрилась заглянуть ему через плечо, когда он открыл его, что он сделал на статье об «Эвелине». Он прочел ее с большим усердием, затем отложил; и вскоре после этого схватил ее и прочел снова. Несомненно, его отцовское сердце почувствовало некоторое волнение за свою девочку, читая рецензию на ее публикацию! Как он узнал имя, я не могу себе представить.

Dr. Burney’s pleasure.

Вскоре после этого он повернулся к Шарлотте... положил палец на слово «Эвелина» и, сказав: «она знала, что это такое», велел ей записать имя и послать человека к Лаундсу, как будто для себя. Когда Уильям вернулся, он взял у него книгу и, как только тот ушел, открыл первый том — и открыл его на оде! [посвящающей книгу ему самому]. Как велико должно было быть его изумление, когда он увидел, что к нему так обращаются! Он выглядел совершенно ошеломленным, прочел строчку или две с большим рвением, а затем, остановившись, казался совершенно тронутым, и слезы выступили у него на глазах: дорогой мой! Я уверена, что они выступили и у меня.

Мой отец, когда отвозил книги обратно в Стретем, действительно открыл миссис Трейл мой секрет. Он воспользовался случаем, когда они были одни, чтобы сказать, что по ее рекомендации он сам, как и моя мать, читал «Эвелину».

«Ну! — воскликнула она, — и разве это не очень милая книга? И очень умная книга? И очень комичная книга?» «Ну, — ответил он, — она достаточно хороша; но у меня есть кое-что рассказать вам о ней». «Ну? что?» — воскликнула она; «миссис Чолмондели нашла автора?» «Нет, — ответил он, — насколько я знаю, нет; но я верю, что я нашел, хотя и совсем недавно». «Ну, умоляю, давайте услышим!» — воскликнула она с нетерпением; «я хочу знать его больше всего на свете».

Как, должно быть, смеялся мой отец над этим «его»! Однако затем он разуверил ее в этом отношении, сказав ей, что это «наша Фанни»!

Dr. Johnson’s comment.

Миссис Трейл... наконец... упомянула «Эвелину». [Во время первого визита Ф. Б. в Стретем]. «Вчера за ужином, — сказала она, — мы все обсудили и разобрали всех ваших персонажей; но любимец доктора Джонсона — мистер Смит. Он заявляет, что светский человек manqué никогда не был лучше нарисован, и он изображал его весь вечер, говоря, что «он весь для дам!» Он повторял целые сцены наизусть. О, вы не можете себе представить, как он доволен книгой; он «не мог отделаться от этого плута», сказал он мне».

Reynolds’ curiosity.

Сэр Джошуа, который начал ее однажды, когда был слишком занят, чтобы продолжать, был так увлечен, что ни о чем другом не мог думать и весь день был совершенно рассеян, не понимая ни слова из того, что ему говорили; а когда он снова взялся за нее, то обнаружил, что настолько заинтересован, что просидел всю ночь, чтобы закончить ее! Сэр Джошуа, кажется, клянется, что дал бы пятьдесят фунтов, чтобы узнать автора!

Фрэнсис Берни: «Дневник и письма».

Frances meets Sheridan.

А теперь я должна рассказать вам небольшой разговор, который я сама не слышала, пока не пришла домой; он был между мистером Шериданом и моим отцом. «Доктор Берни, — восклицает первый, — у вас нет старших дочерей? Может ли это быть автором «Эвелины»?» И затем он сказал множество любезностей и умолял моего отца представить его мне.

«Ну, это будет очень грозная вещь для нее, — ответил он, — быть представленной вам».

«Ну, тогда попозже», — ответил он.

Некоторое время спустя, когда мои глаза случайно встретились с его, он отменил церемонию представления и вполголоса сказал: «Я говорил доктору Берни, что давно ожидал увидеть мисс Берни леди самого серьезного вида, с самыми быстрыми способностями». Я никогда не была более удивлена, чем этим неожиданным обращением, так как среди всех моих многочисленных хвалителей имя Шеридана никогда не доходило до меня, и я действительно думала, что он никогда не удостаивал взглядом мой вздор. Конечно, я не могла дать словесного ответа, и он продолжил говорить об «Эвелине» в выражениях высочайшей похвалы; но я была в таком волнении от удивления (не говоря уже об удовольствии), что у меня не осталось воспоминаний о его выражениях. Я помню только, как сказала ему, что очень удивлена, что он нашел время прочитать ее, и что он неоднократно называл ее самой удивительной книгой.

Фрэнсис Берни: «Письмо Сьюзен Берни» в «Дневнике и письмах».

Я часто думаю, когда подсчитываю свои лавры, как жаль было бы, если бы я скончалась во время своей последней болезни, не зная, какой важной персоной я была! — и иногда думаю, что если бы у меня сейчас случился рецидив, я никогда не смогла бы уйти с таким блеском!... Я уже, боюсь, достигла вершины своих способностей, и поэтому стоять на месте будет моей лучшей политикой.

‘Cecilia.’

Моя работа слишком длинна, по совести говоря, для спешки моих людей, желающих ее выпустить. У меня тысяча миллионов страхов за нее. Одно только копирование, без пересмотра и исправления, заняло бы по меньшей мере десять недель, ибо я не могу делать больше тома в две недели, если не пишу стенографией и черновиками так же плохо, как оригинал. И все же мой дорогой отец думает, что она будет опубликована через месяц!... Я скопировала один том и четверть — не больше! О, мне дурно от одной мысли об этом! И все же не мало воодушевляет меня очень высокое одобрение моего отца первого тома, который — все, что он видел. Поверили бы вы когда-нибудь, при всей его приверженности к «Эвелине», что он теперь говорит, что считает это превосходным замыслом и превосходным исполнением?... Одно меня сильно беспокоит, а именно то, что мое книжное дело стало достоянием гласности и, кажется, почти везде известно, несмотря на мое рвение и осторожность, чтобы сохранить его в тайне до конца... Книга, короче говоря, к моему великому изумлению, как я обнаружила, обсуждается и ожидается по всему городу.

Фрэнсис Берни: «Дневник и письма».

Its success.

Что получила мисс Берни за авторское право, в «Дневнике» не упоминается, но мы заметили несколько выражений, из которых делаем вывод, что сумма была значительной. Нам говорили, что издатели дали ей две тысячи фунтов, и мы не сомневаемся, что они могли бы дать еще большую сумму, не оставшись в проигрыше.

Лорд Маколей: «Эссе о мадам д’Арбле».

О! она превосходит любую другую книгу, даже ваши другие тома, ибо «Эвелина» была ребенком по сравнению с ней. Такой роман! Действительно, я серьезно и глубоко тронута им и горжусь дружбой той, кто так знает человеческое сердце.

Миссис Трейл: Письмо Фанни Берни, в «Дневнике и письмах» последней.

Burke’s criticism.

Он очень выразительно поздравил меня с ее самым всеобщим успехом; сказал, «что теперь уже поздно говорить о ней, так как он может лишь вторить голосу всей нации»... Затем он сказал мне, что, несмотря на свое восхищение, он был тем человеком, который осмелился найти некоторые недостатки в столь любимом и модном произведении. Я умоляла его сказать мне, какие они, и заверила, что ничто не сделало бы меня такой счастливой, как исправление их под его руководством... Он хотел, чтобы финал был либо более счастливым, либо более несчастным; «ибо в произведении воображения, — сказал он, — нет середины». Я не была достаточно спокойна, чтобы ответить ему, или у меня есть много, хотя, возможно, и не стоящего, что сказать в защиту следования жизни и природе как в финале, так и в ходе повествования; а когда жизнь и природа бывают полностью счастливыми или несчастными?

Фрэнсис Берни: Письмо Сьюзен Берни, в «Дневнике и письмах».

Accounts of Frances at this period.

После воздушного шара [выставленного в Пантеоне] мисс Берни является объектом общественного любопытства; я имела удовольствие встретиться с ней вчера. Она очень непринужденная, скромная, милая и приятная молодая леди: но вы, теперь, когда я думаю об этом, гот и не читали «Сесилию». Читайте, читайте ее, стыдитесь!

Анна Л. Барбо: Письмо своему брату, янв. 1784 г., в «Мемуарах» Грейс А. Эллис (Оливер). Бостон: J. R. Osgood & Co., 1874 г.

Я уверена, что вы знакомы с романом под названием «Сесилия», которым многие восхищаются за его здравый смысл, разнообразие характеров, деликатность чувств и т. д., и т. д. Нет ничего хорошего, милого и приятного, упомянутого в книге, чем не обладала бы автор ее, мисс Берни.

Я знакома с ней уже три года: ее крайняя неуверенность в себе, несмотря на ее великий гений и аплодисменты, которые она встретила, добавляет блеска всем ее достоинствам, и все они улучшаются при знакомстве.

Миссис Делани: Письмо миссис Ф. Гамильтон, 1786 г., в «Автобиографии и переписке» последней, пересмотренной и отредактированной Сарой Чонси Вулси. Бостон: Roberts Bros., 1879 г.

She meets King George III.

В декабре 1785 года мисс Берни была в гостях у миссис Делани в Виндзоре. Обед был закончен. Пожилая леди дремала. Ее внучатая племянница, маленькая семилетняя девочка, играла с гостями в какую-то рождественскую игру, когда дверь открылась и вошел без объявления крепкий джентльмен со звездой на груди и словами «Что? что? что?» на устах. Раздался крик «король». Последовало всеобщее бегство. Мисс Берни признается, что не могла бы испугаться больше, если бы увидела призрака. Но миссис Делани вышла вперед, чтобы отдать долг своему королевскому другу, и беспокойство улеглось. Фрэнсис была представлена и подверглась долгому допросу и перекрестному допросу обо всем, что она написала и что намеревалась написать. Вскоре появилась королева, и его величество повторил для блага своей супруги информацию, которую он извлек из мисс Берни. Добродушие королевской четы не могло не восхитить молодую леди, воспитанную в духе тори. Через несколько дней визит повторился. Мисс Берни была более спокойна, чем прежде. Его величество, вместо того чтобы искать информацию, соизволил поделиться ею и вынес приговор многим великим писателям, английским и иностранным. Вольтера он назвал чудовищем. Руссо ему нравился немного больше. «Но было ли когда-нибудь, — воскликнул он, — такое барахло, как большая часть Шекспира? Только нельзя этого говорить. Но что вы думаете? Что? Разве это не печальное барахло? Что? Что?»

She enters the queen’s service.

...Фрэнсис была очарована снисходительной добротой двух великих особ, которым она была представлена. Ее отец был еще более ослеплен, чем она сама. Результатом стал шаг, о котором мы не можем думать без терпения... Немецкая леди по имени Хаггердорн, одна из хранительниц гардероба королевы, ушла в отставку примерно в это время, и ее величество предложила вакантную должность мисс Берни... От нее требовалось, чтобы она согласилась быть почти так же полностью отделенной от своей семьи и друзей, как если бы она уехала в Калькутту, и почти такой же близкой пленницей, как если бы ее отправили в тюрьму за клевету; чтобы с талантами, которые наставляли и радовали самые высокие умы, она теперь была занята только тем, что смешивала нюхательный табак и втыкала булавки; чтобы ее вызывали по звонку горничной к обязанностям горничной; чтобы она проводила всю свою жизнь под ограничениями мелочного этикета, иногда голодала до обморока от голода, иногда стояла до тех пор, пока ее колени не подкашивались от усталости; чтобы она не смела говорить или двигаться, не подумав о том, как могут понравиться ее хозяйке ее слова и жесты. Вместо тех выдающихся мужчин и женщин, цвета всех политических партий, с которыми она привыкла общаться на равных началах дружбы, ее постоянным спутником должен был стать главный хранитель гардероба, старая карга из Германии, с низким пониманием, наглыми манерами и характером, который, будучи от природы диким, теперь был обострен болезнью. Время от времени, правда, бедная Фрэнсис могла утешить себя потерей общества Берка и Уиндхэма, присоединившись к «небесной беседе возвышенной» шталмейстеров его величества.

И каково было вознаграждение, за которое она должна была продать себя в это рабство? Пэрство по собственному праву? Пенсия в две тысячи в год пожизненно? 74-пушечный корабль для ее брата на флоте? Деканство для ее брата в церкви? Не так. Цена, в которую ее оценили, — это ее стол, ее жилье, услуги слуги и двести фунтов в год.

Лорд Маколей: «Эссе о мадам д’Арбле».

Life as Second Keeper of the Robes.

Я встаю в шесть часов, одеваюсь в утреннее платье и чепец и жду своего первого вызова, который бывает в любое время с семи до почти восьми, но обычно в точности в полчаса между ними. Королева никогда не посылает за мной, пока ее волосы не уложены. Это утром всегда делает ее гардеробщица, миссис Тилки. Платье королевы заканчивают миссис Тилки и я. Ни одна горничная никогда не входит в комнату, пока в ней королева. Миссис Тилки подает мне вещи, а я их надеваю. К счастью для меня, мне не приходится их подавать! Я никогда не знала бы, что взять первым, смущенная, как я есть, и подверглась бы колоссальному риску дать платье раньше фижм, а веер раньше шейного платка. К восьми часам, или чуть позже, ибо она чрезвычайно расторопна, она одета... Затем я возвращаюсь в свою комнату завтракать. Я делаю этот прием пищи самой приятной частью дня; у меня есть книга для компании, и я позволяю себе час на нее. В девять часов я убираю свои завтраки и откладываю книгу, чтобы заняться серьезным и постоянным изучением всего, что у меня на руках по части дел — в которые всегда включены приготовления к одеванию, не только на текущий день, но и на придворные дни, которые требуют особого платья; на следующий приближающийся день рождения кого-либо из королевской семьи, каждый из которых требует новой одежды; для Кью, где платье самое простое; и для пребывания здесь, где платье очень приятно для меня, не требуя ни показухи, ни роскоши, а лишь быть опрятной, не неэлегантной и умеренно модной.

Когда это закончено, мое время в моем распоряжении до без четверти двенадцать, кроме среды, когда оно у меня только до без четверти одиннадцать. Мои разборы и дела иногда занимают меня непрерывно до этих часов. Когда нет, я отдаю до десяти необходимым письмам... и с десяти до времен, которые я упомянула, я посвящаю прогулкам.

Эти упомянутые времена призывали меня к утомительным и быстро возвращающимся трудам туалета. Час, сдвинутый на среду и субботу, предназначен для завивки и гофрирования волос, что теперь требуется дважды в неделю.

Без четверти час — обычное время для королевы начинать одеваться к дню. Миссис Швелленберг тогда постоянно присутствует; так же и я; миссис Тилки, конечно, во все времена. Мы помогаем ей снять платье и надеть вещи для пудрения, а затем допускается парикмахер. Она обычно читает газеты во время этой операции... Она никогда не забывает отослать меня, пока пудрится, из соображений не испортить мою одежду, чего не ожидаешь от ее высокого положения. Я заканчиваю, если что-то не сделано, свой туалет, она затем берет «Диалоги Баретти» или что-то подобное разрозненное на те несколько минут, что проходят, прежде чем меня снова вызовут. Я нахожу ее тогда всегда перешедшей в ее парадную гардеробную. Затем, в очень короткое время, ее туалет закончен. Она тогда говорит, что не будет задерживать меня, и я больше не слышу и не вижу ее до сна.

Обычно около трех часов, когда я таким образом освобождаюсь. И у меня тогда два часа совершенно в моем распоряжении; но, в естественном ходе вещей, ни минуты после! В пять у нас обед. Миссис Швелленберг и я обычно tête-à-tête: когда кто-то добавляется, то только по ее приглашению. Когда мы пообедали, мы поднимаемся наверх в ее квартиру, которая прямо над моей. Здесь мы пьем кофе, пока не закончится террасирование: это около восьми часов. Наш tête-à-tête тогда заканчивается, и мы спускаемся снова в столовую. Там шталмейстер, кто бы он ни был, приходит к чаю постоянно, и с ним любой джентльмен, которого король или королева могли пригласить на вечер; и когда чай закончен, он провожает их, и сам идет, в концертный зал. Это обычно около девяти часов.

С того времени, если миссис Швелленберг одна, я никогда не покидаю ее ни на минуту, пока не приду к своему маленькому ужину около одиннадцати. Между одиннадцатью и двенадцатью мой последний вызов обычно имеет место, раньше и позже иногда. Двадцать минут — обычное время, проводимое тогда с королевой: полчаса, я полагаю, редко превышается. Я затем возвращаюсь, и после того, как сделаю все, что могу, чтобы продвинуть свой туалет на следующее утро, я ложусь в постель и спать, поверьте мне, в тот момент, как я задула свечу и положила голову.

Фрэнсис Берни: «Дневник и письма».

An explanatory analysis.

«Дневник» раскрывает исключительно теплое сердце и характер, очень странно составленный из здравого смысла и чувствительности, быстрого импульса и постоянной преданности, сильных способностей суждения в сочетании с почти болезненным недоверием к себе, и вкусов настолько простых и домашних, что, несмотря на все, что чувствовали ее друзья в то время, и критики писали с тех пор, о годах, которые она потратила при дворе, трудно избежать убеждения, что где бы ни выпала доля Фрэнсис Берни, ее быстрая женская симпатия и активный интерес к делам жизни помешали бы ей отдавать свое лучшее время и энергию литературной работе. Она могла бы найти более счастливое рабство, возможно, в доме своего отца или в своем собственном доме, чем в королевской семье, но рабой чужих прихотей и фантазий, а также их характеров и серьезных потребностей, она, вероятно, была бы, где бы она ни жила, по той простой причине, что она была прежде всего привязчивой и заботилась больше о доброй воле окружающих, чем о любом другом мирском соображении. Она написала «Эвелину», потому что мир забавлял ее, и она была слишком застенчива, чтобы сказать иначе, как сильно он забавлял ее. Она написала «Сесилию», потому что мир сказал ей, что он забавляется ею, и что она может сделать свое состояние, продолжая забавлять его. Но даже в этой второй книге были признаки того, что природный источник был почти исчерпан, в то время как ухудшение стиля выдавало тот факт, что ее владение средствами литературного выражения было недостаточно, чтобы удержать ее работы на уровне, когда живость первого спонтанного импульса должна была иссякнуть. Она могла бы преодолеть этот недостаток упорной тренировкой своего таланта; но к этому у нее не было склонности, или, во всяком случае, не было склонности, достаточной, чтобы победить свои страхи перед современным предубеждением против ученых женщин. Даже в доме миссис Трейл она описывает себя прячущей книгу под подушку стула, чтобы не быть пойманной за неженственным занятием чтения; и когда Джонсон начал учить ее латыни, она была достаточно слаба, чтобы отказаться от уроков, опасаясь, что они принесут ей репутацию синего чулка. Джонсону она нравилась не меньше за свою робость, и нам тоже не нужно. Но хорошо помнить об этих вещах при распределении вины за ее отход от литературы. Она использовала свой литературный талант сначала как выход для своего избытка остроумия и мудрости, а затем как средство зарабатывания денег; но у нее не было достаточной любви к литературе, чтобы побудить ее пожертвовать ради нее хоть каплей даже конвенционального уважения.

Мэри Элизабет Кристи: «Романы мисс Берни», в журнале Contemporary Review, декабрь 1882 г.

Frances’ ill health.

Здоровье бедной Фрэнсис начало сдавать; и все, кто видел ее бледное лицо, исхудавшую фигуру и слабую походку, предрекали, что ее страдания скоро закончатся. Фрэнсис неизменно отзывается о своей королевской госпоже и принцессах с уважением и привязанностью. Принцессы... были, мы не сомневаемся, достойнейшими женщинами. Но «милая королева», как ее постоянно называют в этих томах, отнюдь не вызывает у нас восхищения... Похоже, она была совершенно равнодушна к комфорту, здоровью и жизни своих приближенных, когда дело касалось ее собственного удобства. Слабая, в лихорадке, едва держась на ногах, Фрэнсис все равно должна была вставать до семи утра, чтобы одеть милую королеву, и сидеть до полуночи, чтобы раздеть милую королеву... Слух о том, что она чахнет, распространился по всему двору. Боли в боку стали настолько сильными, что она была вынуждена три или четыре раза за вечер выползать из-за карточного стола той старой фурии, к которой была прикована, чтобы принять настойку из рогов оленя. Будь она рабыней-негритянкой, гуманный плантатор освободил бы ее от работы. Но ее величество не проявила милосердия. Трижды в день по-прежнему звонил проклятый колокольчик... Гораций Уолпол написал Фрэнсис, чтобы выразить свое сочувствие. Босуэлл, кипящий от добродушного гнева, чуть не силой прорвался во дворец, чтобы увидеть ее. Берк и Рейнольдс, хотя и менее шумно, были столь же ревностны в этом деле. Уиндхем поговорил с доктором Берни... Наконец, отцовская любовь, авторитет врачей и голос всего Лондона, взывающий к стыду, возобладали над любовью доктора Берни к придворной жизни. Он решил, что Фрэнсис должна написать прошение об отставке... В награду за все перенесенные ею мучения и за здоровье, которым она пожертвовала, ей была назначена ежегодная пенсия в сто фунтов, зависящая от воли королевы. Затем тюрьма открылась, и Фрэнсис снова стала свободна... Счастливые дни и спокойные ночи вскоре восстановили здоровье, которое подорвали туалет королевы и карточный стол мадам Швелленберг.

Лорд Маколей: «Эссе о мадам д’Арбле».

M. D’Arblay described.

Он высок, статен, с открытым и мужественным лицом; лет сорока, я полагаю... Он кажется мне истинным военным, franc et loyal — открытым, как день, — горячо привязанным к своим друзьям, умным, находчивым и занимательным в беседе, обладающим большой долей gaieté de cœur, и в то же время наивности и bonne foi.

Сьюзен Берни (миссис Филлипс): «Письма к Фрэнсис Берни», в «Дневниках и письмах» последней.

М. д’Арбле — один из самых удивительно интересных характеров, которые когда-либо могли сформироваться. В нем есть искренность, прямота, простодушная открытость натуры, которые я, будучи несправедливой, считала невозможными для француза. При всем этом, что является его военной стороной, он страстно любит литературу, тончайший критик в своем собственном языке, хорошо сведущ как в итальянском, так и в немецком, и очень изящный поэт. Он только что взялся стать моим учителем французского произношения и дает мне длинные ежедневные уроки чтения. Умоляю, ожидайте чудесных улучшений! В ответ я слушаю его английский.

Фрэнсис Берни: Письмо доктору Берни, февраль 1793 г., в «Дневниках и письмах».

At work on ‘Camilla,’ after her marriage.

У меня есть большая работа, которая давно в руках, и я намереваюсь опубликовать ее вскоре — примерно через год. Если она будет успешной... это может стать небольшим приданым для нашего Bambino. Поэтому мы хотим напечатать ее сами в этой надежде; но расходы на печать настолько огромны, настолько возросли из-за этих недавних актов, что мы никак не можем себе этого позволить. Поэтому мы постепенно пришли к тому, чтобы прислушаться к совету некоторых друзей и напечатать ее по подписке. Это во многих — многих отношениях неприятно и противно нам обоим; но реальный шанс на реальную пользу и выгоду для нашего маленького сокровища преодолевает все сомнения, и поэтому — за работу!

Фрэнсис д’Арбле: Письмо другу, 1795 г., в «Дневниках и письмах».

Its success.

Я вполне счастлива тем, что избежала большей суровости [со стороны критиков], хотя мой супруг не может смириться с тем, что пальму первенства оспаривают «Эвелина» и «Сесилия»; его пристрастность оценивает последнюю как гораздо более высокую... Существенный успех «Камиллы» превосходит успех ее предшественниц. Продажи поистине поразительны. Осталось всего пятьсот экземпляров из четырех тысяч, а прошло едва три месяца.

Фрэнсис д’Арбле: Письмо доктору Берни, 1796 г., в «Дневниках и письмах».

Walpole’s criticism.

Я отвечу лишь парой слов на вопрос, который вы, кажется, задаете: как мне нравится «Камилла»? Я не хочу говорить, насколько мало. Увы! Она перевернула опыт, который, как я давно думал, сам переворачивает свою полезность, приходя не вовремя в конце нашей жизни, когда нам он уже не нужен. Этот автор знала мир и проникала в характеры, прежде чем переступила порог; а теперь, когда она видела его так много, у нее почти нет или совсем нет проницательности.

Гораций Уолпол: Письмо Ханне Мор, 1796 г.

Доктор Берни спрашивал меня о прискорбной «Камилле». Увы! Я не оправился от нее достаточно, чтобы громко хвалить ее.

Гораций Уолпол: Письмо мисс Берри, 1796 г. «Письма Горация Уолпола, графа Оксфордского». Лондон: Генри Г. Бон, 1867 г.

‘The Hermitage,’ West Hamble.

Мы собираемся немедленно построить для себя маленький коттедж. Мы сделаем его настолько маленьким и дешевым, насколько это будет соответствовать тому, чтобы он был теплым и удобным. Мы намерены сделать это собственностью, которую можно продать или сдать в аренду для нашего Алекса.

Фрэнсис д’Арбле: Письмо доктору Берни, 1796 г., в «Дневниках и письмах».

Мне не нужно говорить, как я буду рада видеть вас снова, и как мы оба будем очарованы возможностью познакомиться поближе с мистером Брумом; но, ради всего святого, моя дорогая девочка, как мы собираемся угостить его обедом? — если только он не привезет с собой свою птицу, ибо наша еще не прибыла; и свою рыбу, ибо наша все еще на дне какого-то пруда, мы не знаем где; и свой вертел, ибо наш кухонный механизм все еще без него; не говоря уже о его столовом белье; — и не говоря о его ножах и вилках, десять из наших бедных первоначальных двенадцати были уничтожены в первых попытках М. д’Арбле в искусстве плотника; — и не говоря о его больших ложках, серебро с наших посеребренных преступно исчезло под прикрытием щетки для чистки; — и не говоря о его поваре, наш еще не нанят; — и не поднимая тему вина, наше, по какой-то странной случайности, все еще остается у виноторговца!

Со всеми этими препятствиями для праздничного веселья, однако, если он согласится съесть четверть куска мяса (его долю, я имею в виду), перевязанную бечевкой и зажаренную на полене на кирпичах, — и заявит, что нет картофеля лучше того, что выкопал М. д’Арбле из нашего сада, — и будет уверять, что наше легкое пиво придает бодрость шампанского, — и провозгласит, что голые стены лучше гобеленов, — и пообещает нам первым показать свое послание о посещении новопостроенного коттеджа, — мы будем искренне рады принять его в нашем Эрмитаже.

Фрэнсис д’Арбле: Письмо миссис Фрэнсис, 1797 г., в «Дневниках и письмах».

Poverty.

Generosity.

В течение значительного времени доход, на который существовали она, ее муж и ребенок, не превышал 125 фунтов стерлингов в год. Они были слишком независимы духом, чтобы принимать помощь от друзей; слишком честны, чтобы полагаться на случайности; и мадам д’Арбле следовала во всех мелочах домашней жизни курсу самоотречения, такому, как она писала своей Сюзанне, «который заставил бы вас смеяться, если бы вы видели, хотя, возможно, вы бы заплакали, если бы услышали». При всем этом ее ум и мысли никогда не были замкнуты на ее экономии. Именно в этот период она инициировала приглашение, отправленное ею и М. д’Арбле его другу, графу де Нарбонну, сделать их коттедж своим домом; и именно в этих стесненных обстоятельствах она отозвала свою комедию «Любовь и мода» с репетиций, в почтительном согласии с пожеланиями своего отца; хотя руководство Ковент-Гардена обещало ей 400 фунтов за рукопись.

Fidelity.

Выражение королевы Шарлотты о том, что она «верна как золото», было в полной мере подтверждено в ее дружбе.

Сара Чонси Вулси, ред.: «Дневники и письма Фрэнсис Берни, мадам д’Арбле».

Романы создают впечатление об исключительно проницательной, умной, наблюдательной женщине, с чувством смешного, развитым слишком сильно, чтобы быть очень сочувствующим или даже надежным другом...

Она предстает в лучшем свете в книге, где она появляется как дочь, сестра, друг, слуга (действительно, нет другого слова для той должности, которую она занимала при дворе), и, наконец, жена и мать. В «Дневниках и письмах» мы не только узнаем, насколько добровольными были ограничения, которые она накладывала на свою литературную работу, но и насколько ее частная жизнь приобрела в очаровании и полезности благодаря подчинению роли автора; и, узнав это, мы легче прощаем ей то, что она частично скрыла талант, который, будучи хорошо использован, мог бы дать нам больше «Эвелин» и «Сесилий»... Восхитительны, как «Эвелина» и «Сесилия» для тех, чей вкус они удовлетворяют, сомнительно, получили бы мы больше удовольствия от дюжины романов того же качества, чем мы получаем от этих двух. И... в настоящий момент этих двух более чем достаточно для большинства людей.

Мэри Элизабет Кристи: «Романы мисс Берни».

Her old age.

Я ухаживал за ней в течение последних двадцати лет ее долгой жизни. Она жила почти в полной изоляции от всех, кроме нескольких членов своей семьи; меняла жилье чаще, чем платья, и усердно занималась сочинением тех поздних работ, которые сохраняют так мало очарования ее ранних произведений. Мистер Роджерс был единственным литератором, который, казалось, знал о ее существовании.

Сэр Генри Холланд: «Воспоминания о прошлой жизни». Нью-Йорк: Д. Эпплтон и Ко., 1872 г.

Был представлен Роджерсом мадам д’Арбле, знаменитой писательнице «Эвелины» и «Сесилии» — пожилая дама, без следов былой красоты, но с простыми и мягкими манерами, приятным выражением лица и, по-видимому, быстрыми чувствами.

Сэр Вальтер Скотт: Дневник, ноябрь 1826 г., в «Мемуарах» Дж. Г. Локхарта.

Miss Mitford’s criticism.

Я не очень высокого мнения о книгах мадам д’Арбле. Стиль такой напыщенный. Она так расхаживает на старых ходулях доктора Джонсона. То, что она говорит, требует такого большого перевода на обычный английский, и при переводе казалось бы таким банальным, что я всегда чувствовал сильное искушение читать все серьезные части кончиками пальцев... Роман должен быть похож на жизнь, как картина, но не как восковая фигура. У мадам д’Арбле много таланта, но нет вкуса. Еще один недостаток — однообразие ее персонажей; они все говорят одно и то же двадцать раз подряд... У них только одна нота.

Мэри Рассел Митфорд: Письма сэру У. Элфорду, в «Жизни», под ред. преподобного А. Г. Лестрейнджа. Лондон: Ричард Бентли, 1870 г.

‘A very woman.’

Мадам д’Арбле — вполне старой школы, простой наблюдатель нравов, а также очень женщина. Именно это последнее обстоятельство составляет особенность ее произведений. Она быстрый, живой и точный наблюдатель людей и вещей; но она всегда смотрит на них с осознанием своего пола, и с той точки зрения, с которой женщинам особенно важно и интересно их наблюдать. В ее работах мало страсти или характера, или даже нравов в самом широком смысле этого слова, как подразумевающем сумму наших привычек и занятий; ее конек — описание абсурдностей и аффектаций внешнего поведения или манер людей в обществе. Ее персонажи, которые являются остроумными карикатурами, несомненно, четко обозначены и хорошо выдержаны; но они слегка заштрихованы и чрезвычайно однообразны. Ее герои и героини почти все зависят от запаса одной фразы или чувства и имеют определенные девизы или устройства, по которым их всегда можно узнать. Они формируют такие характеры, которые люди могли бы предположить принять на одну ночь на маскараде... Бротоны — лучшие. Мистер Смит — изысканный городской портрет. «Эвелина» — также ее лучший роман, потому что он самый короткий; то есть в нем есть вся живость в набросках характера и острота комического диалога и репарте, без утомительности истории и бесконечной аффектации чувств, которые портят остальные.

Уильям Хэзлитт: «Лекция об английских романистах», в «Лекции об английских поэтах и английских комических писателях», под ред. Уильяма Кэрью Хэзлитта. Лондон: Белл и Далди, 1869 г.

Accused of superficiality.

Ее иногда обвиняют в поверхностности, потому что она так мало осмеливается в направлении более сильных и глубоких страстей и интересов человеческой природы. Но эта критика сама по себе поверхностна: более верное слово для нее — сдержанность. Она закрыла дверь перед всем спектром смелых спекуляций и нетрадиционных чувств, потому что считала эти вещи непригодными для романиста, и особенно для женщины-романиста, чтобы иметь с ними дело. Но ее собственные чувства были глубоки, а ее собственные интересы и симпатии были широки; и при рисовании своих персонажей, хотя она редко пытается нарисовать много — кроме как в условных контурах — что уходит под поверхность, она все же показывает во все времена, твердостью и последовательностью своих творений, что она обладала корнем дела в понимании, если не в творческой силе и смелости исполнения.

Мэри Элизабет Кристи: «Романы мисс Берни».

Her art not the highest.

Мы вынуждены отказать мадам д’Арбле в месте в высшем ранге искусства; но мы не можем отрицать, что в ранге, к которому она принадлежала, у нее было мало равных и почти никто не превосходил ее. Разнообразие юморов, которое можно найти в ее романах, огромно; и хотя разговор каждого человека в отдельности монотонен, общий эффект — не монотонность, а очень живое и приятное разнообразие. Ее сюжеты грубо сконструированы и невероятны, если мы рассматриваем их сами по себе. Но они восхитительно выстроены для цели демонстрации поразительных групп эксцентричных персонажей, каждый из которых управляется своей собственной причудой, каждый говорит на своем собственном жаргоне и каждый выявляет через противопоставление своеобразные странности всех остальных.

Мадам д’Арбле была наиболее успешна в комедии, и, действительно, в комедии, которая граничила с фарсом. Но мы склонны сделать вывод из некоторых отрывков, как в «Сесилии», так и в «Камилле», что она могла бы достичь равного отличия в патетическом. Мы сформировали это суждение меньше из тех амбициозных сцен бедствия, которые лежат близко к катастрофе каждого из этих романов, чем из некоторых изысканных штрихов естественной нежности, которые застают нас здесь и там врасплох.

Unique position of ‘Evelina.’

Не только из-за внутренней ценности ранних работ мадам д’Арбле она заслуживает почетного упоминания. Ее появление — важная эпоха в нашей литературной истории. «Эвелина» была первой повестью, написанной женщиной и претендующей на то, чтобы быть картиной жизни и нравов, которая жила или заслуживала жить. Действительно, большинство популярных романов, которые предшествовали «Эвелине», были такими, которые ни одна леди не написала бы; и многие из них были такими, которые ни одна леди не могла без смущения признать, что читала. Мисс Берни сделала для английского романа то, что Джереми Кольер сделал для английской драмы; и она сделала это лучшим способом. Она первой показала, что повесть может быть написана, в которой как модная, так и вульгарная жизнь Лондона может быть продемонстрирована с большой силой и с широким комическим юмором, и которая все же не должна содержать ни одной строки, несовместимой со строгой моралью. Она сняла упрек, который лежал на самом полезном и восхитительном виде композиции. Она защитила право своего пола на равную долю в справедливой и благородной провинции литературы. Тот факт, что ее превзошли, дает ей дополнительное право на наше уважение и благодарность; ибо, по правде говоря, мы обязаны ей не только «Эвелиной», «Сесилией» и «Камиллой», но также «Мэнсфилд-парком» и «Отсутствующим».

Лорд Маколей: «Эссе о мадам д’Арбле».

Plan of work.

Her heroes and heroines.

Тот самый дар, который первым создал репутацию мисс Берни, теперь стоит на пути ее популярности. Она была настолько полностью хозяйкой искусства позволять своим персонажам раскрывать свои собственные характеры, что могла позволить себе обойтись в необычной степени без роли шоумена. Она конструировала своих персонажей не изнутри (как это принято в современной моде), а с помощью тысячи мелких штрихов, показывающих их разговор и поведение в бесконечном разнообразии таких мелких обстоятельств, которые составляют повседневный круг существования. Она положительно упивалась описательными мелочами такого рода. Ничто не было слишком тривиальным для нее, ничто не было слишком запутанным в паутине мелких смущений, унижений и недоразумений, которые составляют сумму подавляющего большинства человеческих жизней и огромный фактор остального. Благодаря необычайно жизнерадостному духу и никогда не ослабевающему чувству смешного, она постоянно развлекалась там, где другие только скучали; и согласно непогрешимому правилу, что при наличии необходимых способностей к выражению авторы никогда не скучают, пока не заскучают сами, она смогла сделать забавными для других банальные вещи, которые доставляли развлечение ей самой. Более того, ее успех в ее собственные дни был в такой же степени обязан факту, что ее материал был банальным, как и острой проницательности характера и пикантному юмору, который она проявляла в его обработке. Только избранные немногие могли оценить ее литературное мастерство, но не требовалось особых даров культуры, чтобы войти в волнения первого бала Эвелины. Однако необходимо понимать ситуацию или характер, прежде чем мы сможем развлечься ими. И поскольку ничто в жизни не меняется так быстро, как ее поверхность, автор, который уделяет больше всего усилий отделке этого, также первым становится устаревшим. Мода в манерах, одежде и речи, как известно, эфемерна, и за исключением тех, в ком антикварный вкус был как-то развит, они теряют очарование и даже смысл, выходя из моды. Герои и героини, чьи пальто и платья, реверансы и поклоны — все позади времени, чья разговорная речь — забытый жаргон, а церемония — такая же странная, как ритуал чужой религии, не имеют шансов в конкуренции с толпой дам и джентльменов, которые ежедневно выпускаются современными романистами, носящими костюмы и говорящими на языке, каждая складка и каждая фраза которого делает претензию на симпатию читателя и пункт в общем указателе к смыслу автора. Персонажи мисс Берни, когда-то такие модные и такие знакомые, стали странными теперь, когда столетие прошло над их головами; и хотя под маскировкой их костюмов Старого Света они все еще свежи и человечны, это секрет, который можно обнаружить только ценой более внимательного чтения, чем современный мир склонен давать романам.

Мэри Элизабет Кристи: «Романы мисс Берни».

МЭРИ УОЛСТОНКРАФТ (ГОДВИН). 1759-1797.

МЭРИ УОЛСТОНКРАФТ (ГОДВИН).

Мэри Уолстонкрафт родилась, как предполагается, в Эппинг-Форест 27 апреля 1759 года. Несчастные обстоятельства ее детства и юности достаточно обрисованы в следующих отрывках. В 1778 году она получила должность компаньонки у вдовы в Бате, где пробыла два года. В 1780 году, когда семья проживала в Энфилде, ее мать умерла, оставив шестерых детей: Эдварда, Мэри, Эверину, Элизу, Джеймса и Чарльза. Младшие все, в какой-то период своей жизни, были обязаны Мэри сестринским поощрением и денежной помощью, за что они, по-видимому, не были должным образом благодарны.

После смерти матери Мэри некоторое время жила в доме своей подруги Фанни Блад в Уолхэм-Грин, поддерживая себя шитьем, но вскоре была призвана к заботе о своей сестре Элизе (тогда миссис Бишоп), которая была временно безумна. После выздоровления миссис Бишоп она оставила мужа, и две сестры отправились в Ислингтон, где пытались жить преподаванием. Через несколько месяцев Мэри переехала в Ньюингтон-Грин, где успешно открыла школу. Однако осенью 1785 года ее вызвали к Фанни Блад (тогда миссис Скиз), которая была больна в Лиссабоне; и по возвращении, после смерти Фанни, она обнаружила, что невозможно вернуть своих учеников. В это время она написала небольшую брошюру под названием «Мысли об образовании дочерей», за которую мистер Джонсон, книготорговец на Флит-стрит, дал ей десять гиней. Она направила деньги на помощь родителям Фанни Блад. Получив предложение места гувернантки, она отправилась в Ирландию, где оставалась до осени 1788 года; затем она приехала в Лондон, чтобы зарабатывать на жизнь пером. В этот период она написала «Мэри», повесть, основанную на ее собственной дружбе с Фанни Блад, которая сейчас не найдена; «Оригинальные истории из реальной жизни», книгу для детей, опубликованную с гравюрами Уильяма Блейка; перевела для мистера Джонсона «Неккера о религиозных мнениях», «Элементы морали» Зальцмана и «Физиогномику» Лафатера, а также писала для Analytical Review. В 1791 году она выпустила ответ на «Размышления о французской революции» Берка под названием «Защита прав человека»; за этим последовал ее magnum opus, «Защита прав женщины».

В декабре 1792 года она отправилась в Париж; была задержана там состоянием общественных дел; и в 1793 году стала, говорит мистер К. Киган Пол, «женой» Гилберта Имлея. Ее современный биограф и защитник решил таким образом безошибочно отметить свое тонкое почтение к ее чистоте мотивов; но более половины значения трагедии, которая последовала, теряется, если рассматривать Мэри как жену Имлея. Их дочь, Фанни Имлей, родилась весной 1794 года. Имлей постепенно отдалился от Мэри; и по ее возвращении в Лондон из путешествия в Норвегию и Швецию, предпринятого, чтобы помочь ему в деловых вопросах, она получила острое доказательство его неверности и его намерения бросить ее. Она пыталась утопиться в Темзе. Она была спасена, снова взяла на себя бремя жизни ради Фанни и дожила до того, чтобы выйти замуж за Уильяма Годвина, автора «Калеба Уильямса» и «Политической справедливости». 30 августа 1797 года родилась Мэри Уолстонкрафт Годвин, впоследствии жена Шелли; а 10 сентября мать умерла.

Мэри ранее опубликовала (1794) первый том «Исторического и морального взгляда на происхождение и прогресс французской революции» и «Письма, написанные во время краткого пребывания в Швеции, Норвегии и Дании». После ее смерти Годвин опубликовал «Посмертные работы автора Защиты и т. д.», включающие ужасный незаконченный роман под названием «Мария, или Несправедливости женщины», ее «Письма к Имлею» и к ее другу мистеру Джонсону, незаконченную повесть под названием «Пещера фантазии», «Эссе о поэзии», серию «Уроков по правописанию и чтению» и несколько фрагментарных «Заметок» по различным предметам.

Мэри Уолстонкрафт имеет тройное право на наше внимание. Она была «первой из нового рода» профессиональных литературных женщин, в отличие от старой расы «синих чулков». Она была автором «Защиты», которая, несмотря на свои недостатки, «примечательна как вестник требования, еще не полностью признанного всеми, что женщина должна быть равной и другом, а не рабой и игрушкой мужчины». Наконец, как писательница душераздирающих «Писем к Имлею», которые, несмотря на ее собственные взгляды, формируют, как Лоуэлл сказал о ее жизни, «самый мощный аргумент, возможный против доктрины «Избирательных сродств»», — Мэри Уолстонкрафт никогда не может быть забыта.

Наш мозаичный портрет, несомненно, далек от совершенства; но кто нарисует ее такой, какой она была, без искажения, без идеализации? Эта красивая женщина, с ее «тициановским» колоритом, ее небрежным платьем и привычками, экономными, чтобы она могла быть щедрой, — с ее вспыльчивым характером, чувствительностью, гордостью, непоследовательностью, глубокой личной нежностью; с ее меланхолией и ее неправильно понятым религиозным энтузиазмом; эта дочь Революции, ее сильная голова, переполненная теориями, — некоторые из них, можно было бы подумать, должны быть выбиты из нее всеми волнами и валами, которые прошли над ней. Но не так; обстоятельства ее брака с Годвином, тенденция работы, проделанной в течение краткого остатка ее жизни, показывают нам, что мы должны добавить упорство к ее характеристикам. Это существо, то грубое, то тонкое, то резкое, а то все жалость, — кто исследует ее силу и слабость, ее глубины и мелководья? Естественно, что в эпоху, лучше приспособленную для понимания ее мотивов, чем та, в которой она жила, должен был появиться защитник, чтобы вызвать из прошлого, по имени Мэри Уолстонкрафт, дух сияющий и очищенный, подобно душе Ианты в «Королеве Маб», от всякого пятна земности. Но заставить саму женщину жить перед нами, как она жила в Париже, в Лондоне, в те странные дни конца восемнадцатого века, — это была бы задача для пера, которое имело дело с характером при несколько схожих условиях, — пера Ивана Тургенева.

Подобно Шарлотте Бронте, она наконец узнала счастье, прежде чем умерла. Но, думая о Годвине, «с его большой головой, полной холодных мозгов», нельзя не пожелать, чтобы луч солнца в конце ее бурной жизни был менее «зимним».

С самых первых лет Мэри Уолстонкрафт начала горькое обучение в школе опыта, которое в немалой степени способствовало развитию ее характера и формированию ее философии. Существует мало подробностей о ее детстве и нет анекдотов, указывающих на преждевременный гений. Но достаточно известно о ее ранней жизни, чтобы мы поняли, каковы были основные влияния, которым она подвергалась. Ее сила проистекала из самой несоответственности ее дома и ее успешной борьбы против бедности и порока, которые окружали ее.

Her parents.

Ее отец был эгоистичным, вспыльчивым деспотом, чьи естественные дурные качества усугублялись его распутным образом жизни. Его главной характеристикой была его нестабильность. Он не мог ни в чем упорствовать. По-видимому, не получив никакой специальной профессии, он был по очереди джентльменом досуга, фермером, деловым человеком. Казалось, ему было достаточно поселиться в каком-либо месте, чтобы почти немедленно пожелать покинуть его. История первых пятнадцати или двадцати лет его супружеской жизни — это история одной длинной серии миграций.

Миссис Уолстонкрафт была самой жалкой рабыней своего мужа, но в свою очередь была сама своего рода тираном. Она одобряла суровую дисциплину для молодых. Она была слишком ленива, чтобы уделять много внимания образованию своих детей, и посвящала ту небольшую энергию, которой обладала, обеспечению их беспрекословного послушания в мелочах и тому, чтобы заставить их бояться ее недовольства так же, как они боялись гнева своего отца.

Sad childhood.

Мэри была одним из тех детей, чья печальная участь — плакать «во время игр других». Даже Дэвиду Копперфильдам и Полю Домби из художественной литературы не выпала доля, столь трудная для несения и столь печальная для записи, как у маленькой Мэри Уолстонкрафт... Переполненная нежностью, она не смела расточать ее на мать, которая должна была быть столь готовой принять ее. Вместо доверия, которое должно существовать между матерью и дочерью, в их случае не было ничего, кроме холодной формальности. Не было для нее и большой компенсации в случайных ласках отца. Чувствительная до крайности, она не могла простить его удары и недоброжелательность так быстро, чтобы быть в состоянии наслаждаться его улыбками и милостями. Более того, у нее было мало шансов найти вовне преданность и нежную заботу, которые были отказаны ей внутри ее собственной семьи. Мистер Уолстонкрафт оставался так мало времени в каждой местности, в которой он делал свой дом, что его жена видела лишь мало своих родственников и старых знакомых; в то время как не успевали его дети завести новых друзей, как они были разлучены с ними.

Friendship with Fanny Blood.

Существование Мэри до 1775 года было, если не считать семейных бурь, тихим, одиноким и не отмеченным событиями. До сих пор в нем не произошло никакого особого инцидента, и она не была пробуждена к интеллектуальной активности. Но в Хокстоне она заключила дружбу, которая, хотя и была с девушкой ее собственного возраста, всегда ценилась ею как главное и ведущее событие в ее существовании. Именно это впервые пробудило ее любовь к учебе и независимости и открыло канал для излияния ее слишком долго подавляемых привязанностей. Ее любовь к Фанни Блад была искрой, которая зажгла скрытый огонь ее гения... С момента их встречи до тех пор, пока они не были разлучены безвременной смертью бедной Фанни, Мэри никогда не колебалась в своей преданности и ее активном выражении, и никакие превратности и радости ее поздней жизни не могли разрушить ее любящую верность памяти ее первого и самого дорогого друга. «Когда у теплого сердца есть сильные впечатления», — писала она в письме долгие годы спустя, — «они не могут быть стерты. Эмоции становятся чувствами; и воображение делает даже преходящие ощущения постоянными, любовно прослеживая их. Я не могу без трепета восторга вспомнить виды, которые я видела, которые нельзя забыть, ни взгляды, которые я чувствовала в каждом нерве, которые я никогда больше не встречу. Могила закрылась над дорогим другом, другом моей юности; все же она присутствует со мной, и я слышу ее мягкий голос, щебечущий, когда я брожу по пустоши».

Элизабет Робинс Пеннелл: «Жизнь Мэри Уолстонкрафт». (Серия «Знаменитые женщины».) Бостон: Робертс Брос., 1884 г.

Unfortunate experience.

Исключительно прискорбно, что Мэри Уолстонкрафт было суждено, так сказать, увидеть непривлекательную сторону почти всех великих институтов общества, с которыми она вступала в контакт: брак, образование, особенно религиозное образование, как оно практиковалось в Итоне, и аристократическая жизнь. Ее взгляды на все эти предметы были окрашены ее собственным личным опытом. Она обобщала из частностей и никогда не подозревала, что такой односторонний взгляд должен быть частично несправедливым.

К. Киган Пол: «Предисловие к мемуарам» к «Письмам к Имлею» Мэри Уолстонкрафт. Лондон: К. Киган Пол и Ко., 1879 г.

Impressions of married life.

[Семейная жизнь дома Блад, членом которого Мэри некоторое время, после смерти матери, была, была столь же совершенно несчастной, как и у Уолстонкрафтов: мистер Блад был «неудачником и пьяницей». Мэри была «непосредственным свидетелем» подобных и еще более болезненных сцен в доме своей сестры Элизы, которая вышла замуж за мистера Бишопа, человека, описанного одним из его собственных друзей как «либо лев, либо спаниель» — заискивающий за границей, тиранический дома. Я прилагаю отрывки из двух писем Мэри к ее другой сестре, Эверине, которые кажутся мне иллюстрирующими ее опыт более убедительно, чем повествование ее биографов.]

Декабрь 1783 г.

Ситуация бедной Элизы почти сводит меня с ума. Я не могу оставаться и видеть эту постоянную нищету, а оставить ее нести это в одиночку без кого-либо, чтобы утешить ее, еще более мучительно... Ничего нельзя сделать, пока она не покинет дом. Я некоторое время обдумывала это, ибо не могу не жалеть Б., но нищета должна быть его уделом в любом случае, пока он не изменится сам, а это было бы чудом... Я говорю тебе, она скоро лишится рассудка.

Январь 1784 г.

Вот мы, Эверина; но моя дрожащая рука едва позволяет мне сказать тебе об этом. Бесс гораздо более спокойна, чем я ожидала; но... я боялась в карете, что у нее будет один из ее припадков, ибо она изгрызла свое обручальное кольцо в куски... Мое сердце бьется в такт каждой карете, которая проезжает мимо, и стук в дверь почти бросает меня в припадок. Я надеюсь, Б. не обнаружит нас, ибо я скорее встречусь со львом.