«О чем угодно»

Бутру. Чем больше я вижу войну, тем больше удивляюсь!.. Правда, я видел ее всего четыре месяца... Мой отец был бы очень удивлен, если бы мог видеть меня сейчас!.. Моя мать была бы более чем удивлена: она была бы просто встревожена! С другой стороны (задумываясь), для меня большое облегчение, и было бы еще большим облегчением для нее, что я не слышу звука огнестрельного оружия... Чем больше я вижу войну, тем больше я в недоумении. (Глядя на край леса слева.) Что это за лес? До того, как опустился туман, я мог бы поклясться, что мы были на открытой холмистой местности с перелесками здесь и там, и я почти мог бы сказать вам очень приблизительно, где мы находимся и где враг — более или менее — так сказать — а теперь вот ужасный большой лес! И где я?

(В этот момент сквозь туман слышится одинокий голос. Одинокий голос принадлежит человеку по имени Метрис. Он пока не виден.)

Метрис. Вернитесь немного назад! Когда я сказал «следуйте за мной», я не имел в виду сбиваться в кучу, как куча грязных пехотинцев. Я имел в виду соблюдение дистанции... Чарльз, ты такой же упрямый, как всегда! Бывают времена, когда не отвечают начальнику, но бывают и другие времена, когда отвечают. (Сердито.) Чарльз! (Ответа нет.) С моим отрядом что-то определенно пошло не так! Это худшее в тумане.

(Сказав это, он появляется в огромном и мрачном виде в поле зрения Бутру. Оба мужчины останавливают своих лошадей и смотрят друг на друга сквозь туман.)

Бутру. Вы видели 32-й?

Метрис. (Бутру воспринимает его как высокого человека, лет на десять старше его, очень худого, с угрожающими усами и одет в форму, которая ему незнакома.) Нет, сударь, я не видел 32-го. (Он салютует шпагой.) Я полагаю, вы офицер республиканской службы?

Бутру (устало). О, да!

Метрис (с подчеркнутой вежливостью). Тогда, сударь, вы мой пленник! Меня зовут Жорж де Метрис, из Эйрена в этой стране, и имя моего отца будет вам знакомо.

Бутру. Имя вашего отца мне не знакомо, сударь. И более того, имя моего отца не было бы знакомо вам. Ибо мой бедный старик (да благословит его Господь!) в данный момент находится в Байонне, где он бакалейщик — в большом деле, я рад сказать. И говоря о пленных, вы — мой пленник! Хорошо бы мне сказать вам это, прежде чем мы пойдем дальше. Ибо если есть одна вещь, которую я ненавижу больше другой в этой моей новой профессии, так это ее двусмысленность. (Он салютует шпагой довольно экстравагантным образом и широко улыбается.)

Метрис (заставляя свою лошадь подойти совсем близко к Бутру и останавливаясь жестко, опуская шпагу). Сударь! Я не хотел бы ссориться с тем, кто так молод и, очевидно, так нов в военном деле.

Бутру. А я, сударь (опуская шпагу так низко, как только может), был бы еще меньше склонен ссориться с тем, кто намного старше меня и, очевидно, слишком привык к этой смертоносной игре.

Метрис (кусая губы). Я ненавижу ваши принципы, сударь, но я уважаю вашу форму.

Бутру. У вас преимущество передо мной, сударь. Ваша форма кажется мне просто гротескной. Но вашими принципами я восхищаюсь чрезвычайно.

Метрис (жестко). Сударь, я служу Императору. Вы слышали мое имя.

Бутру. Я слышал ваше имя, и теперь, когда вы говорите мне, что служите Императору, я готов поверить и в это. Так что кажется, мы враги. Я так и подумал, когда вы впервые показались из тумана. Не ваша форма дала мне это мнение.

Метрис. Тогда что же?

Бутру. Ваша странная привычка командовать людьми, которых там не было.

Метрис (в кипящей ярости, которую он сдерживает). Я пришел сюда, сударь, не для состязания в словах.

Бутру (добродушно, убирая шпагу). Я полагаю, вы пришли сюда без какого-либо прямого мотива. Вы попали сюда как-то, так же как и я, и никто из нас не знает почему.

Метрис (в крайнем гневе). Но вы очень скоро узнаете почему, сударь! И я надеюсь, что тоже узнаю почему! Сударь, я призываю вас обнажить шпагу!

Бутру (устраиваясь в седле с большой легкостью, пока его лошадь жует мокрую траву). Ну вот. Я солдат всего несколько недель, и я думал, что понял всю путаницу, какая только была; «линии», которые не линии, и «позиции, сильно удерживаемые», которые любой может обойти ради забавы; и коммуникации «отрезаны», когда, на самом деле, можно было проехать по ним верхом, и «разрушительный огонь», который никого не задевает, и «отличный моральный дух», когда твои люди готовы дать тебе по носу. Но если вы позволите, сударь, вы определенно берете приз в этом деле! Вы предлагаете дуэль или какую-то подобную фантазию. Вы хотите, чтобы мы сражались этими кавалерийскими шпагами из седла?

Метрис. Я не знаю, пытаетесь ли вы выиграть время, сударь. Я предлагаю вам встретиться со мной пешком здесь и сейчас.

Бутру. Что! И потерять лошадь?

Метрис. Сударь, мы можем привязать двух зверей за их уздечки, и мы можем повесить их уздечки, так связанные, на ветку одного из этих деревьев.

Бутру (хмурясь). У меня очень короткий опыт войны — я думаю, я уже говорил это раньше — и я колеблюсь исправлять человека вашего опыта. Но если вы действительно можете связать две уздечки вместе, а затем оставить достаточно кожи, чтобы перекинуть это через ветку дерева, вы научите меня чему-то об искусстве ведения кампании, о чем я был совершенно невинен... (Слезая с лошади.) Пойдемте, я думаю, во французской службе у нас есть способ получше. (Он расстегивает один конец трензельного повода.) Видите (глядя вверх добродушно), мы оставляем мундштук. Если бы у меня было время, я бы объяснил вам почему... Ну, сударь, не расстегнете ли вы конец вашего трензельного повода?

Метрис (жестко). Нет, сударь, не расстегну.

Бутру (вздыхая). Они все одинаковые! Служба просто превращает их в ископаемых, особенно, казалось бы, врага; хотя признаюсь (поворачиваясь вежливо к Метрису и кланяясь ему), вы первый из врагов, которого я когда-либо встречал.

Метрис (сдерживаясь). Прошу вас, сударь, не медлите.

Бутру (полный хорошего настроения). Не буду! Смотрите, я продеваю свой трензельный повод через пряжку мундштука вашей лошади; и простите меня, сударь, но какая прекрасная лошадь! Она ваша или Императора?

Метрис (зловеще). Она моя, сударь.

Бутру. Оставьте ее. Эта (дергая большим пальцем в сторону своей тощей лошади) принадлежит Республике — если это все еще Республика, ибо новости медленно доходят до армий. Во всяком случае, она не принадлежит мне. (Он медленно берет конец своего трензельного повода и ищет, к чему бы его привязать; он сомневающе качает головой. Наконец, держа конец трензельного повода в левой руке, пока две лошади начинают мирно пастись, он вынимает шпагу правой рукой и, принимая театральную позу, говорит): Ну же, сударь, я буду проклят, если отпущу этих лошадей.

Метрис (торжественно). Я не шучу в таких случаях.

Бутру. И я тоже, сударь. Действительно, я не был в таком случае раньше; и я взял за правило никогда не шутить, когда делаю что-то в первый раз. Ну же, обнажайте шпагу и примите защитную позу, или, клянусь Небом (насколько эти два животных позволят мне), я сделаю из вас фарш своей шпагой.

Метрис (кипя от негодования). Это гораздо больше, чем может вынести любой джентльмен! (Он стоит перед Бутру с левой рукой, сжатой за спиной, правой ногой, хорошо выдвинутой вперед, и саблей в терции.) Ну же, сударь.

Бутру (очень просто). Ну! (Ничего не происходит.)

Метрис. Сударь, вы начеку?

Бутру. Более или менее (дергая лошадей). Гарруп! (Метрису) Извините, сударь, кажется, даже жуя траву, у этой моей лошади дьявольски жесткий рот. Она чуть не вывихнула мне запястье... Ну что ж, вы начеку?

Метрис (вежливо). Да.

Бутру (как бы с удивлением). О, вы начеку! (Он делает огромный выпад в основание шеи, который его противник умело парирует и отвечает уколом.) Никогда... (быстро парируя острую последовательность уколов, которые следуют от его противника) никогда... не колите... легкой кавалерийской шпагой... Я не много знаю о (Ах, вы промахнулись!) — много о... этом деле. Но... (Он внезапно заходит внутрь защиты Метриса, но имеет несчастье нанести удар, который уходит в ничто, кроме ткани. Они расходятся.)

Метрис. Сударь, вы играете достаточно хорошо для человека, который не обучен, но я предупреждаю вас, вы полагаетесь на удачу.

Бутру. Я знаю это. К счастью для меня, мой ум разделен, и я не могу составить план. Ибо эти животные на конце трензельного повода чуть не оторвали мне руку. Однако давайте сделаем второй раунд. Главное для таких людей, как я, — не планировать слишком много. (Сквозь туман слышны голоса.) Сударь, позвольте мне предупредить вас как джентльмен, хотя мой отец всего лишь бакалейщик, а ваш, насколько я знаю, — «Красный дракон», что я слышу голос того, кто, несомненно, мой полковник. И говоря о его профессии, он был, в начале этой прискорбной кампании, мясником в Тулузе. Он очень жестокий человек, но я не буду задерживать вас, ибо ваше время истекло.

Метрис. Это уже выше моих сил. (Они сходятся, и Метрис, у которого взыграла кровь и который настроен решительно, на третьем выпаде полосует Бутру по щеке.)

Полковник (теперь различимый сквозь густой туман, с группой неясных фигур позади него). Я вам не помешал, господа?

Бутру (с глубоким почтением). Господин полковник, я имел несчастье отбиться от своего отряда во время тумана, но взял этого человека (указывает шпагой на австрийца) в плен, однако лишь после ожесточенной схватки, во время которой, господин полковник, я был ранен. (Он указывает на царапину на щеке.)

Полковник (холодно). Лейтенант Бутру, вы получите сорок суток. (Он поворачивается к солдату.) Распутайте эту свалку из уздечек. (Солдат повинуется. Полковник с большой любезностью поворачивается к Метрису.) Полагаю, сударь, вы офицер войск Императора и у вас есть его патент?

Метрис. Безусловно.

Полковник. Тогда, сударь, вы последуете за мной, ибо я полагаю, что вы сдаетесь мне в плен. (Поворачиваясь к офицеру справа от себя.) Майор Клеман, проследите за исполнением моего взыскания в отношении лейтенанта Бутру. Прошу добавить в рапорт, что он шутил со старшим по званию, будучи обнаруженным в отрыве от своего подразделения за фехтованием с представителем вражеских сил. Бригадный генерал может распорядиться жалобой по своему усмотрению.

Бутру. Клянусь душой, чем дольше я служу, тем меньше понимаю военное ремесло!

ИСПАНЕЦ

Когда я служил во французской армии, я встречал многих людей, хранивших неизменную традицию военного прошлого. Они не были в полку, но на них натыкались в гарнизонном городке, где мы были расквартированы, и среди прочих был старик, чей отец сражался на Пиренейском полуострове и который сохранил очень живую семейную память об этих войнах. От этого старика я почерпнул в частности то, что узнал в общих чертах из книг — впечатление об испанце как о солдате, но это впечатление было ложным. Оно было ложным по многим причинам, но главным образом вот почему: Испания, подобно Соединенному Королевству, очень сильно дифференцирована, и провинция отличается от провинции до такой степени, которую едва ли могут постичь те, кто никогда не бывал в этой стране.

Когда много лет спустя у меня появилась возможность посетить Испанию, это было первым, что я заметил. Особенно это бросается в глаза в горах. Вы обнаружите, что один тип людей говорит по-каталански в какой-нибудь маленькой современной деревушке; то, как он возделывает свой сад, как построен его дом и как он торгуется с вами, — все это присуще его народу. Вы отправляетесь через холмы и к вечеру попадаете в другую деревню, которая отличается от первой больше, чем валлийская деревня от английской, ибо вы перешли из Каталонии в Арагон. Затем, опять же, граница Страны Басков, или, по крайней мере, баскского народа, очерчена так же четко, как если бы ее провели ножом. Можно бесконечно спорить, происходит ли это потому, что баски предпочли особый климат и почву своего обитания, или же это их энергия и упорство изменили землю, но факт остается фактом. Баск гораздо более обособлен от окружающих его людей, чем даже (если он простит мне это сравнение) ирландец с Запада от шотландца из Лотиана.

В Испании есть и другая форма дифференциации, настолько поразительная, что я затрудняюсь подобрать прилагательные, чтобы описать ее, опасаясь, что они покажутся чрезмерными; но я скажу так: она более поразительна, чем контраст между оазисом и пустыней в Африке, а это довольно сильное сравнение. Я имею в виду дифференциацию, вызванную резким переходом от высоких плато к приморским равнинам. Слово «приморские равнины» не совсем точно: пояс, тянущийся от Средиземного моря, иногда выглядит как равнина, иногда как замкнутая долина, чаще же это система террас, холмов на холмах, но, во всяком случае, как только вы выходите из-под влияния моря на высокие плато, которые образуют, так сказать, тело испанского квадрата, вы переходите от пышности к бесплодию, от легкости к суровости и от человека, который всегда готов улыбнуться, к стоику.

Затем, опять же, существует контраст между Андалусией и всем, что находится к северу от нее. Андалусия была очень богатой частью Испании при римлянах. Она всегда будет оставаться очень богатой частью Испании, насколько это касается сельского хозяйства. Там удобные пути сообщения и климат, которому нет равных на земле. Поэтому, когда туда пришли мавры, они обнаружили многочисленное, активное и просвещенное христианское население, и они разорили Андалусию меньше, чем любую другую часть Испании. Более того, каким-то странным (и не очень приятным) образом они соединили азиатское с европейским, и европейская основательность, европейская власть над камнем, европейское чувство прямой линии были использованы в Андалусии смутным воображением азиата в своих собственных целях, с поразительными результатами. Все это породило совершенно особый тип человека; и примечательно, что, как это можно наблюдать во многих подобных случаях в Европе, люди, граничащие с Андалусией на севере, особенно немногочисленны, бедны и одиноки. Там лежит широкая и засушливая полоса Ла-Манчи, бессмертная в европейской литературе.

Теперь, сказав так много об этой высокой дифференциации испанского народа (а можно было бы добавить еще многое: Астурия, всегда непокоренная; атлантические приливы и реки, лишенные приливов восточные гавани, странная бедность Эстремадуры; французские эксперименты в Мадриде и его окрестностях, столь совершенно не подходящие к климату и духу Испании), позвольте мне сказать кое-что об испанском единстве.

Ни одна нация в Европе не является столь единой. Под чем я не имею в виду, что ни одна другая нация не является столь однородной, даже в тех глубоких вещах, которые ускользают от поверхностной дифференциации. Испанец связан с испанцем тремя самыми мощными узами, которые могут связывать человека с человеком — религией, исторической памятью, изоляцией. Ни один внимательный путешественник не признает, что религиозное чувство современного испанца является воинственным или глубоким. Действительно, я не знаю ничего более примечательного, чем переход от испанской мысли к французской в этом отношении. Вы покидаете, скажем, Уэску; вы замечаете на утренней мессе трогательное и несколько малочисленное собрание верующих, немногих причастников, но прежде всего в настроении места, в печатных материалах несколько запоздалых газет — своего рода безразличие; как будто дела души «утрясутся сами собой». Вы едете долгий день на велосипеде в Канфранк, на следующий день вы перебираетесь через холмы (и Господи! какие холмы), и вот вы в кипящем котле великой французской распри. От маленьких деревень вплоть до величественной столицы, Тулузы, вы чувствуете, как пульсация нарастает. Религия и ее враги там воюют. Это жизненно важно, и люди вполне готовы умереть с той или другой стороны. Об этом, повторяю, вы найдете мало или ничего в Испании; тем не менее, религия связывает испанца с испанцем, и она крепко связывает его со своим родом. Ибо сам факт того, что существует так мало оппозиции, хотя и порождает столько безразличия, порождает также и своеобразное национальное презрение; и каждый человек, говоря с другим, с точностью знает, как этот человек относится к конечным вещам, насколько он беспечен и в то же время насколько уверен.

Опять же, испанцы объединены той глубокой исторической памятью, которая является необходимостью для всех наций и особым достоянием тех, кто сохраняет ее живой. Мы в этой стране чувствуем потребность в исторической памяти; мы пытаемся удовлетворить эту потребность созданием легенд; мы называем себя «англосаксами» — существует даже, я полагаю, известная группа, которая хочет видеть нас потомками десяти потерянных колен. Французы удовлетворяют эту потребность повторяющимся опытом: правление Короля-Солнца, Революция, 1870 год. Славный или трагический, каждый национальный опыт дает новый импульс исторической памяти французского народа. Не так испанец. Вся Испания связана воедино огромным воспоминанием о Реконкисте. Это провинция, в которой вера и римский порядок не были восстановлены путем убеждения (как это было в Британии) и не были полностью утрачены (как это было в Африке в течение столь долгого времени), а были возвращены миля за милей как приз в тяжелой борьбе. Эта борьба была, так сказать, самим ремеслом испанцев, с того времени, когда Карл Великий был маленьким мальчиком, до того времени, когда Генрих VIII был маленьким мальчиком. Вся история нашего европейского роста, время, когда мы создавались, время, которое для французов является достижением их единства, для англичан — основанием их институтов, для итальянцев — развитием их искусства, — это для испанца история Реконкисты. И Средние века, которые запечатлелись в каждой европейской нации, как славный переход юности запечатлевается в печальной памяти человека, для испанца означают Реконкисту. Это не имеет ничего общего с его знанием имен или с тем, что называется «образованием». Это в крови. Лучшее доказательство этого результата заключается в том, что англичанин неизменно говорит об испанце, что, в то время как другие нации демонстрируют различия в манерах, меняющиеся от класса к классу, испанец всегда «джентльмен». Слово «джентльмен» — очень скудное слово, но в целом человек, который использует его, лучше всего имеет в виду традицию Средних веков, и особенно воинов, которых породили Средние века, и испанец повсюду демонстрирует внешние качества этих людей. Например, вы не можете оскорбить его безнаказанно, и эта характеристика, хотя мы часто списываем ее со счетов, является той, которая у других наций встречается довольно редко. Возьмите современного человека в целом, и за пределами Испании, если вы оскорбите его, он обычно будет спорить.

Наконец, испанцы связаны воедино своей изоляцией. От Гибралтарского пролива до Пиренеев, как бы ни отличалась провинция от провинции, вы везде чувствуете нечто совершенно отдельное от того, что лежит к северу от Пиренеев, и от Пиренеев далее, по всей западной части Европы. Дороги — исключение, тропы — правило; время приема пищи, сама привычка в ношении одежды, форма приветствия, мул, заменяющий лошадь, заметная сдержанность в любом общении — все это отмечает суровую почву, которая придает вечную ноту благородства истории Европы. Нет человека, который знал бы Испанию и не смог бы сказать, если бы его привезли туда с завязанными глазами и внезапно показали окружение: «Это Испания». Граница резка, разделение ясно, изоляция абсолютна.

Пределы этих нескольких страниц запрещают мне тысячу вещей в этом отношении. Я хотел бы описать (например), как в каждом испанском здании, от самого малого до самого великого, есть нечто одновременно суровое и странное. Входя в ту великую гавань Барселоны, видишь Таможню, здание с крыльями. Перевалив через северные склоны Гвадаррамы, видишь Сеговию, плывущую каким-то бессмертным образом, словно собор и дворец намеревались взлететь в воздух. Испания живет и возродится благодаря таким воображениям.

Следует добавить, в завершение этих нескольких заметок, что испанец не только молчалив (что, возможно, является его недостатком), но и прямодушен, и настолько здоров телом и духом, что когда он отдохнет и сможет снова заговорить, что-то изменится в Европе.

КРЕПОСТЬ

Есть в Европе провинция, где со всех сторон простирается мертвая равнина. Она не очень обширна, если судить только по карте, возможно, всего двадцать пять или тридцать миль от центра до любого из ее граничных хребтов; но глазу она кажется бесконечной, ибо лежит под той серой погодой Севера, в которой воображение преувеличивает расстояние и так легко рисует воображаемые равнины, простирающиеся повсюду за туманом горизонта.

Посреди этой равнины весьма внезапно возвышается маленький торговый городок. Он стоит на коническом холме высотой около 300 футов, и впечатление, которое он производит, будто это скала или остров, усиливается высотой его зданий, которые, как и почти все средневековые постройки, спроектированы для общего эффекта и, сознательно или бессознательно, спланированы и сгруппированы так, словно один художник набросал все целиком и оставил потомкам незыблемый замысел.

В этом маленьком городке мне довелось несколько лет назад остановиться на ночь, и когда на следующее утро я обнаружил, что у меня есть два часа между завтраком и поездом, я вышел на гребень холма, чтобы осмотреть вид и подумать о прошлом. Была осень; многие искусственно высаженные деревья, окаймлявшие извилистые пустынные аллеи по всему краю возвышенности, теряли листву; воздух был необычайно прозрачен, и впечатление от небольшой, но изолированной высоты, на которой стоишь, было очень сильным. Я подошел к северо-восточному углу огромных валов, которые до сих пор окружают это местечко, и там встретил весьма интересного человека. Он был на грани того, что сейчас называют средним и пожилым возрастом; то есть он был старым человеком, и если бы прожил еще, скоро стал бы очень старым. Он был прям и сухощав; он был невысок и имел всю выправку человека, который был постоянно тренирован, и, действительно, я узнал, когда познакомился с ним ближе, что он служил в Африке, в России и в Мексике — трех очень далеких местах. Однако он никогда не поднимался выше звания полковника; он был артиллеристом, чрезвычайно бедным, и доживал свою жизнь в одиночестве в этом маленьком городке. Ему давали еду в отеле за сумму, оговоренную между ними. Где он жил, он не пожелал мне сказать, но я полагаю, в какой-нибудь очень дешевой и ветхой маленькой комнатке под одной из больших фламандских крыш этого места. Его единственным удовольствием было совершать эти прогулки по городу, читать свою газету, пока она не стала старше двадцати четырех часов, и вспоминать ремесло, которым он занимался.

Мы сидели вместе на самом краю вала, и я спросил его, поскольку это было его делом знать так много об этих вещах, войдет ли, по его мнению, это место когда-нибудь снова в схему европейской войны.

Он сказал мне, что это абсолютно точно; он сказал, что нет поля столь малого и нет деревни столь забытой, чтобы в своем цикле она не была сметена одной или другой из тех армий, которые народы Европы посылают друг против друга, преследуя различные цели. Этот маленький городок, в котором мы сидели, не видел врага более двухсот лет; однако под нами было огромное свидетельство его прошлого. Ров был похож на улицу глубиной пятьдесят или шестьдесят футов, как фасады домов на улице, по крайней мере такой же ширины, как узкие улицы любого из этих старых городов, а на дальней стороне — огромная груда земли, а за ней ровный спуск гласиса. Здесь был город не больше некоторых наших маленьких английских соборных городов, например Или, но имеющий вокруг себя такое мощное усилие и доказательство военной решимости, которое сегодня показалось бы достойным великого города. Эти укрепления шли вокруг всего места, двое единственных ворот в него и из него (через которые проходила большая дорога, связывавшая крепость со столицей) были фланкированы такими сооружениями, какие изредка показывают великие современные форты, и в каждой точке его окружности ощущалась твердая воля сокрушительного правительства, ответственного за все судьбы нации, что это место должно быть неприкосновенным.

Мой спутник сказал мне: «Многие люди выбирают многие вещи в качестве примеров того, как ничто человеческое не может оставаться, и для большинства людей лучший пример — это изменение вкуса в искусстве или литературе. Они указывают на то, как великие здания, возведенные с бесконечной заботой людьми, которые любили их всей душой, кажутся безвкусными ближайшим потомкам; и они удивляются, почему стихи, которые были превосходны в их детстве, высмеиваются в их старости. Но для меня самое грозное доказательство нашей тщетности можно найти в таких работах, как эти. Они сменяют друг друга по всей Европе. Задолго до того, как начались наши письменные записи, у вас были циклопические войны; то, что вы можете увидеть в Тоскане и далее на востоке в Средиземноморье. У вас есть римские укрепления, и средневековые замки, и новая система Вобана, которую создали итальянцы и которой это землетрясение перед нами является лучшей работой. И каждая в свою очередь несет в свое будущее печать тщетности. Что-то меняется в человеке: он делает новое оружие (или забывает старое), он развивает новый метод атаки или иное настроение в связи с войной; более того, сами его желания в вопросе победы меняются, ибо он будет желать в одном поколении славы, в другом — прибыли, а в третьем — простого занятия определенного куска священной земли. И по мере того, как эти человеческие вещи меняются в нем, укрепления его городов становятся подобны вышедшим из моды одеждам и бесполезны для своей цели, и их отбрасывают».

«Вы могли бы тогда сказать, — сказал я, — что те, кто укрепляет сегодня, глупы; и, если на то пошло, вы могли бы добавить, что те, кто укреплял в прошлом, были глупы. Ибо, поскольку каждый в свою очередь оказывается неправ в отношении будущего, каждое поколение могло бы избавить себя от этого огромного труда».

«Вы правы, когда называете это огромным трудом, — сказал он, — но вы неправы, когда говорите, что он был когда-либо тщетным. Какой это труд, знают только те, кто внимательно вглядывался и размышлял об укреплениях прошлого. Меловые холмы и валы, насыпанные на них людьми, возможно, которые не могли использовать лопату и зависели при перевозке от корзин, которые мы сегодня, когда оцениваем их современным методом, исчисляем в фантастических суммах денег; и это было сделано для защиты, мы не знаем чего, людьми, всякие записи о которых исчезли. Древние стены городов — это самые большие и самые сильные здания, которыми они могут похвастаться, и самые долговечные. Преобразование города двести лет назад и более, когда едва ли не каждое пограничное место Европы имело свою сложную систему главных и внешних укреплений, доказывает тот же труд. Рассмотрите маленькую Байонну, никогда не бывшую ничем иным, как маленьким городком, и все же фланкированную сооружением, которое должно было означать больше, чем строительство современной железной дороги. И затем, наконец, рассмотрите сегодня великие гарнизоны, окруженные фортами: Специя и Мец, и французские пограничные гарнизоны, и Антверпен, и линия Мааса. И даже на дальних концах света Порт-Артур, который, хотя и не был закончен, должен был быть среди величайших из всех. Да, это труд, если хотите, и именно поэтому те, кто ищет поражения, хвастаясь, уклоняются от него или высмеивают его».

«Но они правы, высмеивая его, — сказал я, — поскольку само время высмеивает стены города, и поскольку можно доказать, что ни один город не был сделан неприступным».

«Вы используете ложный аргумент, — настаивал он; — это все равно что сказать, что поскольку все люди умирают, поэтому никто не должен жить. Эти траншеи, и эти стены, и эти круги изолированных фортов сегодня обеспечивают людям, которые сражаются под их защитой, отсрочку у Времени. Вот что такое фортификация, и именно поэтому все, кто когда-либо понимал искусство войны, укреплялись; и все, кто, напротив, тем или иным образом не понимал искусства войны, будь то потому, что они тайно желали избежать оружия, или потому, что верили в свою непобедимость (что является самым невоенным настроением в мире!), не смогли укрепиться».

«Я слышал, — ответил я ему, — в школах, где таким вещам учат, что римляне, будучи главными мастерами войны, были также самыми прилежными в использовании лопаты, и что они не только постоянно укрепляли каждый военный пост, но и возводили квадратное полевое укрепление вокруг себя каждую ночь, где бы армия ни отдыхала».

Маленький сухощавый старый артиллерист пожал плечами. «Им было бы неловко, — сказал он, — делать это в случае с одной батареей, расквартированной во время маневров в загородном доме. Но в целом вы правы: римляне, которые были великими мастерами искусства войны, думали о лопате и о мече как о братьях-близнецах, только меч был более благородным и, в некотором роде, старшим из двух. Во всяком случае, конечно, те, кто находится в традиции римлян, постоянно укрепляются...» Затем он резко спросил меня: «Поскольку вы иностранец и поскольку вы говорите, что путешествовали (ибо я рассказал ему о своих путешествиях, когда мы познакомились), разве вы не замечали, что везде, где люди хвастливы или неспособны, они презирают укрепления, и что их нет, и что базы их военных действий, их склады, их политические центры, их гавани и верфи лежат открытыми?»

«Я не могу сказать, — ответил я, — ибо у меня нет знаний о таких вещах».

«Ну, вы обнаружите, что это так», — сказал он и ушел. Он был гораздо грубее и многословнее, чем если бы был из кавалерии, но нельзя иметь все сразу.

ОХОТНИК

Однажды мне довелось путешествовать, за счет фонда более или менее общественного и, безусловно, коллективного, в железнодорожном поезде, вагоны которого были вагонами-люкс. По своему описанию это был поезд для Очень Богатых, однако немногие из этого многочисленного класса путешествовали в нем, ибо он шел в разгар зимы из одного из самых пустынных нагорий Европы в другую из самых оскорбительных пустынь Европы. У меня были дела и с тем, и с другим.

В вагоне-ресторане этого роскошного поезда был джентльмен, который сидел напротив меня. Он был одет, как и многие его класса, в сапоги, полосатые брюки, черный пиджак и жилет. На нем был неброский галстук из серого шелка и то, что на Континенте называют английским воротничком. Он был почти лыс, но глаза его были решительны, а усы были формы и, казалось, размера буйволиных рогов. Они были металлического цвета и выглядели как сталь.

На Континенте Европы принято, чтобы мужчины при встрече заговаривали друг с другом, даже если они не были представлены, как, впрочем, принято (если вы будете внимательно наблюдать) у массы населения дома. Существует, правда, история о человеке, который стоял на мосту в Лионе, заламывая руки и крича, глядя на стремительную Рону, которая несла очень быстро тонущую человеческую голову: «Никто не представит меня этому джентльмену, чтобы я мог спасти его? Ибо я отличный пловец». Но эта история не применима к массе мужчин на Континенте. Поэтому мы были готовы заговорить друг с другом. Он заговорил со мной на любопытном языке, который я считал венгерским — ибо, хотя я не знаю баскского, я бы узнал баскские окончания, а финский не использовался бы в Западной Европе, и, за исключением баскского, венгерского и финского, все другие языки имеют что-то общее. Тевтонские диалекты, хотя они бесконечны, можно сразу отличить, а русский не обращается к вам на своем языке в чужой стране. Когда, следовательно, этот незнакомец заговорил со мной на этом языке, который я считал венгерским, я ответил ему мягко на лимузенском диалекте, как на самом южном, с которым я был знаком, и исходя из принципа, что с иностранцами, чем более вы южный, тем больше у вас шансов. Он ответил на чистом итальянском, который мне не нужен. Я заговорил с ним тогда на парижском французском, который он плохо понимал, но совсем не говорил. Наконец мы наткнулись на взаимный язык, который, из уважения к вам, я не назову; но это был ни латынь, ни арабский, ни язык генуэзцев; и если бы я назвал его lingua franca, вы почувствовали бы законное раздражение.

Мы не успели поговорить о многих вещах, прежде чем он рассказал мне свои собственные характеристики, которые были таковы: что он храбрый человек, но скромный; что он презирает богатство и довольствуется тем, что живет на небольшой доход, получаемый от средств, унаследованных от отца; что он чтит память своего отца; что он предан своей матери, «которая жила скромно в провинциальном городке, ненавидя расточительство столицы». Далее он рассказал мне, что по профессии был военным, и на мой вопрос, не разнообразит ли его стоическую жизнь какое-нибудь развлечение, он ответил, что позволял себе определенные рекреации, но только те, которые подобают мундиру, который он носил, и особенно был пристрастен к охоте на диких и мощных зверей.

«Часто отмечается, — сказал он, — теми, кто ничего не знает об этом деле, что современное огнестрельное оружие сделало уничтожение более крупных хищников слишком легкой задачей для спортсмена. Это может быть в целом так, но только если люди сражаются в роскошных условиях. Человек, выходящий один со своим ружьем, без сопровождения собаки и решившийся на уничтожение какого-нибудь одного значительного четвероногого хищника, все еще идет на определенный риск».

«Вы правы, — сказал я, — и один мой родственник, который в таких условиях пытался охотиться на медведя, хотя намеревался охотиться только на дичь, в непроходимых чащах Скандинавии, был очень горько разочарован и остался хромым на всю жизнь».

При этом мой спутник был немного смущен. «Медведь не плотояден, — сказал он, — и храбрый человек должен быть способен справиться с медведем голыми руками. Я действительно не могу понять, как ваш родственник (как вы его называете), если у него было охотничье ружье или даже хотя бы карманный пистолет с дальностью стрельбы в десять ярдов, не мог застрелить медведя... Но вернемся к моему первоначальному тезису, который заключается в том, что более крупные хищники действительно опасны для человека, идущего в одиночку, как бы хорошо он ни был вооружен. Именно так вооруженный, но не защищенный спутниками, я оказался на берегах Индийского океана пять лет назад...»

«На каком берегу этого огромного моря вы обитали?» — сказал я с некоторым любопытством, и я начал составлять список всех его границ, включая великолепные, но неразвитые районы, которые окаймляют северо-запад великого острова Австралии, когда он продолжал, как будто я не говорил —

«...Тигр, или, я должен скорее сказать, тигрица, зарычала в густом подлеске, и я был немедленно настороже».

«Знание, — ответил я, — удивительная вещь; оно поражает меня и моих друзей, которые знакомы с классикой, хотя я полагаю, что в этой области мало что можно знать. Даже химики удивляют меня, и люди, которые говорят технически о военных кораблях, — замечательные люди; но я вижу, что в вашем случае, как и в случае со многими другими, мне есть чему учиться с каждым днем, пока я живу, ибо из подлеска донеслось рычание, и вы узнали, что это рычание тигра — нет, тигрицы. Но, — продолжал я, подняв руку, так как он хотел прервать меня, — хотя это наполняет меня восхищением, это не заставляет меня колебаться, ибо я знаю людей, которые могут говорить на языке после недели пребывания в стране, где он является родным, и я прошу вас удовлетворить мое любопытство».

«Я услышал рычание тигрицы, — сказал он, стремясь продолжить свой рассказ, — доносившееся из подлеска, который в той стране называется равак».

«Почему он называется равак?» — прервал я.

«Потому что, — объяснил он с умным видом, — он состоит из корней мера и синчу, тесно переплетенных, с экраном из тростника высотой десять футов или более, развевающимся над ним».

Я сказал ему, что теперь прекрасно все понял и желаю услышать больше.

«Я услышал, — сказал он, — рычание тигрицы, и я немедленно приготовил свое оружие и приготовился к худшему».

«Когда вы говорите приготовил свое оружие» (я снова прервал его), «я хочу ясно уловить суть, ибо интерес вашего рассказа поглощает меня — что именно вы сделали с инструментом, ибо я знаком с определенным количеством огнестрельного оружия, и каждое нужно готовить по-разному?»

«Я дернул затвор», — сказал он холодно, а затем сохранял довольно обиженное молчание.

«Вы не щелкнули предохранителем?» — сказал я, опасаясь, что сбил его с толку своим перекрестным допросом.

«Нет, сударь, — сказал он, — моя винтовка (ибо это была она) не была украшена таким приспособлением. Но я довел пружинную защелку до конца. И в качестве меры предосторожности я нажал большим пальцем на главный штифт из опасения, что защелка камбора соскользнет со второго паза».

«Теперь я понимаю вас прекрасно, — сказал я, — и прошу вас продолжать». И когда я сказал это, я положил голову на руку, насколько позволяла тряска экспресса, и смотрел на него с задумчивым хмурым взглядом.

«Ну, сударь, — продолжал Незнакомец независимым образом, — если вы мне поверите, когда зверь прыгнул, я промахнулся — я имею в виду ее».

«Один момент, — сказал я, — один момент. Я не могу вам поверить. Вы хотите сказать, что промахнулись мимо какого-то жизненно важного места. Что вы промахнулись мимо такого огромного животного в воздухе, размером с коттедж, и в полном разгаре, чтобы сбить вас с ног, чреватого смертью, болью и поражением, раскинувшего лапы, как ветряные мельницы, и рычащего, чтобы объявить о своем приближении — этому я не поверю».

«Вы правы, — сказал он, глядя на меня железным взглядом, — я не совсем промахнулся мимо свирепого монстра — или, скорее, монстрицы. Когда мы, охотники, говорим «промахнулся», мы имеем в виду попадание в какую-то часть животного, которая не является жизненно важной или которая все еще позволяет ему продолжать свою отвратительную цель. Во всяком случае, тигрица (ибо это была она) упала на землю в нескольких футах от меня. Она не достала меня. Она не рассчитала свой прыжок...»

«Это любопытный момент, — сказал я (всегда желая продолжить разговор и продлить его), — как трудно человеку, или зверю, если уж на то пошло, оценить расстояние, которое он должен прыгнуть. Я хорошо помню, как пытался перепрыгнуть реку Ротер, которая находится недалеко от восточной границы моего собственного графства...»

«Вы позволите мне», — прервал он.

«Нет, сударь, — продолжал я, — прошу, позвольте мне сказать то, что я хотел сказать, ибо это у меня на уме, и я хочу избавиться от этого. Я хорошо помню, говорю я, как пытался перепрыгнуть реку Ротер и не долетел на три фута, но если вы мне поверите...»

«Вы позволите мне?» — сказал он немного сердито.

«В момент, сударь, — сказал я, — в момент... Ну, я говорю, что не долетел на три фута, и многие мои друзья не долетали на немного, но самое смешное, что они никогда не перелетают на немного. Ну, разве это не стоит того, чтобы судить? Я действительно знал один случай...»

«Я полон решимости, что вы позволите мне», — сказал мой спутник, становясь серьезным.

«Один момент, — умолял я, слегка подняв правую руку со стола. — Я был однажды с человеком, которому нужно было прыгнуть со старого куска укрепления на вершину стены примерно в десяти футах от него, и если он прыгал недостаточно далеко, он падал в мягкий ров глубиной около пяти футов. Но если он прыгал слишком далеко, он падал в огромный ров глубиной сто футов. И, клянусь Богом, он прыгнул ровно на три дюйма слишком далеко! Бедняга!... Ну, если бы эта ваша тигрица прыгнула чуть выше вашей головы, вы бы поставили ее в невыгодное положение. Вы могли бы сменить фронт с быстротой, привычной людям вашей профессии, организовать сосредоточенный огонь по ней как раз тогда, когда она совершала свой поворотный маневр, и достать ее за лопаткой. Но...»

«Никаких «но», — сказал он с внушительной, но довольно опасной торжественностью. — Я говорю, что тигрица упала на землю прямо передо мной и двинулась на меня раз и два. У меня не было времени перезарядить и выстрелить. Я был совсем один. Что я сделал?»

«Это то, что я ждал услышать, — сказал я. — Мне кажется, это кульминация всей истории. Я надеюсь, что вы схватили ее — или, я должен сказать, ее — верхнюю челюсть левой рукой, нижнюю челюсть правой рукой и разорвали голову на части. Нет более быстрого способа с тигрицей».

— Вы неправы, — сказал он.

— Разве вы, — сказал я, — не вцепились внезапно обеими руками ей в горло и, вонзив большие пальцы справа и слева в трахею, не задушили её до смерти? Такой маневр — дело нескольких мгновений, а смеется тот, кто смеется последним.

— Нет, не задушил, — сказал он, всё больше раздражаясь.

В этот момент поезд начал замедлять ход, и я понял, к какому месту мы приближаемся, ибо хорошо знал эту линию. Носильщик, который меня не знал, но которого я тайно подкупил, почувствовав опасность обстоятельств, взял мою сумку, поднял с ней большой шум и задал кучу вопросов. Все повскакали, и мы толпой начали проталкиваться по проходу вагона-ресторана. Герой поначалу был прямо за мной и уже собирался объяснить, что именно он сделал с тигрицей, когда нас, к несчастью, разделили два коммивояжера, профессиональный певец и политик.

Судьба управляет жизнями людей, хотя Воля — это корректор Судьбы. Люди в вагоне-ресторане подобны листьям, слетающим с деревьев, или частицам воды в речном водовороте. Я отплывал от него всё дальше и дальше. Когда мы вышли на переполненный перрон, я увидел, как он, Герой, машет мне рукой, желая восстановить со мной человеческое общение и рассказать, как он всё-таки уничтожил того могучего зверя. Но Судьба, которая является госпожой человеческих дел, не пожелала этого, а Воля, которая для нас, бедных людей, лишь корректор Судьбы, ничем мне не помогла. Мы разошлись; мы больше никогда не встречались. Он, возможно, отправился застрелить (и промахнуться) какую-нибудь другую тигрицу (или, кто знает, тигра?), а я — в другой город, где я, быть может, снова буду дивиться сложности мира и справедливости Божьей!

Как бы то ни было, я так и не понял, как он убил тигрицу. Если бы не свидетельство моих собственных чувств, я был бы готов поверить, что это тигрица убила его. Но мы никогда не должны верить ничему, что хотя бы по видимости противоречит свидетельству наших чувств.

Прощайте, дорогие смертные!

НАШЕ НАСЛЕДИЕ

Как благородно наше наследие. Чем больше о нём думаешь, тем больше ум наполняется удовольствием; ибо наследие человека, живущего в этой стране, — это не что-то одно, а всё сразу. Конечно, необходимым условием для наслаждения этим наследием является свобода, а мы на самом деле так всё запутали, что очень многие люди в Англии несвободны, ибо они либо страдают от грубого лишения элементарных возможностей — я имею в виду, что они не могут даже отъехать от своего города на какое-то расстояние, — либо настолько задавлены неуверенностью в завтрашнем дне, что у них нет времени взглянуть на мир. Но если англичанин свободен, какое же наследие ему дано для наслаждения!

У великих наций принято настаивать на какой-то части своего наследия: на своих военных воспоминаниях, или на литературе, или на религии, или на чём-то ещё. Но в современной Европе, как мне кажется, три или четыре великие нации могут играть на многих таких струнах радости, как на музыкальном инструменте. Ибо человек в Италии, Англии, Франции или Испании, если он устал от многообразной литературы своей страны, может обратиться к её стойкости в войнах (в этом отношении, кстати, победа и поражение мало что значат), или, если он устал от этих военных дел или считает, что слишком долгое размышление о них вредно для государства (как это часто бывает, ибо они ударяют в голову, как вино), он может обратиться к великим умам, которых породила его нация и которые приносят ей славу не столько потому, что они велики, сколько потому, что они национальны. Затем, опять же, он может созерцать пейзажи своей родной земли — либо спокойно, как делают пожилые люди, либо с буйным восторгом, как делают все молодые люди, которые видят Англию во время упражнений для тела, как сказано в «Песне человека, который ездил на велосипеде»:

... and her distance and her sea.

Here is wealth that has no measure,

All wide England is my treasure,

Park and Close and private pleasure:

All her hills were made for me.

Затем он может побродить по городам, и любой из них может занять его почти на всю жизнь. Херефорд, например. Я не знаю в Европе ничего подобного нормандской архитектуре Херефорда или Ладлоу, где вы постоянно будете находить что-то новое, или Леоминстер чуть ниже, или Ледбери еще ниже; и гостиница в каждом из этих трех мест называется «Перья».

Затем человеку может быть приятно поразмышлять о записанной истории этой страны и наполнить знакомые поля прошлым и действиями давно умерших людей. Таким образом, он может использовать поле битвы без риска проявить отвратительную наглость или вульгарные гражданские манеры, ибо интерес к полю битвы, если его внимательно изучать, становится настолько острым и горячим, что выжигает всякое глупое насилие, и вы вскоре обнаружите, если будете внимательно изучать этот тип местности, что забываете, на чьей стороне ваши симпатии терпят неудачу или преуспевают: это отличный корректор, если, как и должно быть у здоровых людей, ваши симпатии слишком часто искажают факты и ослепляют вас. По этой же причине всегда следует подозревать в точности военную историю, когда она выдает насмешку или хвастовство, потому что, во-первых, это очень невоенный взгляд на сражения, а во-вторых, это свидетельствует о том, что историк не должным образом вник во все детали. Если бы он это сделал, он был бы слишком увлечен такими вопросами, как измерение дистанций или, в последнее время, наличие и характер укрытий, чтобы беспокоиться о хвастовстве или насмешках.

Когда человек устает от этого, ему остается музыка его страны, под которой я подразумеваю мелодии. Их он может напевать себе по пути, а если когда-нибудь устанет и от этого, то есть еда и питье, которые, если он путешествовал, он может сравнить в их пользу с едой и питьем любой другой страны. Но они должны быть национальными. Пусть он не находит удовольствия в вещах, приготовленных на иностранный манер. Некоторое время назад жил человек, на выяснение имени которого я потратил слишком много энергии, написавший восхитительное эссе о холодной говядине с соленьями, заметив, что эти два элемента английской жизни отступают, так сказать, в крепости, где Англия все еще держится против грязной космополитической грязи, угрожающей сегодня каждой стране. Он проследил отступление холодной говядины и солений на восток, к Сити, из Вест-Энда, вдоль Пикадилли и Стрэнда прямо до Флит-стрит, где, по его словам, они мужественно удерживали свои позиции. Они стоят также изолированными и осажденными в сотне счастливых английских провинциальных городков...

Беда написания такой статьи в том, что блуждаешь повсюду: в этом же и её удовольствие. Пределы или путы такой статьи заключаются в том, что, согласно недавнему и очень опасному суеверию, напечатанная правда наказуема по закону, и все воспоминания о тысяче мест на Икнилд-уэй, Стэйн-стрит, Пути паломников, реках Уз (всех трех), Корнуоллской дороге, Черной горе, Ферри-Сайд, Трех реках, всех Пеннинах, всех Чевиотах, всех Котсуолдах, всех Мендипах, всех Чилтернах, всех Малверн-Хиллз и всех Даунс — если говорить лишь о немногих — должны быть воспоминаниями хвалы по приказу суда. Нельзя порицать: поэтому я ничего не скажу о Нортуиче.

* * * * * * *

Некоторые говорят, что, хотя богатство можно накопить и оставить другим после нашей смерти, этот вид наследия — нет, и что великое удовольствие, которое человек получал от своей собственной земли, и множество способов, которыми он находил это удовольствие, и его возрастание по мере того, как шла жизнь, — всё это умирает вместе с ним. Вы очень часто будете слышать, как об этом сокрушаются. Столь же благородная женщина, как и любая из живших в Лондоне, бывало, говорила о своем отце (она тоже умерла), что всё, что она ценила в нем, умерло вместе с ним, хотя он оставил ей значительное состояние. Под этим она подразумевала, что, потеряв его, она не только лишилась глубокой человеческой привязанности и перенесла то, что должны перенести все, ибо над нами довлеет рок, но и что те конкретные вещи, в которых он был особенно одарен, ушли навсегда. Его власть над другими языками и над своим собственным, его обширные знания о своем графстве, его приобретенная любезность и юмор, всё это, смягченное миром и временем, — всё это, говорила она, исчезло безвозвратно. И нам, младшему поколению, она внушала, что мы никогда не узнаем, что когда-то было в Англии. Среди прочих она очень восхищалась первым герцогом Веллингтоном и говорила, что он был высок, — что было абсурдно. Теперь эта благородная женщина, как мне кажется, ошибалась, ибо все мы, кто любил и наслаждался, знаем не только то, что мы уносим что-то с собой в иное место (как мы обязаны верить), но и оставляем также каким-то образом, который я не совсем ясно осознаю, наследие нашим собственным людям. Мы берем с собой то, о чем говорил Питер Уандеруайд, когда он произносил или, скорее, напевал эти строки —

If all that I have loved and seen

Be with me on the Judgment Day,

I shall be saved the crowd between

From Satan and his foul array.

Мы несем это с собой. И хотя это не добродетель, это половина добродетели, и когда мы сходим в могилу, как персонаж в «Каждом человеке», с нами, я думаю, сойдет не только Добрая Деятельность, суровая женщина, но и веселый маленький прихрамывающий товарищ, который подмигивает и ухмыляется и держится прямо за ней, чтобы его не заметили и не прогнали. Этот маленький малый тоже замолвит за нас словечко, я думаю, и это Удовольствие, которое мы получали от этого веселого мира.

Но я говорю, что мы не только уносим что-то с собой, но и оставляем что-то; и это лучше всего выразил, я думаю, поэт Ронсар, когда умирал, сказав, если я правильно его перевел, следующее —

«Из всех этих сует» (он говорит о вещах этого мира), «самая прекрасная и самая достойная похвалы — это слава. Никто в мое время не был так наполнен ею, как я; я жил в ней, любил и торжествовал в ней в прошлом, и теперь я оставляю её своей стране, чтобы она собрала и владела ею после моей смерти. Так я ухожу из своего места, пресыщенный славой этого мира так же, как я голоден и полон томления по славе Божьей».

Это очень хорошо. Было бы очень трудно выразить это лучше, и если вы пожалуетесь, что здесь Ронсар говорил только о славе, что ж, я могу сказать вам, что удовольствие, которое человек получает от своей страны, сделано из того же теста, что и слава. Это настолько верно, что они обычно идут рука об руку, и что наиболее славными становятся те, кто больше всего наслаждался своей собственной землей.

НОВАЯ ДОРОГА

Самая забавная и самая драматичная черта нашего времени заключается в том, что мы можем предвидеть — на несколько лет вперед — материальные вещи. Нравственные вещи ускользают от нас полностью. Никогда еще не было поколения европейцев, которое меньше могло бы определить, что готовит ближайшее будущее для судеб национальных характеров, религий или стилей в искусстве; более глупые пытаются избежать этого невежества, притворяясь, что нравственные вещи зависят от материальных. Они наблюдают за прорытием канала и пророчат упадок одной нации по его завершении, рост другой — как будто мощь вооруженных наций покоится на чем-то более низком, чем Разум, и как будто успех армий (от чего в конечном итоге всё зависит) определяется обменом металлов или новыми торговыми путями. Между тем, хотя будущее, даже ближайшее будущее наций и вер, скрыто от нас более тщательно, чем когда-либо, всё же занимательно и, как я уже сказал, даже драматично наблюдать за нашей способностью предсказывать материальные вещи.

Мы беремся за работы такой величины и растянутые на такой долгий срок лет, они выполняются в таких условиях международного взаимопонимания и безопасности, что мы можем стоять (иногда) в пустынном месте и сказать: «Здесь через пять лет будет город», или на бесплодном побережье и сказать: «Здесь через пять лет будет гавань». Мы можем развлечь себя, вообразив контраст заранее и вернувшись, когда работа будет сделана, чтобы увидеть, насколько близко мы угадали истину. Бизерта когда-то давала такую возможность, Росайт дает её сейчас, как и то зрелище, которое заставило меня написать это и которое я только что наблюдал в отдаленной и доселе совершенно тихой долине. Там, без особой огласки, одна из незапамятных главных дорог Европы восстанавливается и вот-вот вернется к жизни: старая Большая дорога в Испанию.

Часто отмечают, что пути европейских путешествий вряд ли могут быть изменены навсегда, что сама Природа их спроектировала. Поколения иногда проходят, в течение которых какие-то глубокие изменения в человеке, а не в Природе, затрагивают несколько великих дорог. Римская линия с юга на север, шоссе от Соны до Дуврского пролива, проходящее через Лан и Амьен, было отклонено, когда Темные века сомкнулись вокруг разума Галлии. Водный транспорт сменил деградировавшие шоссе. Конвергенция водных путей в бассейне Парижа сделала этот бассейн центром путешествий, и старый путь через Лан был забыт. И всё же современные условия восстановили его. Железная дорога снова сделала то, что совершили римские инженеры, и Лан снова стал остановкой на великой дороге на юг, и снова самый прямой путь от Ла-Манша до Средиземного моря следует по равнине к востоку от Парижа. Так случилось и с дорогой, столь же знаменитой, столь же забытой, — Большой дорогой с Севера в Испанию.

Пиренеи лежат, как всем известно, подобно искусственной стене между долиной Эбро и Галлией. Насколько велик этот раздел, могут поверить только те, кто видел своими глазами луга и глубокие сады Беарна, а затем, после мучительного перехода через холмы, натыкался на выжженные пустыни Арагона. Дорога из одного в другое, административная дорога, связывавшая Испанию с Галлией, соединявшая Цезаравгусту с Толозой, то есть Сарагосу с Тулузой, была римским шоссе, называвшимся «Высоким Пиренейским», самым высоким и самым центральным из двух главных перевалов. Как я уже сказал, её северным конечным пунктом была Тулуза, южным — Сарагоса. У неё было два горных города, или депо, у подножия каждого подъема: Олорон, город илуронов, на севере; на юге — епископский город Хака. У неё был последний форпост прямо перед последним крутым подъемом Урдос, Форум Лигнум, на севере; на юге — скопление хижин и станция, чье римское название до нас не дошло, но которая со времен варварских нашествий называется «Канфранк». Эта великая дорога, как и многие другие по всей Империи, пала. Вы все еще можете проследить её структуру в тех местах, где она не совпадает с современным путем, но с закатом Империи и почти до нашего времени её поверхность оставалась без ремонта. Армии использовали её, как и все великие римские дороги севера и запада, до XII века. Меровинги пересекали её во время своих набегов на Эбро; Карл Великий посылал людей по ней в наступление на (и неудачу под) Сарагосой — экспедицию, отступление которой было закреплено уничтожением его арьергарда и смертью Роланда в Ронсевале. Она все еще была воротами для армий, когда началась реконкиста Испании у мусульман. Хака была свободна раньше любого другого города Центрального Севера, Уэска пала до того, как был проведен первый Крестовый поход, Сарагоса — до второго. Беарн, да и весь христианский мир, все еще использовали этот высокий проход, пока новая цивилизация Средневековья не наступила в XII веке, но с того начала и до нашего времени он всё больше забывался. Испания, отвоеванная, общалась с Европой по морю. Две сухопутные дороги, связывавшие полуостров с христианским миром, огибали оба конца Пиренейской цепи. Центральный перевал был заброшен, когда великое развитие французских дорог, которое было делом Людовика XIV, было имитировано — весьма несовершенно — его внуком в Мадриде; именно дорога через Бургос, Виторию и Байонну была обновлена; коммерческая энергия каталонцев в том же поколении открыла Пертюи, прорвалась в Руссильон и соединила Барселону с Перпиньяном и Нарбонной. Но Арагон, стержень и центр старой Реконкисты, Сарагоса, главный город римского сообщения с севером, оказались в стороне от двух путей путешествий, наполовину забыли Европу, и в Европе о них плохо помнили. Именно Наполеон, или, точнее, Революционный крестовый поход, вновь открыл центральный перевал, и здесь, как и во многих других местах, началось возвращение к римским вещам. В то время как армии Империи с их обозом и артиллерией все еще были привязаны к морской дороге из Руссильона, небольшой отряд без пушек прошел по старой римской дороге (которую теперь стали называть «Сомпор»), промаршировал по её безмолвным травам, переходя вброд Арройос, мосты через которые давно рухнули, внезапно появился перед Хакой, занял эту цитадель и продолжил путь к Сарагосе, чтобы там соединиться с основной армией и начать осаду, памятную более всех современных осад героической обороной. Бонапарт воспользовался преимуществом этого прохода. Ему нужна была дорога, по которой могла бы пройти артиллерия. Это была одна из двадцати, которые он так желал через горные хребты Европы и которые едва ли были завершены за целый век; ибо через четыре года после его решения его превосходство было сломлено при Лейпциге и уничтожено при Ватерлоо. Вторая империя продолжила традицию; дорога была проложена на французской стороне перевала, но всемирная власть 1808 года исчезла, и испанский подход был заброшен. Только на днях, в нашем собственном поколении, работа была завершена, и великая улица от Тулузы до Сарагосы прямо через холмы была снова открыта для полной мощи путешествий. И всё же путешествия подвели её. Тем временем появились железные дороги; они последовали по прибрежным дорогам, и главная линия от Мадрида до Парижа извилисто проходила через горы Кастилии и двадцать раз поворачивала в лабиринте баскских долин, между Виторией и Ируном. Сарагоса все еще оставалась в стороне; Арагон все еще оставался отдаленным; новая дорога была пуста под скалами своих великих холмов.