«Старые портреты и современные очерки»

Эта электронная книга была подготовлена Дэвидом Уиджером.

СТАРЫЕ ПОРТРЕТЫ И СОВРЕМЕННЫЕ ОЧЕРКИ

ЛИЧНЫЕ ОЧЕРКИ И ПОСВЯЩЕНИЯ ИСТОРИЧЕСКИЕ СТАТЬИ АВТОР: ДЖОН ГРИНЛИФ УИТТЬЕР CONTENTS

СТАРЫЕ ПОРТРЕТЫ И СОВРЕМЕННЫЕ ОЧЕРКИ. ДЖОН БАНЬЯН, ТОМАС ЭЛЛВУД, ДЖЕЙМС НЕЙЛЕР, ЭНДРЮ МАРВЕЛЛ, ДЖОН РОБЕРТС, СЭМЮЭЛ ХОПКИНС, РИЧАРД БАКСТЕР, УИЛЬЯМ ЛЕГГЕТТ, НАТАНИЭЛЬ ПИБОДИ РОДЖЕРС, РОБЕРТ ДИНСМОР, ПЛАСИДО, ПОЭТ-РАБ. ЛИЧНЫЕ ОЧЕРКИ И ПОСВЯЩЕНИЯ. ПОХОРОНЫ ТОРРИ, ЭДВАРД ЭВЕРЕТТ, ЛЬЮИС ТАППАН, БЕЙЯРД ТЕЙЛОР, УИЛЬЯМ ЭЛЛЕРИ ЧАННИНГ, СМЕРТЬ ПРЕЗИДЕНТА ГАРФИЛДА, ЛИДИЯ МАРИЯ ЧАЙЛД, ОЛИВЕР УЭНДЕЛЛ ХОЛМС, ЛОНГФЕЛЛО, СТАРЫЙ НЬЮБЕРИ, ШКОЛЬНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ, ЭДВИН ПЕРСИ УИППЛ. ИСТОРИЧЕСКИЕ СТАТЬИ. ДЭНИЕЛ О'КОННЕЛЛ, АНГЛИЯ ПРИ ЯКОВЕ II, ПОГРАНИЧНАЯ ВОЙНА 1708 ГОДА, ВЕЛИКИЙ ИПСУИЧСКИЙ ИСПУГ, МАЛЬЧИКИ-ПЛЕННИКИ, ЧЕРНОКОЖИЕ ЛЮДИ В РЕВОЛЮЦИИ И ВОЙНЕ 1812 ГОДА, ШОТЛАНДСКИЕ РЕФОРМАТОРЫ, ПИЛИГРИМЫ ПЛИМУТА, ГУБЕРНАТОР ЭНДИКОТТ, ДЖОН УИНТРОП. СТАРЫЕ ПОРТРЕТЫ И СОВРЕМЕННЫЕ ОЧЕРКИ

Посвящается следующим образом, при первом издании в виде книги: Доктору Г. БЕЙЛИ из «National Era», Вашингтон, округ Колумбия. Эти очерки, многие из которых первоначально появились на страницах газеты под его редакционным руководством, предлагаются в настоящем виде как знак уважения и доверия, оправданных и подтвержденных годами политического и литературного общения, со стороны его друга и соратника, АВТОРА.

ДЖОН БАНЬЯН.

«Хочешь увидеть человека в облаках и услышать, как он говорит с тобой?»

Кто не читал «Путь паломника»? Кто в детстве не следовал за странствующим Христианином на его пути в Небесный Град? Кто по ночам, положив голову на подушку, не рисовал в темноте на стенах образы Тесных Врат и Стрелков, Холма Затруднений, Львов и Великанов, Замка Сомнений и Ярмарки Тщеславия, солнечных Прекрасных гор и Пастухов, Черной реки и чудесной славы за ней; и, наконец, засыпая, не видел во сне эту странную историю, не слышал сладких приветствий сестер в Прекрасном Доме и пения птиц из окна той «верхней горницы, выходящей на восток»? И кто, оглядываясь на светлые моменты своего детства, не благословляет доброго лудильщика из Элстоу?

И кто, перечитав историю Пилигрима в зрелом возрасте и ощутив, как отвес его истины касается самых глубин души, не имеет причин благословить автора за своевременное предостережение или благодатное ободрение? Где тот ученый, поэт, человек вкуса и чувства, который не повторяет вслед за Каупером:

«Даже в закатные дни быстротечной жизни, чти человека, чей Пилигрим указывает путь и направляет шествие души к Богу!»

Мы только что с немалым интересом прочли это простое, но удивительное произведение автобиографического жанра под названием «Духовный рост величайшего из грешников», вышедшее из-под пера автора «Пути паломника». Это летопись путешествия, более страшного, чем путь идеального Пилигрима; «правда, которая страннее вымысла»; мучительное восхождение духа из тьмы отчаяния и богохульства к высоким, чистым высотам Надежды и Веры. Более искренних слов не было написано никогда. Это полное обнажение человеческого сердца, срывание фигового листа, прикрывающего его грех. Голос, звучащий с этих старых страниц, кажется не столько голосом обитателя нашего мира, сколько голосом души на последней торжественной исповеди. Лишенный всяких украшений, простой и прямой, как покаяние и молитва ребенка, когда впервые у его постели встает Призрак Греха, этот стиль принадлежит человеку, мертвому для самоугождения, равнодушному к мнению мира и желающему лишь передать другим, со всей правдивостью и искренностью, урок своих внутренних испытаний, искушений, грехов, слабостей и опасностей; и воздать славу Тому, Кто милосердно провел его через все это и позволил ему, подобно своему Пилигриму, оставить позади Долину Смертной Тени, сети Зачарованной Земли и ужасы Замка Сомнений, и достичь земли Бьюла, где воздух был сладок и приятен, птицы пели, цветы расцветали вокруг него, а Сияющие ходили в блеске недалекого Неба. Во вступительных страницах он говорит: «Я мог бы прибегнуть к стилю более высокому, чем тот, в котором я изложил это, и мог бы украсить все больше, чем здесь сделал; но я не осмелился. Бог не играл, искушая меня; и я не играл, когда погружался, словно в бездонную яму, когда муки ада охватывали меня; поэтому я не могу играть, рассказывая о них, но должен быть прямым и простым, и изложить все так, как оно было».

Эта книга, как и «Путь паломника», была написана в Бедфордской тюрьме и предназначалась прежде всего для утешения и назидания его «детей, которых Бог счел меня достойным породить в вере через мое служение». Во введении он говорит им, что, хотя он и взят от них и связан, «застряв, так сказать, между зубами львов пустыни», он снова, как и прежде, с вершин Шемира и Ермона, а теперь из львиного рва и горы леопардов, будет заботиться о них с отцовской любовью и желанием их вечного благополучия. «Если, — говорил он, — вы согрешили против света; если вы искушаемы богохульствовать; если вы утопаете в отчаянии; если вы думаете, что Бог воюет против вас; или если Небо скрыто от ваших глаз, помните, что так было и с вашим отцом. Но Господь избавил меня от всего этого».

Он не приводит дат; он едва дает намеки на места своего пребывания; о человеке, о том, как он работал, ел, пил и ночевал, о его соседях и современниках, обо всем, что он видел и слышал в окружающем мире, мы находим лишь случайные проблески в его повествовании. Он рассказывает только историю своей внутренней жизни. Что значили время и место для того, кто всегда трепетал от осознания своей бессмертной природы и вокруг кого попеременно сгущались тени ада и сияли небесные лучи? Мы действительно узнаем из его записей, что он не был праздным наблюдателем во время великой борьбы Англии за свободу, но в молодые годы был солдатом Парламента, среди молящихся воинов и поющих псалмы пикинеров, тех «Великодушных» и «Стойких», которых он обессмертил в своей аллегории; но единственное упоминание, которое он делает об этой части своего опыта, служит лишь иллюстрацией благости Божьей, хранившей его в моменты опасности.

Он родился в Элстоу, в Бедфордшире, в 1628 году; и, говоря его собственными словами, «дом его отца был того сословия, которое является самым низким и презираемым из всех семейств страны». Его отец был лудильщиком, и сын последовал тому же ремеслу, что неизбежно привело его к общению с самыми низшими и развращенными слоями английского общества. О том, как оценивали лудильщика и его занятие в XVII веке, можно узнать из причудливого и юмористического описания сэра Томаса Овербери. «Лудильщик, — говорит он, — это странник, ибо у него нет постоянного места жительства; он кажется благочестивым, ибо его жизнь — постоянное паломничество, и иногда, в смирении, он ходит босиком, делая из нужды добродетель; он щеголь, ибо носит все свое богатство на спине; или философ, ибо несет все свое имущество с собой. Он всегда готов запеть, и его молоток, отбивая такт, доказывает, что он был первым основателем литавр; там, где лучшее эль, там его музыка больше всего опирается на капризы. Спутник его путешествий — какая-нибудь грязная, загорелая баба, которая после ужасного закона отреклась от цыганства и стала разносчицей. Так марширует он по всей Англии со своим скарбом; его манеры безупречны, ибо он всегда что-то чинит. Он верно соблюдает законы, а потому лучше украдет, чем будет просить милостыню. Он такой ярый враг праздности, что, заделывая одну дыру, скорее сделает три, лишь бы не остаться без работы; а закончив, он выбрасывает сумку со своими грехами за спину. Его язык очень бойкий, что вместе с жаргоном доказывает, что он лингвист. Его принимают везде, но дальше порога он не заходит, чтобы избежать подозрений. В заключение: если он избежит Тайберна и Банбери, то умрет нищим».

Поистине, юность Джона Баньяна была плохим началом для благочестивой жизни. Как и следовало ожидать, он был диким, безрассудным, сквернословящим мальчишкой, каким, несомненно, был и его отец. «Моим наслаждением, — говорит он, — было быть пленником Дьявола. У меня было мало равных как в проклятиях и ругательствах, так и во лжи и богохульстве». И все же в своем невежестве и тьме его мощное воображение рано придало ужас упрекам совести. Он был напуган еще в детстве снами об аде и видениями дьяволов. Мучимый страхом перед вечным огнем и злобными демонами, которые раздували его в краях отчаяния, он говорит, что часто желал либо того, чтобы ада не существовало, либо того, чтобы он сам родился дьяволом, чтобы быть мучителем, а не одним из мучимых.

В раннем возрасте он, по-видимому, женился. Его жена была так же бедна, как и он сам, ибо он говорит нам, что у них не было даже блюда или ложки на двоих; но она принесла с собой две книги на религиозные темы, чтение которых, по-видимому, оказало немалое влияние на его ум. Он регулярно ходил в церковь, обожал священника и все, что относилось к его сану, будучи, как он говорит, «переполнен суевериями». Однажды была прочитана проповедь против нарушения субботы играми или трудом, которая в тот момент поразила его как предназначенная специально для него; но к тому времени, как он закончил обед, он был готов «вытряхнуть ее из головы и вернуться к своим играм и забавам».

«Но в тот же день, — продолжает он, — когда я был в разгаре игры в мяч и, ударив по нему один раз от лунки, как раз собирался ударить во второй раз, голос внезапно пронзил мою душу с Небес, сказав: "Оставишь ли ты свои грехи и пойдешь на небо, или сохранишь свои грехи и пойдешь в ад?" При этом я пришел в крайнее замешательство; поэтому, оставив мяч на земле, я посмотрел на Небо, и мне показалось, что я очами своего разумения увидел Господа Иисуса, смотрящего на меня с большим неудовольствием, и как будто Он сурово грозил мне каким-то тяжким наказанием за эти и другие нечестивые дела».

«Не успел я так помыслить, как внезапно этот вывод закрепился в моем духе (ибо прежний намек снова поставил мои грехи перед моим лицом), что я был великим и тяжким грешником и что теперь мне слишком поздно искать Неба; ибо Христос не простит меня и не помилует мои прегрешения. Затем, пока я думал об этом и боялся, как бы это не оказалось правдой, я почувствовал, как мое сердце погружается в отчаяние, заключив, что уже слишком поздно; и поэтому я решил в своем уме продолжать грешить; ибо, думал я, если дело обстоит так, то мое состояние, безусловно, жалко; жалко, если я оставлю свои грехи, и не менее жалко, если я буду следовать им; я могу только быть проклятым; а если уж суждено быть таковым, то лучше быть проклятым за многие грехи, чем за немногие».

Читатель «Пути паломника» не может не вспомнить здесь злые внушения Великана Христианину в темнице Замка Сомнений.

«Я отчаянно вернулся к своей забаве, — говорит он, — и хорошо помню, что вскоре этот вид отчаяния так овладел моей душой, что я был убежден, что никогда не смогу достичь иного утешения, кроме того, что получу в грехе; ибо Небо было уже потеряно, так что о нем я не должен был думать; поэтому я нашел в себе огромное желание сполна насладиться грехом, чтобы вкусить его сладость; и я спешил, как мог, наполнить свое чрево его деликатесами, чтобы не умереть раньше, чем исполню свои желания; ибо этого я очень боялся. В этих вещах, свидетельствую перед Богом, я не лгу и не выдумываю этот род речи; это были действительно, сильно и от всего сердца мои желания; добрый Господь, чье милосердие непостижимо, прости мои прегрешения».

Однажды, стоя на улице и сквернословя, он встретил упрек, который поразил его. Женщина из дома, перед которым стоял нечестивый молодой лудильщик, сама, как он замечает, «очень распущенная, нечестивая тварь», заявила, что его ужасная брань заставляет ее дрожать; что он самый нечестивый малый в ругательствах, которого она когда-либо слышала, и способен испортить всю молодежь города, которая попадает в его компанию. Пораженный этим совершенно неожиданным упреком, он сразу же оставил привычку сквернословить; хотя ранее, как он говорит нам, «он не знал, как говорить, не вставив ругательство до и после».

Добрая слава, которую он приобрел благодаря этой перемене, стала теперь для него искушением. «Мои соседи, — говорит он, — были поражены моим великим обращением от чудовищного нечестия к чему-то похожему на моральную жизнь и трезвый образ жизни. Теперь, следовательно, они начали хвалить, превозносить и хорошо отзываться обо мне, как в лицо, так и за спиной. Теперь я, как они говорили, стал благочестивым; теперь я стал по-настоящему честным человеком. Но о! когда я понял, что таковы были их слова и мнения обо мне, это доставило мне огромное удовольствие; ибо, хотя до сих пор я был лишь жалким разрисованным лицемером, я любил, чтобы обо мне говорили как о человеке, который был поистине благочестив. Я гордился своим благочестием и, действительно, все, что я делал, я делал либо для того, чтобы быть увиденным людьми, либо чтобы они хорошо отзывались обо мне; и так я продолжал около года или более».

Тирания его воображения в этот период видна в следующем рассказе о том, как он отказался от одной из своих любимых забав.

«Теперь вы должны знать, что до этого я находил большое удовольствие в звоне колоколов, но моя совесть начала становиться чувствительной, и я подумал, что такая практика — лишь суета, и поэтому заставил себя оставить ее; однако мой ум тянулся к этому; поэтому я ходил к церкви и смотрел, хотя не осмеливался звонить; но я подумал, что это тоже не подобает религии; все же я заставлял себя и продолжал смотреть. Но вскоре после этого я начал думать: "А что, если один из колоколов упадет?" Тогда я решил стоять под главной балкой, которая лежала поперек колокольни, от стены до стены, думая, что здесь я могу стоять уверенно; но потом я снова подумал: если колокол упадет с размаху, он может сначала удариться о стену, а затем, отскочив в меня, может убить меня, несмотря на эту балку. Это заставило меня встать в дверях колокольни; и теперь, подумал я, я в достаточной безопасности; ибо если колокол тогда упадет, я могу выскользнуть за эти толстые стены и таким образом спастись, несмотря ни на что».

«Так после этого я все же ходил смотреть, как они звонят, но не заходил дальше дверей колокольни. Но потом мне пришло в голову: "А что, если сама колокольня упадет?" И эта мысль (она могла, насколько я знаю, возникнуть, когда я стоял и смотрел) постоянно так потрясала мой ум, что я не осмеливался больше стоять у дверей колокольни, но был вынужден бежать, боясь, что колокольня упадет мне на голову».

Примерно в это время, бродя по Бедфорду в поисках работы, он случайно увидел трех или четырех бедных старух, сидевших у двери в лучах вечернего солнца, и, подойдя к ним, услышал, как они беседуют о делах Божьих; о Его работе в их сердцах; об их природной испорченности; об искушениях Врага; и о радости веры и мире примирения. Слова пожилых женщин нашли отклик в душе слушателя. «Он почувствовал, как его сердце дрогнуло», говоря его собственными словами; он увидел, что ему не хватает истинных признаков христианина. Теперь он оставил компанию нечестивых и распутных и искал общества бедняка, который имел репутацию благочестивого, но, к его огорчению, нашел его «дьявольским фанатиком, преданным всякого рода нечистоте; он смеялся над всеми увещеваниями к трезвости и отрицал, что есть Бог, ангел или дух».

«И не только этот человек был для меня искушением, — продолжает он, — но, поскольку мое ремесло требовало поездок по стране, я случайно попадал в компанию нескольких людей, которые, хотя и были строги в религии ранее, теперь также были увлечены этими фанатиками. Они также говорили со мной о своих путях и осуждали меня как законника и невежду; притворяясь, что только они достигли совершенства, что они могут делать все, что хотят, и не грешить. О! эти искушения были подходящими для моей плоти, так как я был еще молодым человеком, а моя природа была в самом расцвете; но Бог, который, как я надеюсь, предназначил меня для лучшего, хранил меня в страхе Своего имени и не позволил мне принять такие проклятые принципы».

В это время он был сильно обеспокоен тем, чтобы выяснить, есть ли у него та вера, о которой говорили Писания. Путешествуя однажды из Элстоу в Бедфорд после недавнего дождя, оставившего лужи воды на тропинке, он почувствовал сильное желание решить этот вопрос, приказав лужам высохнуть, а сухим местам стать лужами. Зайдя под изгородь, чтобы помолиться о способности совершить чудо, он был поражен мыслью, что если он потерпит неудачу, то действительно узнает, что он отверженный, и предастся отчаянию. Он не осмелился предпринять этот эксперимент и пошел своей дорогой, используя свой выразительный язык, «бросаемый туда и сюда между Дьяволом и собственным невежеством».

Вскоре после этого у него было одно из тех видений, которые предвосхитили чудесный сон его «Пути паломника». Он видел святых людей Бедфорда на солнечной стороне высокой горы, освежающихся в приятном воздухе и солнечном свете, в то время как он дрожал от холода и тьмы среди снегов и никогда не тающих льдов, подобно жертвам скандинавского ада. Стена окружала гору, отделяя его от блаженных, с одним небольшим проемом или дверным проемом, через который с большим трудом и усилием он наконец смог пробиться к солнечному свету и сесть со святыми в его свете и тепле.

Но теперь его постигла новая беда. Подобно метафизическим духам Мильтона, которые сидели в стороне,

«И рассуждали о предвидении, воле и судьбе», он столкнулся с одним из тех великих вопросов, которые всегда смущали и ставили в тупик человеческое познание и о которых было много написано без особого толка. Он был измучен тревогой, желая узнать, согласно Вестминстерской формуле, избран ли он к спасению или к проклятию. Его старый противник терзал его душу злыми внушениями и даже цитировал Писание, чтобы подкрепить их. «Может быть, ты не избран», — говорил Искуситель; и бедный лудильщик считал это предположение слишком вероятным. «Почему тогда, — говорил Сатана, — тебе лучше бросить все и больше не стараться; ибо если, действительно, ты не избран и не выбран Богом, нет надежды на твое спасение; ибо это зависит не от желающего и не от бегущего, но от Бога, Который милует». Наконец, когда, как он говорит, он был готов испустить дух всех своих надежд, этот отрывок с тяжестью лег на его дух: «Посмотрите на древние поколения и увидьте; кто когда-либо уповал на Бога и был посрамлен?» Утешенный этими словами, он открыл свою Библию, чтобы найти их, но самые усердные поиски и расспросы соседей не смогли их обнаружить. Наконец его взгляд упал на них в апокрифической книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова. Это, говорит он, сначала несколько усомнило его, так как книга не была канонической; но в конце концов он набрался мужества и утешения от этого отрывка. «Я благословляю Бога, — говорит он, — за это слово; оно было хорошо для меня. Это слово до сих пор часто сияет перед моим лицом».

Долгая и утомительная борьба была теперь перед ним. «Я не могу, — говорит он, — выразить, с какими томлениями и вздохами моей души я взывал ко Христу, чтобы Он призвал меня. Золото! Если бы это можно было получить за золото, что бы я отдал за это. Если бы у меня был целый мир, он весь ушел бы десять тысяч раз за то, чтобы моя душа могла быть в обращенном состоянии. Как прекрасен теперь был каждый в моих глазах, кого я считал обращенным мужчиной или женщиной. Они сияли, они ходили как люди, которые несли на себе широкую печать Небес».

С какой силой и интенсивностью языка он изображает в следующем отрывке реальность и серьезность своего мучительного опыта:

«Пока я был так мучим страхами собственного проклятия, были две вещи, которые заставляли меня удивляться: одна была, когда я видел старых людей, гоняющихся за вещами этой жизни, как будто они должны жить здесь вечно; другая была, когда я находил верующих, сильно огорченными и подавленными, когда они встречались с внешними потерями; как мужа, жены или ребенка. Господи, думал я, какое стремление к плотским вещам у одних, и какое горе у других из-за их потери! Если они так трудятся и проливают столько слез из-за вещей этой настоящей жизни, как же я должен быть оплакиваем, жалим и молимся за меня! Моя душа умирает, моя душа проклинается. Если бы моя душа была в хорошем состоянии, и если бы я был уверен в этом, ах! как богат я бы считал себя, хотя бы благословлен был только хлебом и водой! Я считал бы это лишь малыми скорбями и переносил бы их как легкое бремя. "Дух сокрушенный кто может перенести!"»

Он с завистью смотрел, бродя по стране, на птиц на деревьях, зайцев в заповедниках и рыб в ручьях. Они были счастливы в своем коротком существовании, и их смерть была лишь сном. Он чувствовал себя отчужденным от Бога, диссонансом в гармонии вселенной. Сами грачи, порхавшие вокруг старого церковного шпиля, казались более достойными любви и заботы Творца, чем он сам. Видение адского огня, подобное тому проблеску ада, который был открыт Христианину Пастухами, постоянно было перед ним, с его «рокочущим шумом, криком мучимых и запахом серы». Куда бы он ни шел, его жар обжигал его, и его страшный звук был в его ушах. Его яркое, но встревоженное воображение придавало новые ужасы тем страшным образам, с помощью которых священные писатели передавали идею будущего возмездия восточному уму. Мир Горя Баньяна, если ему и не хватало колоссальной архитектуры и торжественной необъятности Пандемониума Мильтона, был более четко определен; его агонии были в пределах человеческого понимания; его жертвами были мужчины и женщины с тем же острым чувством телесного страдания, которое они имели в жизни; и которым, говоря его собственным ужасным описанием, приходилось «сражаться со всем отвратительным разнообразием ада; неугасимым огнем, озером удушающей серы, вечными цепями, тьмой, более черной, чем ночь, вечным грызением червя, видом дьяволов и воплями и криками проклятых».

Его ум в этот период был, очевидно, в некоторой степени выведен из равновесия. Он был обеспокоен странными, злыми мыслями, смущен сомнениями и богохульными внушениями, которые он мог объяснить только тем, что был одержим Дьяволом. Ему хотелось проклинать и ругаться, и приходилось хлопать руками по рту, чтобы предотвратить это. В молитве он чувствовал, как он полагал, Сатану позади себя, дергающего его за одежду и говорящего ему закончить и прекратить; внушая, что ему лучше молиться ему, и вызывая перед его мысленным взором фигуры быка, дерева или какого-то другого объекта вместо ужасной идеи Бога.

Здесь он отмечает как причину для благодарности, что даже в этом темном и облачном состоянии он был способен увидеть, что «мерзкие и отвратительные вещи, разжигаемые квакерами», являются заблуждениями. Постепенно тень, в которой он так долго

«Ходил под широким сиянием дня, омраченный человек»,

прошла от него, и на время ему было даровано «свидетельство его спасения с Небес, со многими золотыми печатями, висящими перед его взором». Но вскоре другие искушения напали на него. Странное внушение преследовало его: продать или расстаться со своим Спасителем. Его собственный отчет об этой галлюцинации слишком болезненно ярок, чтобы вызвать иное чувство, кроме сочувствия и печали.

«Я не мог ни есть свою пищу, ни наклониться за булавкой, ни разрубить палку, ни бросить взгляд на то или другое, как все равно приходило искушение: Продай Христа за это, или продай Христа за то; продай Его, продай Его».

«Иногда это проносилось в моих мыслях не менее ста раз подряд: Продай Его, продай Его; против чего, я могу сказать, целыми часами я был вынужден стоять, постоянно опираясь и заставляя свой дух сопротивляться этому, чтобы случайно, прежде чем я осознаю, в моем сердце не возникла какая-то злая мысль, которая могла бы согласиться на это; и иногда искуситель заставлял меня поверить, что я согласился на это; но тогда я был как на дыбе, целыми днями подряд».

«Это искушение приводило меня в такой ужас, что я боялся, как бы я иногда, говорю, не согласился на это и не был побежден этим, что самой силой моего ума мое тело приходило в действие или движение, путем толкания или отталкивания руками или локтями; постоянно отвечая, так быстро, как говорил разрушитель: Продай Его, я не буду, я не буду, я не буду; нет, не за тысячи, тысячи, тысячи миров; так рассуждая, чтобы не оценить Его слишком низко, пока я едва знал, где я, или как снова прийти в себя».

«Но если коротко: однажды утром, когда я лежал в постели, я был, как и в другое время, яростно атакован этим искушением продать и расстаться со Христом; злая мысль все бегала в моем уме: Продай Его, продай Его, продай Его, продай Его, продай Его, так быстро, как человек мог говорить; против чего, также в моем уме, как и в другое время, я отвечал: Нет, нет, не за тысячи, тысячи, тысячи, по крайней мере двадцать раз подряд; но наконец, после многих усилий, я почувствовал, как эта мысль прошла через мое сердце: Пусть идет, если хочет; и я также подумал, что почувствовал, как мое сердце свободно согласилось на это. О, усердие Сатаны! О, отчаянность человеческого сердца!»

«Теперь битва была выиграна, и я упал, как птица, подстреленная с верхушки дерева, в великую вину и страшное отчаяние. Встав так с постели, я побрел в поле; но Бог знает, с таким тяжелым сердцем, какое, я думаю, мог бы нести смертный человек; где в течение двух часов я был как человек, лишенный жизни; и, как теперь, вне всякого спасения, и обреченный на вечное наказание».

«И притом, что Писание овладело моей душой: "Чтобы не было между вами какого блудника, или нечестивца, который бы, как Исав, за одну снедь отказался от своего первородства; ибо вы знаете, что после того он, желая наследовать благословение, был отвержен; ибо не нашел места для покаяния, хотя и искал его со слезами"».

Два с половиной года, как он сообщает нам, это страшное писание звучало в его ушах, как погребальный звон потерянной души. Он верил, что совершил непростительный грех. Его душевная мука соединилась с телесной болезнью и страданиями. Его нервная система была страшно расстроена; его конечности дрожали; и он полагал, что эта видимая дрожь и возбуждение — знак Каина. Мучимый болью и тягостными ощущениями в груди, он начал бояться, что его грудная кость расколется и он погибнет, как Иуда Искариот. Он боялся, что черепица с домов упадет на него, когда он будет идти по улицам. Он был как его собственный Человек в Клетке в Доме Толкователя, отрезанный от обетований и ожидающий верного суда. «Мне казалось, — говорит он, — что само солнце, сияющее на небесах, скупится давать мне свет». И все же страшные слова: «Он не нашел места для покаяния, хотя и искал его со слезами», звучали в глубине его души. Они были, говорит он, как медные кандалы на его ногах, и их постоянный лязг следовал за ним месяцами. Считая себя избранным и предопределенным к проклятию, он думал, что все работает ему во вред и на вечную погибель, в то время как все работает к лучшему и на благо избранным и призванным Богом к спасению. Бог и вся Его вселенная, думал он, сговорились против него; зеленая земля, яркие воды, само небо были исписаны Его невозвратным проклятием.

Хорошо было сказано современником Баньяна, превосходным Кадвортом, в его красноречивой проповеди перед Долгим парламентом, что «Нам нигде не заповедано проникать в тайны Божьи, но здравый совет, данный нам, таков: "Делайте свое призвание и избрание твердыми". У нас нет полномочий из Писания заглядывать в скрытые свитки вечности, чтобы вычитывать свои имена среди звезд». «Должны ли мы сказать, что Бог иногда, чтобы проявить Свое неконтролируемое владычество, находит удовольствие в том, чтобы погружать несчастные души в адскую ночь и вечную тьму? Что же тогда мы сделаем из Бога всего мира? Ничем иным, как жестокой и страшной Эринией, с завитыми огненными змеями вокруг головы и горящими факелами в руке; так управляющей миром! Конечно, это заставит нас либо тайно думать, что в мире нет Бога, если Он должен быть таким, либо желать от всего сердца, чтобы Его не было». Так бывало временами и с Баньяном. В это время отчаяния он был искушаем поверить, что нет воскресения и нет суда.

Однажды, говорит он нам, внезапный шум, как от ветра или крыльев ангелов, донесся до него через окно, удивительно сладкий и приятный; и это было так, как если бы голос говорил ему с небес слова ободрения и надежды, которые, говоря его языком, повелели на время «тишину в его сердце всем тем бурным мыслям, которые имели обыкновение, подобно бесхозным адским псам, рычать, реветь и производить отвратительный шум внутри него». Примерно в это время также вспомнились некоторые утешительные отрывки из Писания; но он замечает, что всякий раз, когда он стремился применить их к своему случаю, Сатана бросал ему в лицо проклятие Исава и вырывал доброе слово из его уст. Благословенное обетование «Приходящего ко Мне не изгоню вон» было главным инструментом в восстановлении его утраченного мира. Он говорит о нем: «Если когда-либо Сатана и я боролись за какое-либо слово Божье во всей моей жизни, то это было за это доброе слово Христа; он на одном конце, а я на другом. О, какую работу мы проделали! Именно за это у Иоанна, говорю я, мы так тянули и боролись; он тянул, и я тянул, но, слава Богу! я победил его; я получил сладость от этого. О, много раз мое сердце боролось с Сатаной за эту благословенную шестую главу Иоанна!» Кто не вспоминает здесь борьбу между Христианином и Аполлионом в долине!

Это был не вымышленный очерк; это было повествование о собственной борьбе автора с Духом Зла. Подобно своему идеальному Христианину, он «победил через Того, Кто возлюбил его». Любовь совершила победу; Писание Прощения победило Писание Ненависти.

Впоследствии он никогда не впадал в то состояние религиозной меланхолии, из которого так трудно выбрался. Он говорит о своем избавлении как о пробуждении от тревожного сна. Его болезненный опыт не пропал для него даром; ибо он навсегда дал ему нежное сочувствие к слабым, грешным, невежественным и унывающим. В некоторой мере он был «тронут чувством их немощей». Он мог сопереживать тем, кто в узах греха и отчаяния, как связанный вместе с ними. Отсюда его сила как проповедника; отсюда удивительная адаптация его великой аллегории ко всему разнообразию духовных состояний. Подобно Боязливому, он пролежал месяц в Топи Уныния и играл, подобно ему, долгий меланхоличный бас духовной тяжести. Вместе со Слабоумным он попал в руки Убивающего-добро, из рода Людоедов, и ковылял по своему трудному пути на костылях Готового-остановиться. Кто лучше него мог описать состояние Уныния и его дочери Много-боязни в темнице Замка Сомнений? Разве он сам не попал среди воров, подобно Маловерию?

Его рассказ о вступлении в торжественные обязанности проповедника Евангелия одновременно любопытен и поучителен. Он честен с самим собой, обнажая все свои различные настроения, слабости, сомнения и искушения. «Я проповедовал, — говорит он, — то, что чувствовал; ибо ужасы закона и вина прегрешения тяжко лежали на моей совести. Я был как человек, посланный к ним из мертвых. Я шел, сам в цепях, чтобы проповедовать им в цепях; и нес в своей совести тот огонь, от которого убеждал их остерегаться». Временами, когда он вставал проповедовать, богохульства и злые сомнения врывались в его ум, и он чувствовал сильное желание произнести их вслух перед своей паствой; а в другое время, когда он собирался применить к грешнику какой-то испытующий и страшный текст Писания, он был искушаем удержать его на том основании, что он осуждает и его самого; но, сопротивляясь внушению Искусителя, используя свое собственное сравнение, он склонился, как Самсон, чтобы осудить грех, где бы он его ни находил, хотя тем самым навлекал на себя вину и осуждение, предпочитая умереть с Филистимлянами, чем отречься от истины.

Предвидя последствия того, что он подвергнет себя действию уголовных законов, проводя тайные собрания и проповедуя, он был глубоко опечален мыслью о страданиях и нужде, которым могут подвергнуться его жена и дети из-за его смерти или тюремного заключения. Ничто не может быть более трогательным, чем его простые и искренние слова по этому поводу. Они показывают, какими теплыми и глубокими были его человеческие привязанности и какое нежное и любящее сердце он положил в жертву на алтарь долга.

«Я обнаружил, что я человек, окруженный немощами; расставание с моей женой и бедными детьми часто было для меня здесь как отрывание плоти от костей; а также это приводило мне на ум многие лишения, несчастья и нужды, с которыми могла встретиться моя бедная семья, если бы я был взят от них, особенно мой бедный слепой ребенок, который лежал ближе к моему сердцу, чем все остальное. О, мысли о лишениях, которые, как я думал, могла перенести моя бедная слепая, разрывали мое сердце на части».

«Бедное дитя! думал я, какая печаль ждет тебя в этом мире! ты должна быть бита, должна просить милостыню, терпеть голод, холод, наготу и тысячу бедствий, хотя я сейчас не могу вынести, чтобы ветер дул на тебя. Но все же, думал я, я должен доверить вас всех Богу, хотя это доходит до живого — оставить вас: о! я видел, что я как человек, который разрушает свой дом на головы своей жены и детей; однако я думал о тех "двух дойных коровах, которые должны были нести ковчег Божий в другую страну и оставить своих телят позади"».

«Но то, что помогло мне в этом искушении, были различные соображения: первое было соображение о тех двух Писаниях: "Оставь своих сирот, Я сохраню их в живых; и пусть твои вдовы уповают на Меня"; и снова: "Господь сказал: истинно, с твоим остатком будет хорошо; истинно, Я заставлю врага хорошо обращаться с ними во время зла"».

Он был арестован в 1660 году по обвинению в «дьявольском и пагубном воздержании от церкви» и в том, что он «обычный устроитель тайных собраний». На квартальных сессиях, где его суд, по-видимому, проводился несколько похоже на суд над Верным на Ярмарке Тщеславия, он был приговорен к вечному изгнанию. Этот приговор, однако, никогда не был исполнен, но он был отправлен обратно в Бедфордскую тюрьму, где пробыл в заключении двенадцать лет.

Здесь, отрезанный от мира, не имея других книг, кроме Библии и «Книги мучеников» Фокса, он написал то великое произведение, которое достигло более широкой и прочной популярности, чем любая другая книга на английском языке. Она одинаково любима и в детской, и в кабинете. Многие опытные христиане считают ее второй после Библии; даже неверующий не позволил бы ей добровольно умереть. Люди всех сект читают ее с удовольствием как в основном правдивое изображение христианского паломничества, не соглашаясь, конечно, со всеми доктринами, которые автор вкладывает в уста своего воинствующего проповедника Великодушного, или которые могут быть выведены из некоторых других частей его аллегории. Воспоминание о его страшных страданиях из-за неправильного понимания одного текста Писания, касающегося вопроса избрания, мы можем предположить, придало более мягкий тон теологии его Пилигрима, чем это было вполне совместимо с кальвинизмом XVII века. «Религия, — говорит Маколей, — едва ли когда-либо носила форму столь спокойную и успокаивающую, как в аллегории Баньяна». Сочиняя ее, он, кажется, никогда не упускал из виду тот факт, что в его борьбе не на жизнь, а на смерть с Сатаной за благословенное обетование, записанное Апостолом Любви, противник обычно оказывался на женевской стороне аргумента. Мало кто из близоруких гонителей Баньяна мечтал, когда они закрыли перед ним дверь Бедфордской тюрьмы, что Бог обратит их жалкую злобу и зависть к Своей собственной славе и всемирной известности их жертвы. В одиночестве своей тюрьмы идеальные формы красоты и возвышенности, которые долгое время смутно порхали перед ним, подобно видению Теманита, обрели форму и окраску; и он был наделен силой привести их в порядок и расположить в гармоничные группы. Его мощное воображение, больше не терзающее само себя, но под руководством разума и благодати, расширило его узкую камеру в огромный театр, освещенный для демонстрации своих чудес. К этой творческой способности его ума можно было бы уместно применить слова, которые Джордж Уизер, соузник, адресовал своей Музе:

«Тусклое одиночество, черная тень, которую создали эти висящие своды, грубые порталы, которые дают свет скорее ужасу, чем восторгу; эта моя камера пренебрежения, обнесенная стенами неуважения, — от всего этого и этого тусклого воздуха, подходящего объекта для отчаяния, она научила меня своей силой извлекать утешение и восторг».

Эта его каменная камера была для него как скала Падан-Арама для странствующего Патриарха. Он видел ангелов, восходящих и нисходящих. Прекрасный Дом встал перед ним, и его святое сестричество приветствовало его. Он смотрел, вместе со своим Пилигримом, из Горницы Мира. Долина Уничижения лежала перед его взором, и он слышал «любопытную, мелодичную ноту деревенских птиц, которые поют весь день напролет весной, когда появляются цветы, и солнце светит тепло, и делают леса, рощи и уединенные места радостными». Бок о бок с доброй Христианой и любящей Милостью он шествовал через зеленую и низменную долину, «плодородную, как любая, над которой летает ворона», через «луга, прекрасные лилиями»; песня бедного, но свежего лицом мальчика-пастуха, который жил веселой жизнью и носил траву анютины глазки на груди, звучала через его камеру:

«Тот, кто внизу, не должен бояться падения; Тот, кто низок, не должен бояться гордости».

Широкая и приятная «река Воды Жизни» мирно текла перед ним, окаймленная «с обеих сторон зелеными деревьями, со всякого рода плодами» и листьями для исцеления, с «лугами, украшенными лилиями, и зелеными круглый год»; он видел Прекрасные горы, славные солнечным светом, обвешанные садами, фруктовыми садами и виноградниками; и за всем этим — землю Бьюла, с ее вечным солнцем, пением птиц, музыкой фонтанов, пурпурными гроздьями винограда и рощами, через которые ходили Сияющие, серебрянокрылые и прекрасные.

Что значили решетки, засовы и тюремные стены для того, чьи глаза были помазаны видеть, а уши открыты слышать славу и ликование Града Божьего, когда пилигримы были ведомы к его золотым вратам от черной и горькой реки, с трубными звуками, преображенными арфистами с их золотыми коронами, сладкими голосами ангелов, приветственным звоном колоколов в святом городе и песнями искупленных? Читая заключительные страницы первой части «Пути паломника», мы чувствуем, как будто таинственная слава Блаженного Видения открывается перед нами. Мы ослеплены избытком света. Мы очарованы мощной мелодией; подавлены великим гимном ликующих духов. Это может быть адекватно описано только словами Мильтона в отношении Апокалипсиса как «семикратный хор аллилуйя и арфовых симфоний».

Мало кто из современных читателей Баньяна видит в нем одного из тех отважных старых английских исповедников, чья стойкость и твердость в перенесении гонений привели в замешательство, а в конечном итоге и сокрушили тиранию государственной церкви в правление Карла II. То, что Мильтон, Пенн и Локк писали в защиту свободы, Баньян воплотил в своей жизни и действиях. Он не шел ни на какие уступки мирским чинам. Распутных лордов и надменных епископов он ставил ниже, чем самых смиренных и бедных из своих последователей в Бедфорде. Когда его впервые арестовали и бросили в тюрьму, он полагал, что ему предстоит принять смерть за верное свидетельство истине; и его величайшим страхом было то, что он не встретит свою судьбу с должной твердостью и тем самым обесчестит дело своего Господа. И когда его окутывали темные тучи, и он тщетно искал достаточного подтверждения того, что в случае смерти с ним все будет хорошо, он укреплял свою душу размышлением о том, что, поскольку он страдает за слово и путь Божий, он обязан не отступить от них ни на йоту. «Я прыгну, — говорит он, — с лестницы с завязанными глазами в вечность, утону или выплыву, придет небо или ад. Господь Иисус, если Ты хочешь поймать меня — лови; если нет, я рискну во имя Твое!»

Английская революция XVII века, хотя и смирила ложную и гнетущую аристократию чинов и титулов, была щедра на проявление подлинного благородства ума и сердца. Ее история озарена следами людей, чьи имена до сих пор волнуют сердца свободных людей во всем мире, подобно трубному гласу. Что бы мы ни говорили о ее фанатизме, как бы мы ни смеялись над ее чрезмерным наслаждением новообретенной религиозной и гражданской свободой, кто теперь осмелится отрицать, что это был золотой век Англии? Кто, ценящий свободу выше рабства, будет теперь сочувствовать крикам и сетованиям тех, кто был заинтересован в сохранении старого порядка вещей, против распространения сект и расколов, но кто в то же время, как проницательно намекает Мильтон, больше боялся разрыва своих понтификальных рукавов, чем разрыва Церкви? Кто теперь станет насмехаться над пуританством, имея перед глазами «Ареопагитику»? Кто станет глумиться над квакерством, читая «Дневник» Джорджа Фокса? Кто присоединится к развратным лордикам и тупоумным прелатам в осмеянии анабаптистских уравнителей и погруженцев, поднявшись после чтения «Пути паломника»? «В те дни были исполины». И в первых рядах среди этого сонма свободолюбивых и богобоязненных мужей,

«Оклеветанные кальвинисты времен Карла, что сражались и победили в священной битве за Свободу»,

стоит герой нашего очерка, эльстоуский лудильщик. О его высоких заслугах как писателя больше не возникает вопросов. «Эдинбургское обозрение» выразило общее мнение литературного мира, заявив, что двумя великими творческими умами XVII века были те, кто создал «Потерянный рай» и «Путь паломника».

ТОМАС ЭЛЛВУД.

Благословенны автобиографии! Дайте нам подлинные зарубки Робинзона Крузо на его палке, несомненные записи жизни, давно поглощенной черной тьмой, начертанные рукой, прах которой стал неразличим. Самый глупый эгоист, когда-либо записывавший свои повседневные переживания, надежды и страхи, жалкие планы и тщетные стремления к счастью, говорящий с нами из Прошлого и тем самым дающий нам понять, что оно было столь же реальным, как наше Настоящее, является в некотором роде нашим благодетелем и требует нашего внимания, вопреки своей глупости. Мы благодарны за само тщеславие, побудившее его запечатать свои скудные записи и бросить их в великое море Времени, чтобы будущие мореплаватели могли их подобрать. Мы с глубочайшим интересом отмечаем, что и в нем совершилось то чудо сознательного бытия, воспроизведение которого в нас самих внушает нам трепет и недоумение. У него тоже была мать; он ненавидел и любил; свет давно погасших очагов озарял его; он шел под солнцем по праху тех, кто ушел до него, точно так же, как мы сейчас идем по его праху. Эти записи о нем остаются как следы давно угасшей жизни — не просто животного организма, а существа, подобного нам, позволяя нам, изучая их иероглифическое значение, расшифровать и ясно увидеть тайну существования столетий назад. Умершие поколения оживают в этих старых автобиографиях. Случайно, непреднамеренно, но самым простым и естественным образом они знакомят нас со всеми явлениями жизни минувших эпох. Мы вступаем в контакт с реальными людьми из плоти и крови, а не с призрачными контурными фигурами, которые выдаются за таковых в том, что называется Историей. Роговой фонарь биографа, с помощью которого он с мучительной тщательностью изо дня в день записывал свои выходы и приходы, делая видимыми для нас свои жалкие нужды, труды, испытания и терзания желудка и совести, порой проливает яркий, ясный свет на современную ему деятельность; то, что казалось прежде полусказочным, предстает в отчетливых и полных пропорциях; мы смотрим на государственных деятелей, философов и поэтов глазами тех, кто жил, возможно, их ближайшими соседями, продавал им пиво, баранину и домашнюю утварь, имел доступ к их кухням и замечал фасон их париков и цвет их бриджей. Без такого света вся история была бы почти столь же непонятной и нереальной, как смутно припоминаемый сон.

Дневники ранних Друзей, или квакеров, в этом отношении бесценны. Правда, в общем и целом мало что можно сказать об их литературных достоинствах. Их авторы были простыми, искренними людьми, сосредоточенными главным образом на сути вещей и имевшими к тому же сильное свидетельство против плотского остроумия, внешней пышности и украшательства. И все же даже ученый может по достоинству оценить силу некоторых частей «Дневника» Джорджа Фокса, где сильный дух облекает свое высказывание в простые, прямые саксонские слова; тихий и прекрасный энтузиазм Пеннингтона; стремительную энергию Эдварда Берро; безмятежную мудрость Пенна; логическую остроту Баркли; честную правдивость Сьюэлла; остроумие и юмор Джона Робертса (ибо даже у квакерства были свои апостольские шутники и одетые в сукно Роберты Холлы); и, наконец, что не менее важно, простую красоту «Дневника» Вулмана — скромную летопись жизни, полной добрых дел и любви.

Давайте взглянем на «Жизнь Томаса Эллвуда». Книга перед нами — потрепанное филадельфийское переиздание 1775 года. Оригинал был опубликован лет за шестьдесят до того. Это не та книга, которую можно найти в модных библиотеках или заметить в модных рецензиях, но она тем не менее заслуживает внимания.

Эллвуд родился в 1639 году в маленьком городке Кроуэлл в Оксфордшире. Старый Уолтер, его отец, был «дворянского происхождения» и имел чин мирового судьи при Карле I. Одним из его самых близких друзей был Айзек Пеннингтон, человек состоятельный и с хорошей репутацией, чья жена, вдова сэра Джона Спрингетта, была дамой выдающихся дарований. Ее единственная дочь, Гулиэльма, была товарищем по играм и спутницей Томаса. Нанеся визит этой семье в 1658 году вместе с отцом, он был удивлен, обнаружив, что они присоединились к квакерам — секте, тогда малоизвестной и повсюду порицаемой. Пройдя сквозь перспективу почти двух столетий, давайте переступим порог и посмотрим глазами юного Эллвуда на эту квакерскую семью. Это, несомненно, даст нам хорошее представление о серьезном и торжественном духе той эпохи религиозного пробуждения.

«Столь разительная перемена от свободного, любезного и светского поведения, которое мы прежде там находили, к такой строгой серьезности, с какой они нас теперь приняли, немало нас удивила и обманула наши ожидания приятного визита, который мы себе обещали».

«Что касается меня, я искал и наконец нашел способ оказаться в обществе дочери, которую застал за сбором цветов в саду в сопровождении ее служанки, тоже квакерши. Но когда я обратился к ней на свой привычный манер, намереваясь вовлечь ее в беседу на основе нашего прежнего знакомства, хотя она и отнеслась ко мне с учтивым видом, все же, несмотря на ее юный возраст, серьезность ее взгляда и поведения внушила мне такой трепет, что я почувствовал себя не в силах продолжать с ней разговор».

«Мы остались на обед, который был очень хорош, и ему не хватало лишь веселья и приятной беседы, которых мы не могли иметь ни с ними, ни, из-за них, друг с другом; тяжесть, лежавшая на их духе и лицах, подавляла легкость, которая могла бы проявиться в наших».

Вскоре после этого они нанесли второй визит своим трезвым друзьям, проведя несколько дней, в течение которых они посетили собрание в соседнем фермерском доме, где Эллвуд знакомит нас с двумя замечательными личностями: Эдвардом Берро, другом и бесстрашным обличителем Кромвеля и, безусловно, самым красноречивым проповедником своей секты, и Джеймсом Нейлером, чья печальная последующая история фанатизма, жестоких страданий и прекрасного покаяния так хорошо известна читателям английской истории времен Протектората. Под влиянием проповедей этих людей и семьи Пеннингтонов юный Эллвуд пришел к общению с квакерами. О скорби и негодовании старого судьи по поводу этого внезапного крушения его надежд и желаний в отношении сына, а также об испытаниях и трудностях последнего на новом поприще сейчас вряд ли стоит говорить. Давайте перенесемся на несколько лет вперед, в 1662 год, размышляя тем временем о том, как изменились дела политические и духовные за этот короткий период. Кромвеля, Маккавея пуританства, больше нет среди живых; на его месте сидит Карл II; распутные и лицемерные кавалеры оттеснили гладко причесанных, с измученными лицами индепендентов, которые привыкли стонать в знак одобрения библейских иллюстраций Харрисона и Флитвуда; люди легких правил, без искренности ни в религии, ни в политике, занимают места, сделанные почетными Мильтонами, Уитлоками и Вейнами Содружества. Имея в виду эту перемену, свет, который проливает сальная свеча Эллвуда на одно из этих прославленных имен, не будет лишним. В общении с Пенном и другими учеными квакерами у него были причины сетовать на собственные недостатки в образовании, и его друг Пеннингтон взялся помочь ему восполнить этот пробел.

«Он был, — говорит Эллвуд, — в близком знакомстве с доктором Пэджетом, известным врачом в Лондоне, а тот — с Джоном Мильтоном, джентльменом, весьма известным своей ученостью во всем ученом мире благодаря точным трудам, которые он написал на различные темы и по разным поводам».

«Этот человек, занимавший в прежние времена общественную должность, жил частной и уединенной жизнью в Лондоне и, потеряв зрение, всегда держал человека, чтобы тот читал ему, обычно это был сын кого-то из знакомых джентльменов, которого он из доброты брал к себе, чтобы способствовать его обучению».

«Таким образом, благодаря посредничеству моего друга Айзека Пеннингтона у доктора Пэджета, а через него — у Джона Мильтона, я был допущен к нему, не как слуга и не для того, чтобы жить в его доме, а лишь с правом приходить к нему в определенные часы, когда я пожелаю, и читать ему те книги, которые он назначит, что было единственной милостью, о которой я просил».

«Он принял меня любезно, как ради доктора Пэджета, который представил меня, так и ради Айзека Пеннингтона, который рекомендовал меня, и к обоим питал большое уважение. Расспросив меня о многом относительно моих прежних успехов в учебе, он отпустил меня, чтобы я мог обеспечить себя жильем, наиболее подходящим для моих занятий».

«Поэтому я пошел и снял жилье как можно ближе к его дому (который тогда находился на Джуэн-стрит) и с тех пор каждый день после обеда, кроме первого дня недели, приходил, садился рядом с ним в его столовой и читал ему те книги на латинском языке, которые ему было угодно, чтобы я читал».

«Заметив, с каким искренним желанием я стремился к знаниям, он оказывал мне не только всяческую поддержку, но и всяческую помощь. Ибо, обладая тонким слухом, он по моему тону понимал, когда я понимал то, что читал, а когда нет, и соответственно останавливал меня, экзаменовал и разъяснял мне самые трудные места».

Спасибо, достойный Томас, за этот взгляд в столовую Джона Мильтона!

Он пробыл у «мастера Мильтона», как он его называет, всего несколько недель, когда однажды в «утро первого дня», на собрании в «Быке и рту» в Олдерсгейте, городские ополченцы «с большим шумом и гамом» во главе с майором Розуэллом набросились на него и его друзей. Непосредственной причиной этого нападения на мирных молящихся был знаменитый заговор людей Пятой монархии — мрачных старых фанатиков, которые (подобно нынешним миллеритам) долго ждали личного правления Христа и святых на земле и в своем рвении ускорить это свершение вышли на улицы Лондона с обнаженными мечами и заряженными фитильными ружьями. Правительство приняло решительные меры по подавлению собраний диссентеров, или «тайных собраний»; и бедные квакеры, хотя и не были вовсе замешаны в беспорядках, пострадали сильнее всех остальных. Давайте взглянем на «свободу совести и вероисповедания» в Англии при том непочтительном Защитнике веры, Карле II. Эллвуд говорит: «Тот, кто командовал отрядом, сначала дал нам общий приказ выйти из комнаты. Но мы, пришедшие туда по требованию Бога, чтобы поклониться Ему (подобно тому доброму человеку древности, который сказал, что мы должны повиноваться Богу, а не людям), не сдвинулись, а остались на своих местах. После чего он послал к нам нескольких своих солдат с приказом вытащить или выгнать нас, что они и сделали довольно грубо». Подумайте только: серьезные мужчины и женщины, скромные девы, сидящие там со спокойными, бесстрастными лицами, неподвижные, как смерть, в то время как пики солдат смыкаются вокруг них кольцом ощетинившейся стали! Храбрые и верные! Не напрасно вы противопоставили Божье молчание дьявольскому шуму; христианское терпение и спокойную настойчивость в осуществлении ваших прав как англичан и людей — горячей ярости нетерпеливой тирании! С вашего дня и до наших дней мир стал лучше благодаря вашей верности.

Эллвуда и около тридцати его друзей отправили в тюрьму в Старом Брайдуэлле, которая, как и почти все другие тюрьмы, была уже переполнена квакерами. Одна из комнат тюрьмы использовалась как камера пыток. «Я был почти напуган, — говорит Эллвуд, — мрачностью этого места; ибо, помимо того, что стены были сплошь обиты черным от верха до низа, посредине стоял большой позорный столб».

«Способ порки там состоит в том, чтобы раздеть человека догола от пояса и выше и, привязав его к позорному столбу (так, чтобы он не мог ни сопротивляться, ни уклониться от ударов), хлестать его обнаженное тело длинными тонкими прутьями остролиста, которые изгибаются почти как ремни вокруг тела; а они, имея на себе маленькие узлы, разрывают кожу и плоть и причиняют крайнюю боль».

Этому ужасному наказанию часто подвергались пожилые люди и нежно воспитанные молодые женщины в это время ожесточенных гонений.

Из Брайдуэлла Эллвуда в конце концов перевели в Ньюгейт и бросили вместе с другими «Друзьями» среди обычных преступников. Он говорит об этой тюрьме с ее ворами, убийцами и проститутками, переполненными помещениями и отвратительными камерами как об «аде на земле». В чулане, примыкавшем к комнате, где он был размещен, несколько дней лежали четвертованные тела Филлипса, Тонга и Гиббса, предводителей восстания Пятой монархии, страшные и отвратительные, какими они были после кровавых рук палачей! Эти ужасные останки в конце концов были получены друзьями погибших и преданы земле. Головы было приказано подготовить для выставления в разных частях города. Прочтите этот мрачный отрывок описания:—

«Я видел головы, когда их принесли варить. Палач принес их в грязной корзине из какого-то закутка и, поставив среди преступников, он и они потешались над ними. Они брали их за волосы, насмехаясь, издеваясь и смеясь над ними; а затем, давая им всякие дурные прозвища, били их по ушам и щекам; после чего палач положил их в свой котел и проварил с лавровой солью и семенами тмина: первое — чтобы уберечь их от гниения, а второе — чтобы отпугнуть птиц, чтобы они не клевали их. Все это зрелище, как кровавых четвертей вначале, так и голов впоследствии, было одновременно пугающим и отвратительным и вызвало у меня отвращение».

На следующей сессии муниципального суда в Олд-Бейли Эллвуд получил освобождение. Нанеся визит «моему мастеру Мильтону», он направился в Чалфонт, дом своих друзей Пеннингтонов, где вскоре был нанят в качестве учителя латыни. Здесь, по-видимому, у него были свои испытания и искушения. Гулиэльма Спрингетт, дочь жены Пеннингтона, его старая подруга по играм, выросла и стала «прекрасной женщиной брачного возраста» и, как он сообщает нам, «очень желанной, если принять во внимание ее внешность, которой не хватало ничего, чтобы сделать ее совершенно привлекательной, или дарования ее ума, которые были во всех отношениях необычайными, или ее внешнее состояние, которое было хорошим». Из всего этого нас не удивляет известие, что «ее тайно и явно искали многие почти каждого ранга и положения». «К которым, — продолжает Томас, — в их соответствующие очереди (пока наконец не пришел тот, для кого она была предназначена), она держалась с такой ровностью характера, такой учтивой свободой, охраняемой строжайшей скромностью, что, как это не давало поощрения или повода к надежде никому, так и не давало никакого повода к обиде или справедливой причине для жалоб никому».