«Нетер-Лохабер: Естественная история, легенды и фольклор Западного нагорья»

Прошло много лет с тех пор, как нашим диким птицам приходилось сталкиваться с зимой такой не смягченной суровости, как нынешняя. Мертвые грачи, дрозды, зяблики и лесные воробьи слишком обычны в рощах, живых изгородях и на открытых полях, все они окоченели и умерли от голода, ничего, кроме костей, кожи и перьев, не осталось, когда вы берете их и держите в руках, так что остается только удивляться, как это они не упали и не умерли задолго до достижения такого печального состояния полной бестелесности и истощения. Целый месяц, однако, сильного мороза, заставляющего каждого, кто подвергается его прямому воздействию, даже на мгновение, подносить пальцы к губам с отношением и ухмылкой «бедного Тома, которому холодно» — сильного мороза, при котором земля стала твердой и резонирующей, как железо, ясно объясняет все это. Некоторое представление о силе мороза временами можно получить из следующих фактов: — В пятницу днем у нас был случай пойти посмотреть, все ли в порядке с нашей лодкой на пляже, ибо темнеющие небеса угрожали немедленным штормом, не таким уж редким концом для таких редких метеорологических явлений, как длительные морозы на Западном побережье. Сидя на конце бревна, которое лежало на пляже, немного выше отметки прилива, был грач или ворона, который, когда мы приблизились, попытался улететь, но не смог. Он вытянулся, напрягся и отчаянно хлопал крыльями, когда мы приближались, но вот он был, привязанный крепко и прочно, явно не в силах сдвинуться ни на дюйм, если только он не потащил бы огромное бревно целиком вместе с собой. Мы на мгновение удивились, что, черт возьми, может быть не так, ибо мы не могли вспомнить, чтобы когда-либо видели грача, из всех наших птиц самого знающего, пожалуй, и самообладающего, действующего так абсурдно. Подбежав и схватив птицу, мы получили готовое решение тайны в том факте, что лапы бедного, борющегося существа были крепко приморожены к бревну — крепче, чем лучший птичий клей или клей могли бы держать их. Оттаяв замерзшие лапы с некоторым трудом теплом нашей руки, мы имели удовольствие вернуть бедную птицу на свободу. Он — ибо это был самец — конечно, не весил больше, когда мы взвешивали его в нашей руке, чем шесть или семь унций, хотя обычный вес грача в хорошем состоянии составляет почти пару фунтов. Даже в помещении мороз был необычайно сильным. В небольшой комнате рядом с нашей собственной кухней — а в последней, конечно, всегда горит огонь, и обычно большой огонь — ночное молоко часто оказывалось замерзшим в твердую и плотную массу утром; настолько тщательно замерзшим, что служанка могла, наклонив сосуд и резко постучав по его дну, получить твердое содержимое замерзшего молока в свою руку и нести его, для развлечения малышей, по дому, из одной комнаты в другую, как будто это был сыр Данлоп. Такого мороза у нас на Западном побережье не было по крайней мере двадцать лет. Наша утренняя левея диких птиц — самое интересное зрелище — самый приятный эпизод, пожалуй, в обязательно скучной рутине зимнего дня в деревне. В этих случаях мы можем рассчитывать на присутствие таких птиц, как малиновки, крапивники, вьюрки всех видов, причем оживленный и вездесущий зяблик, однако, является самым многочисленным; коралловоклювые дрозды, сначала пугливые, но легко становящиеся достаточно знакомыми и дружелюбными; большие синицы, очень красивые птицы, но всегда нервные и суетливые; домовые и лесные воробьи, с самоутверждением и наглостью, которые наиболее забавны, и смелой фамильярностью, которая всегда ставила бы их в первый ряд получателей хлебных крошек, если бы малиновки, редко бывающие иначе как сварливыми и раздражительными, не отгоняли их назад. Большинство этих птиц, когда они находили открытую дверь или окно, смело отваживались войти в дом и жадно подбирали хлебные крошки с пола или стола, не потревоженные ничем, что кто-то говорил или делал, при условии только, что вы воздерживались от любой попытки схватить их; в этом случае они мгновенно улетали и вылетали, явно обиженные на вашу грубость и негостеприимство, пугливые доверять вам снова, пока дело не было забыто, или, возможно, только проигнорировано в силу неумолимой логики сильного холода и грызущего голода. Все птицы, которых мы держали в руках более месяца, были лишь кожей да костями, истощенными до степени, совершенно неизвестной в менее суровые зимы. Любопытно, однако, что у нас была пара вальдшнепов несколько дней назад, которые были такими упитанными и жирными, как только можно пожелать; и несколько пар бекасов, застреленных в окрестностях Инвернесса, любезно присланных нам в качестве рождественского подарка, были в отличном состоянии и хороши во всех отношениях. Почему эти длинноклювые, сосущие птицы должны быть жирными, когда все другие птицы неестественно худые, объясняется тем фактом, что сильный мороз загоняет червей и мелких животных, которые составляют их пищу, в открытые «глаза» и ручейки, которые никогда не замерзают, как овец в загон; и таким образом вальдшнеп и бекас имеют свою пищу с несколько меньшими хлопотами в мороз, чем в более открытую погоду. Около десяти дней назад нам прислали очень прекрасный экземпляр сойки (Corvus glandarius, Linn.; Scriachan-Coille гэлов). Это одна из наших самых красивых птиц, и мы рады сказать, что в последние годы она стала сравнительно обычной в Лохабере. Подобно своему сородичу сороке, на нее смотрят с немалым подозрением как на врага дичи; поедающей, как утверждается, тетеревов, куропаток и фазаньи яйца в качестве любимого bonne bouche, и даже пожирающей только что вылупившихся птенцов. Это пугливая и одинокая птица, даже там, где она обычна, и мы не знаем ее повадок и экономики достаточно, чтобы дать нам право, как бы мы ни были склонны, вступить в ее защиту по такому обвинению; но, исходя из всего, что мы смогли собрать по этому вопросу, мы тем временем были бы склонны записать вердикт tertium quid «Не доказано».

ГЛАВА XLIV.

«Благословенная оттепель» после сильных морозов — Долголетие в Лохабере — Готовое «солевое средство» — Probatum est: рецепт от катара и простуды — Суеверие о яичной скорлупе — Любопытное старинное гэльское стихотворение.

О том, насколько суровыми были недавние морозы [январь 1875 г.] и насколько гиперборейским было всё наше окружение, можно судить по тому факту, что вчера, выйдя из церкви, один из наших прихожан, седовласый благочестивый старик, очень торжественно назвал счастливую перемену погоды на более мягкую и «западные бризы» «благословенной оттепелью» — an t’aiteamh beannaichte. Читатели, возможно, помнят, что мы упоминали о грядущей зиме еще до того, как кто-либо другой к северу или югу от Твида заговорил о ней, и мы внушали каждому мудрость беречь тепло и комфорт с помощью хорошего огня и другими способами, что является лучшим способом быть веселым в самом лучшем и истинном смысле этого часто превратно понимаемого и неверно применяемого термина. Это было, по правде говоря, тяжелое время; но, разумно и тепло одевшись в несколько слоев добротного домотканого cùrain или пледа, наши люди по большей части пережили его без каких-либо серьезных недугов. Грипп, катары и простуды во всех формах, конечно, были обычным явлением, и одно время повсюду можно было встретить неприятное и порой раздражающее количество кашля, отхаркивания, шмыганья носом, чихания и сморкания; но теперь всё это почти или полностью прошло, и люди снова ходят как обычно, одетые не иначе, как в обычное время, и как подобает жителям умеренного пояса: пледы, шарфы, двойные варежки и «друзья груди» (манишки) были отложены как ненужные обременения в погоде, которая сейчас действительно теплая и весенняя по сравнению с тем ужасным месяцем или шестью неделями температуры, как в заливе Баффина, которая, когда добиралась до вас врасплох, казалось, была способна заморозить саму кровь в жилах, точно так же, как она замораживала воду в наших подземных и лучше всего защищенных свинцовых трубах. Пожалуй, ничто не могло бы более точно проиллюстрировать здоровый дух и жизнеспособность наших людей в целом, чем тот факт, что, хотя среди нас много тех, кто достиг глубокой старости, и некоторые, кто годами был более или менее болезненным, в округе — округе, который, как мы видим вокруг, насчитывает около двух-трех тысяч жителей — с начала прошлого декабря не было ни одной смерти; факт, который, учитывая суровость погоды и высокий уровень смертности повсюду, безусловно, заслуживает того, чтобы быть записанным. Мы, вероятно, правы, полагая, что худшая часть зимы уже позади, но нас все еще может ожидать много холодной и штормовой погоды, и, поскольку простуды и кашель могут вернуться, мы просим принять наше дружеское предложение следующего рецепта probatum est, весьма популярного в этой части страны средства от любой формы зимнего гриппа. Лечит он или нет, но рецепт во всяком случае имеет то достоинство, что он чрезвычайно прост и для тысяч наших читателей очень легко доступен в любое время. Возьмите пинту — скажем, стакан — морской воды, нагретой до точки кипения, не доводя до самого кипения. Посыпьте ее перцем, чуть обильнее, чем вы делаете это в супе; выпейте это настолько горячим, насколько сможете вытерпеть, ложась в постель на ночь. На следующий день ваша простуда и кашель исчезнут, как неприятный сон. Вы можете чувствовать слабость, но в целом будете здоровы! Мы не можем лично поручиться за эффективность этого напитка, но мы обнаружили, что многие люди здесь неизменно прибегают к нему как к готовому и популярному средству от простуды, и они высоко отзываются о его достоинствах и, вопреки ожиданиям, также о его относительной приятности и вкусовых качествах. Разумный старик, которого мы расспрашивали на эту тему несколько дней назад и который твердо верит в эффективность этого «солевого» напитка, доверительно сказал нам, что обоснование этого заключается в том, что он немедленно действует как мощное потогонное средство; и именно это, по его мнению, следует приписать основательности и быстроте излечения. Вероятно, он был прав. Во всяком случае, это простое, дешевое и легкодоступное средство, и жителям морского побережья было бы неплохо попробовать его в крайнем случае, когда более традиционные средства не помогли или их нет под рукой. Одно большое преимущество заключается в уверенности, что если оно не принесет пользы, то уж точно не причинит вреда. Другой старик в нашем районе, все еще бодрый и активный, хотя ему идет восемьдесят четвертый год, сказал нам недавно, что он никогда в жизни не принимал ни дозы, ни на полпенни лекарств, аптечных или врачебных средств. «Всякий раз, когда я чувствовал себя неважно, — продолжал он, — я просто спускался к морю и выпивал хороший большой глоток соленой воды; это всегда было моим лекарством, и оно ни разу не подвело меня». Так что в морской воде как лечебном средстве при бронхиальных и желудочных заболеваниях может быть больше пользы, чем мир в целом знает. И если так, как утешительна мысль, что эта «аптека» никогда не закрывается; запас неисчерпаем, и плата не взимается!

Любопытным образчиком народных суеверий является следующее, которое джентльмен из соседнего округа любезно довел недавно до нашего сведения. После завтрака, на котором, среди прочих вкусностей, у нас были отличные свежие яйца, он предложил нам пойти на кухню покурить, «и посмотреть», сказал он, «что моя экономка будет делать с пустой яичной скорлупой, когда посуду после завтрака принесут из гостиной». Мы пошли, встали и стали наблюдать, беседуя при этом с нашим хозяином, чтобы экономка не заподозрила, что мы проявляем какой-то особый интерес к ее действиям. Мы заметили, что когда девушка вошла на кухню и поставила поднос на стол, экономка, степенная и респектабельная на вид женщина в годах, подошла и взяла яичную скорлупу — их было четыре или пять штук — и, помещая их одну за другой в подставку для яиц, взяла маленький нож и резким ударом проткнула донышки или доселе неповрежденные концы всех штук, а затем повернулась к другой работе. Это было всё, так как наш хозяин немедленно предложил нам осмотреть конюшни. Мы были в некотором недоумении, увидев так мало там, где ожидали увидеть очень многое, и это малое казалось таким бессмысленным и бесцельным. Когда мы добрались до конюшен, наш хозяин спросил, понимаем ли мы значение того, как пожилая леди обращалась с яичной скорлупой. Мы признались в своем глубоком невежестве, никогда не видя — по крайней мере, не видя так, чтобы серьезно заметить — ничего подобного раньше. «Моя экономка, вы должны знать, — продолжал наш друг, — самая замечательная женщина, но очень склонна к маленьким суеверным обрядам и безобидным giosragan. Она не позволит ни одной яичной скорлупе выйти из поля ее зрения, не проделав сначала в ней дырку, короче говоря, выбив дно, на случай, как она не раз серьезно говорила мне, если ведьма завладеет ею и использует как лодку, чтобы выйти в море и поднять сильные штормы, в которых даже самое искусное мореходство не сможет спасти сотни судов от жалкого крушения!» «Вы можете улыбнуться, — продолжал он, — ибо это в высшей степени абсурдно, конечно, что в остальном разумная женщина верит в такую чепуху; но, в конце концов, если вы наведете справки, вы обнаружите, что данное суеверие весьма распространено. Мало найдется женщин среднего возраста, воспитанных в Хайленде, которые не поступят так, как вы видели, что сделала моя экономка с пустой яичной скорлупой, пробив дырку в их неповрежденных концах, прежде чем выбросить их, или часто даже более эффективно предотвращая возможность их использования в качестве ведьминых спасательных шлюпок, раздавливая всю скорлупу в смятую массу рукой». У нас пока не было много возможностей навести справки по этому вопросу, но, судя по всему, что мы можем собрать от некоторых старух в нашем районе, мы полагаем, что пустую яичную скорлупу часто обрабатывают, или, возможно, нам следует сказать, обрабатывали, таким образом и по указанной причине. Некоторые из наших читателей в северо-западном Хайленде и на Гебридах, возможно, знают что-то большее об очень странном и любопытном суеверии, которое можно встретить во второй половине девятнадцатого века. По очевидным причинам, это суеверие более вероятно распространено среди островитян и жителей морского побережья, чем во внутренних частях страны.

Следующий фрагмент любопытного старинного стихотворения мы записали около десяти дней назад со слов Александра Маклахлана, пастуха из Далнесса. К сожалению, это лишь фрагмент, как мы уже сказали, но мы приводим его здесь в надежде, что кто-то из наших друзей из Гэльского общества или из наших многочисленных читателей на Гебридах сможет предоставить больше или меньше остальной части. Маклахлан слышал всё стихотворение от лесника из Глен-Этива, очень старого человека, несколько лет назад, но этот человек сейчас, к сожалению, умер, и рассказчик не смог направить нас к кому-либо, кто мог бы прочитать стихотворение целиком. Возможно, наш друг г-н Дж. Ф. Кэмпбелл из Айлея, столь неутомимый и удивительно успешный в своих поисках кельтских песен и историй «старых времен», встречал его в более или менее полном виде; если так, он очень обязал бы всех нас на севере, предоставив нам его версию и историю, насколько он ее знает. Мы можем заявить, что оно не появляется в Leabhar-na-Feinne, где мы искали его, хотя, несомненно, это произведение значительной древности. Маклахлан сказал нам, что старый лесник, читая его, называл его Conaltradh nan Ian, или «Парламент птиц». Следующие строки были, очевидно, начальными строками стихотворения, и их вероятнее всего запомнить тому, кто слышал его повторение всего один или два раза:—

Conaltradh nan Ian — (Фрагмент).

«Когда птицы владели гэльским,

И понимали славу песен,

Часто звучал их разговор в лесу

О многих вещах, если верить бардам.

Прилетела быстрая сорока, шумя,

И села на гнилую сучковатую ветку ольхи,

Напротив вороны с круглым клювом,

И карими глазами, как терн, в голове.

Тут сорока быстро поднялась,

И сказала, опираясь на лапы,

Ты ли это, дремлющая на ветке,

Когда твоя тяжелая голова полна тумана?

Будет ли твой язык всегда под замком,

Ты, не говорящая о делах земли,

Ты, закрытая, как пестрый камень,

Лежащий на вершине холма безмолвно».

«Долго длился их спор,

Резали, кромсали речь друг друга,

Пока не выскочила серая птица;

И она уладила все дела,

И ударила сороку по голове,

И оставила ее холодной, слабой,

Тогда поднялся орел, мастер,

Что быстро парит в небе».

[Cætera desunt.]

Это любопытное стихотворение, по-видимому, было драматической формы. Маклахлан говорит, что, как он слышал, почти все наши более известные дикие птицы были представлены и имели соответствующие речи и отведенные им роли. Он особо упомянул очень забавную речь крапивника, который в конце концов ссорится с трясогузкой, которой был оскорблен, и задает ей хорошую трепку. В конце концов, орел единогласно избирается королем птиц, а glas-eun или сокол-коршун — его лейтенантом. Дрозд избирается бардом птиц, а оляпка — адмиралом и главнокомандующим флотом диких птиц. Любой, кто восстановит стихотворение целиком, окажет немалую услугу гэльской литературе.

ГЛАВА XLV.

«Альберт», знаменитый лабрадор — Как водолаз — Его интеллект — Пристрастие к краже овец — Смерть!

В недавнем номере Land and Water г-н Фрэнк Бакленд, описывая Ophiophagus elaps, змееядную змею, недавно завезенную в Лондонский зоологический сад со всеми почестями, подобающими посетителю, столь избирательному и любопытному в своей диете, отмечает, что «поговорка о том, что «собака собаку не съест», является у нас пословицей». К северу от Твида ни на гэльском, ни на добром шотландском языке такая пословица не известна. Ближайшее, что приходит на ум в этот момент [апрель 1875 г.], — это поговорка о том, что «ястребы не будут клевать глаза ястребам», и это применяется в смысле, очень отличном от того, что предполагает пословица г-на Бакленда, если такая пословица вообще существует. Во всяком случае, поговорка о том, что собака собаку не съест, неверна; собака съест собаку, достаточно жадно и алчно, когда она голодна и имеет шанс. Несмотря на свою одомашненность и долгое знакомство с обычаями цивилизованной жизни, собака при определенных обстоятельствах является таким же законченным каннибалом и дикарем, каким был житель Фиджи в те дни, когда этот достойный полинезиец отдал бы лучший палец своей правой руки за первоклассный окорок упитанного и жирного «миссионера». Из многих случаев каннибализма среди собак, которые мы наблюдали сами, возьмем следующий, все обстоятельства которого, хотя это уже довольно старая история, по многим причинам так же свежи в нашей памяти, как если бы они произошли только вчера. Когда мы приехали в Лохабер более двадцати лет назад (Eheu! fugaces labuntur anni), у нас был большой лабрадор, подарок, когда он был трехмесячным щенком, от одного из лучших и добрейших людей, которых мы когда-либо знали, покойного преподобного д-ра Макнейра из Эбби-Черч, Пейсли. Он вырос в великолепное животное, возможно, самую большую и мощную собаку, когда-либо виденную в Хайленде, и такую же смышленую и добродушную, какой он был большим, смелым и сильным. Покойный г-н Кэмпбелл из Монзи, отличный знаток собак, имел обыкновение говорить, что это лучшая собака, которую он когда-либо видел, и каждый год специально заходил один или два раза во время охотничьего сезона, чтобы «дружески поговорить», как он выражался, с «Альбертом», ибо таково было имя нашего хитрого Голиафа. Как водолаз, он был просто совершенен, почти так же амфибиен, как тюлень. Любой камень, который вы брали в руку и бросали в двенадцать, пятнадцать или даже двадцать футов воды, он мгновенно бросался доставать, вынимал со дна и клал к вашим ногам, редко ошибаясь, хотя как он мог выбрать с каменистого дна именно тот камень, который был взят в руки и брошен вами, было тогда и остается сейчас для нас загадкой: не по запаху, можно подумать, ибо все следы контакта с рукой, несомненно, должны были исчезнуть при прохождении через такую толщу соленой воды. Вероятно, он мог распознать нужный камень отчасти по его цвету и форме, а также по тому, что он был в менее насыщенном состоянии и меньше контактировал с дном, чем те, что лежали там всегда. Однажды мы оставили нашу лодку на берегу, забыв привязать фалинь, так как собирались вернуться немедленно. Однако что-то помешало нам, что заняло больше времени, чем мы ожидали, и по возвращении на берег наша лодка уплыла, дрейфуя по ветру с суши, который уже унес ее на добрую четверть мили от берега. Под рукой не было другой лодки, чтобы догнать беглянку, а идти в обход через паром, чтобы встретить ее на противоположной стороне лоха, было дольше, чем хотелось бы, к тому же лодка могла получить значительные повреждения, если бы достигла скал на другой стороне, как это вполне могло случиться, прежде чем мы смогли бы прибыть. Находясь в состоянии тревоги и нерешительности, наш взгляд упал на «Альберта», тогда нашего постоянного спутника на воде и на суше. «Альберт, старина, — заметили мы, — лодка, видишь, дрейфует; что делать?» В ответ на величественный, глубокий бас он бросился в воду, и прежде чем мы успели всё осознать, он был уже в ста ярдах, быстро и стремительно плывя в направлении беглой яла. Мы могли только сесть на камень, чтобы наблюдать и ждать исхода приключения. Вскоре догнав беглую лодку, «Альберт» один или два раза проплыл вокруг нее, а затем, заметив, что фалинь волочится в воде через нос, схватил веревку зубами и сильно и уверенно потянул лодку к нам, против сильного ветра и значительной ряби на море, пока не достиг берега и не бросил фалинь на гальку у наших ног, и с веселым, самодовольным лаем в ответ на наши слова сердечного приветствия, от которого горное эхо снова зазвенело, он стряхнул целый душ брызг со своей косматой шерсти и умчался вдоль песков, чтобы обсохнуть. Он был явно горд, как и подобает, подвигом, совершенным так своевременно и мудро, и, будьте уверены, мы тоже. Готовность «Альберта» броситься в воду однажды, по крайней мере, сопровождалась довольно неловкими обстоятельствами. Однажды прекрасным летним днем молодой друг из Оксфорда и мы были в той же лодке с «Альбертом», как обычно, в качестве спутника. Было слишком тихо для плавания под парусом, а мы были слишком ленивы, чтобы грести, поэтому позволили лодке дрейфовать по «своей собственной воле», пока мы развалились на банках и читали газеты, представлявшие тогда особый интерес из-за Крымской войны. Мы были в полумиле от берега, и наш друг вскоре предложил, что купание в манящем прохладном, чистом море было бы хорошим делом перед возвращением домой к обеду. Поскольку он был отличным пловцом, с которым накануне на небольшое пари мы проплыли значительное расстояние, мы охотно согласились. Мы давно знали, однако, как трудно забраться в плавучую лодку такого сравнительно небольшого размера, как наша, без какой-либо опоры, кроме той, что дает нестабильная вода, и было решено, что он искупается первым, а когда он устанет и мы поможем ему подняться на борт, мы окунемся в свою очередь. «Альберт», с которым не посоветовались в нашем решении, всё это время растянулся во всю длину, наполовину или полностью спящий, вдоль дна лодки. Когда он разделся, наш молодой друг встал на носу, одной ногой на передней банке, а другой на планшире, и с громким криком совершил великолепный прыжок в прохладные зеленые глубины, исчезнув, как стрела, с чистым, ясным разрезом, который едва оставил рябь на поверхности. «Альберт», который явно подумал, что это несчастный случай и что жизнь молодого человека в опасности, одним смелым прыжком, прежде чем мы успели его остановить, мгновенно оказался за бортом и, нырнув за пловцом, встретил его, когда тот возвращался на поверхность, и неловко, хотя и с лучшими намерениями, схватил его за мясистую часть левой руки возле плеча. Когда они появились на поверхности, пловец, который явно потерял самообладание, яростно боролся, чтобы освободиться от собаки, и, безусловно, утонул бы от собственной борьбы и усилий, предпринятых благородным животным, чтобы спасти его жизнь, если бы мы быстро не подгребли лодку к ним и, взяв нашего друга очень бесцеремонно за его «кудри Гипериона», не затащили его на борт, тяжело дышащего и отплевывающегося, как только могут дышать и отплевываться полуутонувшие и полностью напуганные люди в таких обстоятельствах. При осмотре оказалось, что его рука пострадала от зубов собаки меньше, чем мы ожидали; крепкая и дружеская хватка с такими добрыми намерениями, которыми руководствовался честный несостоявшийся спасатель, — это совсем не то, что укус и трепка всерьез. Его спина и плечи, однако, были серьезно исцарапаны лиловыми полосами от когтей собаки, пока они обнимались и боролись в воде. «Альберт», конечно, был очень мало, если вообще был виноват в этом приключении, и его единственным наказанием — если то, что для него всегда было удовольствием, можно было назвать наказанием — было то, что, отказавшись взять его обратно в лодку, его заставили проплыть целую полмили до берега; которую, однако, он легко достиг раньше нас. Наш друг чувствовал боль и дискомфорт день или два, но вскоре снова был в порядке; и он, и мы получили урок, который вряд ли скоро забудем: что мощная собака, какими бы благими и добрыми ни были ее намерения, является довольно опасным спутником для пловца in puris naturalibus в глубокой воде.

Но какое отношение всё это, можно спросить, имеет к г-ну Фрэнку Бакленду и его пословице о том, что «собака собаку не съест»? Немного терпения, как это принято у вас, любезный читатель, и мы перейдем к сути без лишних слов. Когда «Альберту» было около четырех лет, и он был такой мощной, совершенной и приятной собакой, какой только может быть, когда-либо рычавшей от гнева или лаявшей от радости, поползли слухи, что он быстро приобретает дурные привычки — то ли следуя злому примеру, то ли инстинктивно и proprio motû, так и не было определено. Его, по сути, обвинили в том, что он душит овец, и, конечно, мы не могли и не хотели верить ни единому слову. Другие собаки могли быть виновны в таком вульгарном проступке; в случае с нашей собакой это было невозможно. Разве его не кормили регулярно и хорошо? Разве он не спал каждую ночь у двери нашей спальни? Всё это, конечно, мы говорили, настаивали и спорили, и, кроме того, мы приводили факт, который казался нам окончательным доказательством невиновности нашей собаки в великом проступке, в котором его обвиняли — у нас были свои овцы, и в нашем непосредственном окружении были овцы, принадлежащие другим, и ни с кем из них, как мы указывали, наша собака никогда не была замечена в каком-либо вмешательстве, кроме случайного глубокого «гав-гав!», которое, хотя иногда и заставляло их разбегаться, произносилось скорее в шутливом веселье и игривом притворстве, чем в чем-то похожем на гнев или серьезность. Именно так, ответила толпа пастухов с посохами с ферм в пяти, семи, десяти милях отсюда: «Ваша собака слишком умна, чтобы убивать овец у ваших дверей; он уходит на значительное расстояние в свои набеги, чтобы лучше избежать обнаружения, ускользая ночью или рано утром без вашего ведома и возвращаясь таким же невинным на вид, как последняя овца, которую он загрыз, прежде чем вы появитесь в своей гостиной для завтрака!» Не утверждалось, что его когда-либо ловили на месте преступления или видели, как он ест запрещенную баранину или ягнятину, без «мятного соуса»; но не один пастух уверял, что его не раз видели бродящим в неположенные часы по склонам холмов, где у него не было никаких прав или причин находиться, и в этих случаях он также демонстрировал скрытную, крадущуюся походку и все виноватые взгляды и другие признаки злоумышленника. Наполовину испуганные тем, что это слишком похоже на правду, но раздраженные их настойчивостью в утверждениях и непокорные до конца, «Ловите его тогда! — воскликнули мы, — стреляйте в него, убейте его, если он вредит вам; но я не собираюсь отдавать или убивать свою собаку — и такую собаку! стоящую лучшего стада на вашем попечении! — просто чтобы угодить вам». И так дело оставалось на некоторое время, но не надолго. Рано утром в понедельник, примерно через две недели, наш добрый сосед г-н Линтон с фермы Коруанан, в семи или восьми милях отсюда, подъехал к нашей двери в своей двуколке и попросил нас принять. После обычных любезностей: «Ваша большая собака убивает моих овец, мистер С.!» — было обвинение, прямое и безоговорочное. Мы, конечно, спорили, что этого не может быть и т. д., как выше, но г-н Линтон вскоре перевел дело в очень практическую плоскость. «Какова стоимость вашей собаки?» Мы не могли сказать; он был очень ценным, большим любимцем, и мы отказались оценивать его. «Ну, — продолжал г-н Линтон, — скажем, что он стоит 5, 10 или 20 фунтов. Я обвиняю его в том, что он убил двух моих овец сегодня утром. У меня здесь в двуколке ружье: позвольте мне застрелить его, и если я не найду и не покажу вам шерсть и баранину, взятую из его желудка, я с радостью заплачу цену собаки; если я покажу вам то, что, я уверен, могу показать, его еще непереваренный утренний завтрак из баранины и шерсти, мы в расчете. Это ведь справедливо!» И нельзя было отрицать, что это было совершенно справедливо, но мы, тем не менее, отказались доводить дело до предложенного арбитража. Мы расстались добрыми друзьями, однако, потому что пообещали, что будет ли он застрелен, утоплен или отправлен из страны, собаке больше никогда не будет позволено убить еще одну овцу в Лохабере, и наш друг г-н Линтон, мы рады сказать, все еще жив, чтобы засвидетельствовать тот факт, что мы сдержали свое слово. Тщательно рассмотрев дело во всех его аспектах, мы решили, что в интересах мира и доброго соседства лучше немедленно застрелить собаку, и он был застрелен соответственно в течение часа после описанного выше разговора. Мы приказали исполнителю печального приговора вскрыть его, чтобы мы могли исследовать содержимое желудка, и, конечно же, вперемешку с шерстью, достаточной, чтобы набить небольшую подушку, в нем было найдено много фунтов недавно убитой и непереваренной баранины. Было ясно, что некоторые, по крайней мере, из многих серьезных обвинений против него были правдой. Желая сохранить шкуру для набивки, выпотрошенное тело поместили в развилку яблони в саду, пока мы не смогли найти кого-то, кто умеет снимать шкуру, чтобы сделать работу красиво. На следующее утро, отправившись в сад, чтобы взглянуть на всё, что осталось от бедного «Альберта», каково было наше изумление и ужас, когда мы обнаружили corpus vile — vile, действительно, наконец! — вытащенным с дерева на землю и почти полностью съеденным какими-то полудюжиной шакалоподобных дворняг, которые устроили то, что было для них явно веселым банкетом на останках доблестного животного, чей единственный лай в расцвете сил был достаточен, чтобы разогнать целую дюжину таких жалких дворняг, как будто у каждой была горящая головня в хвосте. За исключением нескольких рваных клочков кожи и крупных костей, они сожрали каждую его частицу; и вот вам г-н Фрэнк Бакленд и его пословица о том, что «собака собаку не съест». Еще как съест, когда представится шанс! И это отнюдь не единственный пример собачьего каннибализма, который можно было бы привести из нашей записной книжки в опровержение любой пословицы или поговорки, утверждающей обратное. Бедный «Альберт!» нам стыдно признаться, как сильно мы горевали о его смерти, несмотря на его овицидные (овцеубийственные) наклонности. Его верхняя челюсть, демонстрирующая развитие зубов, которого не постыдился бы бенгальский тигр, — единственная реликвия нашей доблестной собаки, оставшаяся у нас сейчас; и по принципу ex pede Herculem мы указываем на это с меланхоличным удовлетворением, рассказывая, каким большим и храбрым, на воде и на суше, был наш несравненный лабрадор.

ГЛАВА XLVI.

Старинный фингальский герой — Его острота зрения и слуха — Лесники и егеря — Охотники на лис — Дональд Макдональд — Его собаки — Сэнди Макартур, кротолов.

Герой одной из наших самых популярных старинных фингальских сказок описывается как обладающий удивительными дарами. Чтобы добиться руки прекрасной скандинавской принцессы, чьи локоны подобны лучам заходящего солнца в то время, когда летнее море покрыто золотыми пятнами и полосами, и в которую он давно влюблен, он должен предпринять самые странные и поразительные приключения; и не последним из его качеств для борьбы с частыми трудностями его положения является сверхъестественная острота глаза и уха, зрения и слуха. Его острота зрения, например, указывается тем, что он способен сосчитать взмахи крыльев ласточки во всех виражах ее полета над летней рощей; а что касается его остроты слуха, то достаточно сказано, когда правдивый летописец не колеблясь утверждает, что его герой мог слышать, как растет трава? Мы, в наш негероический и вырождающийся век, не можем похвастаться ничем подобным. Мы довольствуемся тем, что знаем, что ласточка скользит по пруду со скоростью, обусловленной движением крыла, слишком быстрым, чтобы его отдельные взмахи могли быть обнаружены самым острым глазом, и что трава действительно растет, и порой с удивительной быстротой, хотя шум и суматоха ее стремительного роста неслышны для человеческих ушей. Но если мы не можем слышать, как растет трава, мы можем с уверенностью утверждать, что в такие исключительно великолепные сезоны, как этот [июль 1875 г.], и без страха быть обвиненными в каком-либо предосудительном преувеличении, мы можем видеть, как она растет, не только изо дня в день, но почти буквально из часа в час — настолько быстр, заметен и зримо ощутим прогресс к большой и пышной зрелости травы, зерна и каждой зеленой травы поля. Чего-либо, равного крепкой силе и стремительному росту растительности в течение июня прошлого года, мы действительно никогда не видели раньше, и если бы это не было предметом нашего собственного наблюдения, мы вряд ли могли бы поверить, что это возможно где-либо за пределами тропиков. Урожай неизбежно должен быть поздним, хотя и не таким поздним, как опасались в одно время. Если мы скажем, что сезон сбора урожая будет позже обычного на десять дней или максимум на две недели, мы, вероятно, недалеко уйдем от истины. Но, поздно или рано, это наверняка будет чрезвычайно обильный урожай, поскольку в настоящее время по всему Западному Хайленду есть все обещания очень тяжелых сборов, возможно, самых тяжелых, которые при любых обстоятельствах земля могла бы безопасно выдержать, с надеждой на в конечном итоге полностью созревшую и пышную зрелость.

Читатели наших статей «Нетер-Лохабер» нисколько не удивятся, узнав, что мы всю свою жизнь стремились культивировать доверие и дружеское расположение егерей, лесников и их последователей, где бы нам ни случалось встречаться с ними; и было бы неправильно подавлять наше благодарное признание того факта, что им мы были в значительной степени обязаны во всех наших зоологических исследованиях на протяжении четверти века. Мы смотрим на лесников и егерей как на главу их профессии, то, что французы называют «принцами дичи», и мы всегда находили их чрезвычайно любезными и добрыми, высокоинтеллектуальными почти без исключения, и не просто желающими, но и с удовольствием готовыми быть допрошенными и перекрестно допрошенными, когда того требует случай, обо всем, что относится к их должности или хоть как-то с ней связано. С их более скромными собратьями по ремеслу мы также давно находимся в полном согласии (en rapport); эти более скромные собратья — охотники на лис, кротоловы и истребители вредителей в целом, под каким бы именем или обозначением они ни были известны от залива Мори-Ферт до Клайда. Большинство читателей поэзии помнят, как Поуп в одной из своих лучших поэм («Пролог к сатирам») обращается к своему другу д-ру Арбетноту как

«Друг моей жизни! Если бы ты не продлил ее,

Мир лишился бы многих праздных песен».

И если бы кто-то осмелился перефразировать любое двустишие из столь прекрасной поэмы, мы были бы склонны обратиться к первому охотнику на лис или кротолову из наших многочисленных знакомых среди них, которые являются мастерами своего дела, с которыми нам довелось встретиться, такими словами —

«Друг моей мельницы! Если бы ты не снабжал ее

Частым зерном, я бы зачах, увял и умер».

Несколько дней назад охотник на лис из Ардгура, Дональд Макдональд по имени, человек из Мойдарта и отличный представитель своего класса, зашел к нам со своим ежеквартальным бюджетом новостей из долин и нагорий, с холмов и скал, из логовищ и ущелий; и он клянется, что это был удивительный сезон в его особом деле. С середины апреля прошлого года он убил и добыл не менее пятидесяти одной лисы в общей сложности, не считая того количества, как молодых, так и старых, которые были загрызены до смерти его терьерами в самых глубоких недрах их saobhies или логовищ, откуда, когда шум битвы утих и его собаки вышли, неся очень заметные следы смертельной схватки внутри, их было невозможно выкопать. Все эти лисы были добыты на границах трех смежных ферм — Арихуэлан (д-ра Симпсона), Конаглен и Инверскаддл (графа Мортона) и Гленнахуирих (г-на Миллигана). Дональд, который был охотником на лис более тридцати лет, никогда раньше не знал, чтобы лис было так много, и это не в одном или нескольких любимых местах в пределах данного района, а в целом по стране. Он сам не мог удовлетворительно объяснить плодовитость лис в 1874–75 годах, и мы могли только сожалеть, что не смогли просветить его ни в малейшей степени, ибо он явно пришел за просвещением по вопросу, который был очень естественно чрезвычайно интересен для него. Мы были вынуждены признаться, что этот вопрос был такой же загадкой для нас, как и для него самого, но пообещали обдумать его. Объясните это как угодно, но это действительно факт, который привлек внимание повсюду, что не за многие годы, если вообще когда-либо раньше, лис не было так много по всему Хайленду. В трех смежных районах Баденох, Лохабер и Ардгур, последний из которых включает часть Сунарта, нас уверяют, что с середины апреля было убито или захвачено не менее двухсот сорока трех лис, не считая, как уже было сказано, значительного количества, загрызенных в недрах их больших скальных логовищ, которые нельзя было фактически «добыть» или предъявить к оплате по обычаю ремесла по хвосту или лапе, хотя не было никаких сомнений в том, что они погибли после, в каждом случае, более или менее отчаянной битвы, от нападений их терьеров. И здесь, добрый читатель, вы должны позволить нам, en parenthese, небольшое отступление, не совсем, мы надеемся, неинтересное. Мы задаемся вопросом, есть ли в великом семействе собак где-либо в мире что-то, равное по выносливости, смелости и стойкости собакам хайлендского охотника на лис? Они неизменно представляют собой грубую и оборванную компанию, и, по-видимому, находятся в полном беспорядке относительно какого-либо соответствия; нет двух из них, точно похожих по цвету, размеру или породе; и они обычно низкорослые, хотя и с довольно крепким костяком и хорошо развитыми мышцами, что от них осталось; но какими бы они ни были в этих отношениях, когда вы сталкиваетесь с одной из стай нашего охотника на лис, шесть, семь, восемь или дюжина в количестве, как может случиться, будьте уверены, что перед вами самые азартные, самые «вредные» маленькие бедняги для борьбы с выдрой, лисой или барсуком, которых может показать весь мир. У нашего посетителя на днях был только один маленький товарищ из его стаи с ним. «Как его зовут, Дональд?» — спросили мы, указывая на его жилистого последователя, который, как мы легко могли видеть, от угольно-черного кончика носа до самого хвоста был «вредителем» первого порядка. «Как вы его называете?» «Speach», — ответил он, и speach, наши негэльские читатели должны быть проинформированы, означает осу или шершня, и, даже как оса, мы знали, что этот маленький парень со своим раздражением в лабиринтовых недрах лисьего логовища или барсучьего garaidh будет сражаться против любых шансов, пока не будет разорван в клочья, и в каждом случае докажет, что он

«Impiger, iracundus, inexorabilis, acer»,

что старый Робертсон из Струана восхитительно перевел на наш родной дорический диалект, без потери ни частицы смысла или силы —

«Огненный ершистый малый, сварливый парень,

Горячий, как имбирь, и твердый, как сталь!»

«А «Speach» хорош, значит, Дональд?» — спросили мы. «Да, сэр, — был ответ, — очень хорошая маленькая собака. Он невелик, видите ли, и легок; самый маленький, действительно, в настоящее время в моей стае, но он схватит лису, барсука или выдру в самом удобном месте, которое представится, и, однажды схватив, никогда не отпустит, пока его противник жив; при каждом укусе только зарываясь мордой глубже в своего противника». Мы полностью согласились с ним, что собака, которая делает это, должна быть действительно хороша; и мы полностью удовлетворены тем, что он нисколько не преувеличил неукротимую смелость и упорство своего крошечного любимца. Две очень хорошие вещи остаются сказать в похвалу собак хайлендских охотников на лис. Они никогда не кусают и очень редко даже лают на людей; и ни одна собака охотника на лис никогда не была подвержена гидрофобии или собачьему бешенству. Освобождение от собачьего бешенства может, возможно, в значительной степени быть связано с их образом жизни на открытом воздухе и естественным образом жизни, но трудно понять, почему они должны быть так полностью свободны от какой-либо склонности кусать или иным образом беспокоить человека, порок, достаточно распространенный для собак с безупречным характером и породой в остальном, и от которого даже высокоинтеллектуальный и многократно восхваляемый колли отнюдь не так свободен, как его многочисленные поклонники, кажется, полагают. Даже колли всегда готов лаять, а зачастую и кусать при малейшей провокации или вообще без всякой провокации. Терьер охотника на лис, будь он чистокровным или неопределенной помесью, очень редко лает на незнакомца и ни при каких обстоятельствах не пытается укусить. Мы сомневаемся, есть ли сегодня в живых человек, который может честно утверждать, что его когда-либо кусала собака охотника на лис. С Макдональдом у нас был долгий и интересный разговор, в ходе которого мы коснулись некоторых вопросов, достаточно важных, чтобы быть представленными читателю в будущем.

У нас также был визит некоторое время назад от Сэнди Макартура, хорошо известного кротолова в Лохабере и соседних районах; очень умный и вежливый человек, чей единственный недостаток в том, что когда вы его поймали, в его разговоре нет спонтанности. Даже когда вы крепко ухватились за него, вам приходится извлекать его часто очень ценную информацию с помощью процесса, сродни тому, который изобретательный и ученый адвокат применяет в случае с непокорным и нежелающим свидетелем на важном судебном процессе. Сэнди, однако, все равно хороший парень, медленный, но верный; и его тихая ненавязчивость и сдержанность, возможно, объясняются требованиями его профессии; «грохочущий, ревущий Вилли» кротолов, с, используя гэльскую фразу, языком постоянно на плече, вероятно, оказался бы неудачливым охотником на бархатисто-шерстную, быстроухую и робкую подземную семью Mac Talpa. Сэнди, напротив, приступает к работе в мертвой тишине и на цыпочках, и ловит своего крота так же тихо, как рыболов выуживает форель из зеркального пруда, над которым, если бы только его тень шевельнулась, он бы долго рыбачил напрасно. Сэнди уверяет нас, что кроты встречаются в этом сезоне там, где их никогда не видели раньше, и где он поначалу был в большом недоумении, чтобы объяснить их появление. При полном рассмотрении дела теория Макартура вкратце сводится к следующему: кроты — в основном подземные жители, и даже их путешествия и миграции с места на место совершаются под землей. Если, однако, они оказываются, как в Хайленде они должны часто оказываться, в районе или части района, отделенной от других частей, в которых они никогда не были, скалистыми отрогами и хребтами, они не рискнут переходить через последние, если не несут достаточно земли, чтобы скрыть свое туннелирование, что, излишне говорить, они часто не делают. Крот в таком случае остается изолированным, заключенным, так сказать, в пределах своего нынешнего домена. Прошлой зимой и весной, однако, согласно теории Сэнди, снег лежал так глубоко и так долго, что кроты воспользовались этим фактом и, прокладывая свои туннели под снегом, где он лежал на отрогах и хребтах, как если бы это было столько же наслоенной почвы, они легко попали на свежие поля и новые пастбища. Только таким образом Сэнди может объяснить появление кротов этим летом в местах, в которые до сих пор у них не было средств легкого доступа; и он может быть прав, хотя это момент в естественной истории Talpa, заслуживающий дальнейшего исследования. Сэнди далее утверждает, что кроты иногда переплывают реки, пресноводные озера и даже морские рукава во время своих миграций; и это просто возможно, хотя мы взяли на себя смелость выразить себя слегка недоверчивыми. Сэнди, однако, должен знать; он провел лучшую часть жизни, уже приближающейся к своему великому климаксу, в тщательном, пристальном и постоянном изучении, как можно сказать, одного животного — а именно крота — и всегда рискованно серьезно сомневаться или противоречить преднамеренно выраженному мнению такого человека по вопросу, строго входящему в его надлежащую компетенцию. Тем не менее, мы все еще рискуем поставить под сомнение утверждение, что крот когда-либо добровольно входит в воду, достаточно глубокую, чтобы плавать в ней, или когда-либо омрачает бархатистый блеск своей глянцевой шерсти даже такой роскошью, как добровольная ванна на мелководье, пока у нас не будет для этого более веских доказательств, чем те, что были представлены до сих пор.

ГЛАВА XLVII.

Осенняя ночь — Метеоры — Испанская макрель — Переводы профессора Блэки с гэльского — «Переводы» Гэльского общества Инвернесса.

«На Риальто, каждую ночь в двенадцать,

Я совершаю свою вечернюю прогулку для размышлений».

Так говорит томимый любовью рыцарь в «Венецианском купце». У нас, как бы нам того ни хотелось, никогда не было возможности насладиться полуночной медитативной прогулкой по Риальто. В самой этой мысли есть поэзия и романтика; но мы знаем нечто более поэтичное и во всех отношениях лучшее, а именно: полуночную медитативную прогулку по нашему собственному прекрасному пляжу с серебристым песком, в то время, когда море настолько спокойно, что его дыхание тихо и мягко, как дыхание ребенка, чей сон не потревожен ничем, кроме навеянных ангелами снов; безоблачное небо над головой с убывающей луной и тысячами сверкающих звезд, каждая из которых — живой разум; его сверкающая речь, и ни единого звука, нарушающего торжественную тишину, кроме изредка раздающегося жуткого крика бодрствующей морской птицы и голоса многих вод, когда горные потоки устремляются вниз по своим руслам к морю, — голоса, настолько смягченного расстоянием, что он становится торжественным и музыкальным, как затихающие заключительные ноты гимна великого органа, например, пятидесятнического «Veni, Creator Spiritus». В хорошую погоду этого исключительно погожего сезона [август 1875 года] мы редко ложились спать до полуночи, а чаще, по правде говоря, задолго после, и последним нашим делом на ночь была прогулка по морскому берегу — полчаса или четверть часа, настолько приятные, что мы начинали горько скучать по ним, если из-за ненастья, отъезда из дома или по любой другой причине были вынуждены от них отказаться. В дополнение ко всем прочим прелестям полуночной прогулки у моря в такую погоду, которой могли бы гордиться сами тропики, читатель должен помнить, что август — один из наших «метеорных» месяцев, причем вторая неделя особенно примечательна количеством и яркостью Персеид, названных так потому, что они, по-видимому, в основном исходят из созвездия Персея. Никогда не было лучшего сезона для наблюдения за ними, чем этот; и хотя, возможно, их было меньше, чем обычно, яркость многих из них была настолько примечательна, а их пути настолько легко прослеживались, что сама их нечастость лишь добавляла рвения и интереса, с которыми мы наблюдали за ними и ждали их. Самое прекрасное зрелище в этом сезоне наблюдалось с полуночи почти до двух часов ночи с 11 на 12 число, за это время мы насчитали тридцать три заметных метеора, из которых семь можно было назвать первоклассными метеорами с яркостью ядра, равной или превышающей яркость звезд первой величины, с широкими, яркими, четко очерченными шлейфами, которые полностью или частично, в трех или четырех случаях, оставались в поле зрения, очерчивая траекторию метеора в течение нескольких секунд после исчезновения или угасания самого родительского тела или собственно метеора. Мистер У. Б. Саймингтон, который в то время находился на Гебридах в яхтенном круизе, пишет по этому поводу следующее: «Несмотря на ваше наставление быть начеку относительно августовских метеоров, должен с сожалением сказать, что я совершенно забыл об этом в ночи 9-го и 10-го числа, хотя погода была прекрасно ясной. Однако 11-го, 12-го и 13-го числа мы со шкипером зорко следили за небом, и наша бдительность была вознаграждена видом поистине великолепных экземпляров. Каждую ночь было множество более обычных, мелких и тусклых метеоров, но наше внимание, конечно, было в основном направлено на более яркие. Из последних за время около часа с четвертью наблюдений 11-го числа мы видели четыре очень красивых метеора с длинными яркими хвостами, 12-го — девять, а 13-го — один великолепный экземпляр, который осветил палубу, паруса и такелаж яхты странным зеленоватым светом. Это было в 11:05 вечера. Один из матросов сказал, что перед рассветом 12-го числа было несколько очень крупных и ярких метеоров. Насколько я мог наблюдать, курс этих метеоров, казалось, был в основном на запад и юго-запад, хотя два из более крупных, по крайней мере, пронеслись по прямо противоположному пути, а именно на восток и северо-восток. Поскольку я, вероятно, буду в море в ноябре, хотя и на совсем другом судне, я постараюсь дать вам более тщательный и удовлетворительный отчет о метеорном потоке того месяца. Могу сказать вам, что один из матросов поймал крупную ставриду, самую большую, я полагаю, что я когда-либо видел. Она весила почти четыре фунта. Мне она показалась неплохой на вкус, хотя остальные в каюте сказали, что она грубая и безвкусная. Ее поймали на длинную леску с крючком, наживленным сельдью, которую волокли за кораблем при ветре, обеспечивавшем нам в то время скорость не менее восьми узлов в час».

Рыба, о которой упоминает наш корреспондент, также называется испанской макрелью, поскольку она очень распространена в некоторых частях испанского побережья. Она принадлежит к семейству скумбриевых и является кузиной нашей более известной настоящей макрели, хотя это значительно более крупная рыба и далеко не такая вкусная, как ее прекрасная сородичница. Испанская макрель отличается от настоящей макрели одной весьма примечательной особенностью: у нее есть плавательный пузырь, которого нет у настоящей макрели наших берегов, и тем не менее последняя является одной из самых быстрых и ловких пловцов среди всех морских рыб на любой глубине. Дело в том, что истинное предназначение плавательного пузыря в биологии рыб остается неразрешенной и, по-видимому, неразрешимой загадкой.

Любители живой, здоровой поэзии — здоровой, как горный бриз, свободной и искрящейся, как горный поток, и особенно наши кельтские друзья, которых учили чтить и уважать «килтную» музу, — будут рады узнать, что профессор Блэки готовит материалы для книги, которая не может не оказаться весьма интересной, состоящей из переводов некоторых наиболее почитаемых произведений наших современных гэльских бардов. «Бен-Дорейн» Макинтайра, «Бирлинн» Аласдера Макдональда, наряду со многими менее значительными популярными лирическими песнями, такими как «Am Breacan Wallach», «Failte na Mor-Thir», «A Bhanarach Dhoun a Cruidh» и др., впервые предстанут в подобающем саксонском облачении; заметьте, не слишком тесном, говоря языком портного, а естественном и удобном, хотя и «сшитом по мерке», и мы беремся предсказать, что наши английские читатели, которые до сих пор их совсем не знают, и наши гэльские друзья, которые знают их хорошо и давно, будут одинаково довольны результатами смелого набега ученого профессора в страну бардов. Профессор недавно навещал нас здесь, и мы можем честно сказать, что те образцы его работы, которые он был любезен прочитать нам — а мало кто читает лучше профессора Блэки, — показались нам превосходно выполненными. Его перевод «Бен-Дорейн», в частности, который нам довелось услышать дважды и о котором мы можем судить наиболее определенно, выполнен очень хорошо; настолько хорошо, настолько верно и с таким духом и энергией, что это должно привести в восторг не только обычного читателя, но и самого «призрака» автора — самого Макинтайра, — если ему, подобно ушедшим героям Оссиана, позволено знать и оценивать земные дела из лона «своего облака». Профессор переводит эти гэльские стихи на английский язык именно так, как, по нашему мнению, их и следует переводить: не слишком буквально, со всей необходимой свободой и простором, и в то же время настолько буквально, что любой, знающий английскую версию, может быть уверен, что знает и оригинал так же близко и правильно, насколько это возможно в данных обстоятельствах для любого постороннего. Джонсон в своей «Жизни Драйдена», ссылаясь на версию «Энеиды» последнего и т. д., приводит абзац, который стоит процитировать в этой связи: «Когда языки сформированы на разных принципах, невозможно, чтобы одни и те же способы выражения всегда были элегантными в обоих. Пока они идут параллельно, самый близкий перевод можно считать лучшим; но когда они расходятся, каждый должен идти своим естественным путем. Там, где соответствие не может быть достигнуто, необходимо довольствоваться чем-то эквивалентным. Перевод, следовательно, — говорит Драйден, — не так свободен, как парафраз, и не так близок, как метафраз». Со всем этим мы полностью согласны, особенно когда приходится иметь дело с такими широко различающимися языками, как английский и гэльский. Мы не знаем, читал ли профессор Блэки когда-либо процитированный абзац, или, даже если читал, помнит ли он его сейчас; но к его переводам с гэльского, по крайней мере к тем из них, которые были представлены нашему вниманию, изречение Драйдена вполне применимо — они не так свободны, как парафраз, и не так близки, как метафраз. Они находят золотую середину, которой очень трудно достичь в подобных начинаниях; и мы будем разочарованы, если после выхода самой книги девять десятых из множества читателей, которых она наверняка привлечет, не согласятся с нами полностью. Но nous verrons — если будем живы, увидим.

К нам поступили «Труды Гэльского общества Инвернесса» за 1873–1874 и 1874–1875 годы. Статья секретаря о «Койннехе Одаре», браханском провидце, весьма интересна, поскольку содержит лучший отчет, который нам доводилось встречать об этом жутковатом персонаже из Россшира. В том, что он был самозванцем, причем вульгарным самозванцем, нет никаких сомнений; но история человека — умного, проницательного негодяя, каким он был, — в которого люди так твердо верили, заслуживает того, чтобы ее рассказать, и мистер Маккензи рассказывает ее очень хорошо. Ему следует, как нам кажется, написать, если возможно, вторую статью, содержащую многие другие удивительные пророчества, приписываемые его герою, который, по-видимому, в конце концов стал слишком уж хитер; ибо тот, кто мог предвидеть несчастья других — даже смерть коровы, — очевидно, не смог предвидеть заслуженную участь, ожидавшую его самого; ибо он был повешен, и мы нисколько не сомневаемся, что он сполна заслужил этот вид возвышения. Тем, кем был Томас-Рифмач — тот самый из Эрсилдауна — на юге Шотландии в гораздо более ранний период, этот Койннех Одар, сравнивая малое с великим, по-видимому, был на Северо-Западном нагорье во второй половине XVII века. «Истинный Томас», однако, был джентльменом и ученым; тогда как Койннех, конечно, был совершенно неграмотным, проводя свою схему обмана исключительно с помощью природных талантов, которые должны были быть значительными, и большого, всегда готового запаса наглости и хитрости, тонко рассчитанных на то, чтобы одурачить простолюдинов. Он совершил свою главную ошибку, когда замахнулся на такую крупную дичь, как леди Сифорт и ее домашние дела. Она была слишком умна, слишком образованна и интеллигентна, чтобы позволить себя обмануть. Она приказала повесить его — участь, к которой в тот период приводили многих, кто, вероятно, заслуживал этого меньше, чем такой любопытный, назойливый интриган, каким был Кеннет-провидец.

ГЛАВА XLVIII.

Урожай — Картофельный слизень — Папоротниковый слизень — Папоротник-орляк: как полностью искоренить его — Дербник — Сокол и песочник.

У нас стояли полные две недели великолепной летней погоды [август 1875 года], яркое солнце с утра до ночи, с бодрящим ветерком, «leanachd na gréine», следуя за солнцем; то есть начиная утром на востоке и постепенно поворачивая pari passû вместе с движением солнца, пока на закате он не оказывается на северо-западе, и так далее, день за днем по кругу компаса — явление, обычно сопровождающее самую прекрасную погоду в наших северных широтах. В этих обстоятельствах тех, кого интересуют подобные вещи, не удивит известие о том, что наш урожай сена, из-за которого мы так переживали, был собран в великолепном состоянии, в таком состоянии, каким мы редко можем похвастаться на Западном нагорье. Наш урожай лугового сена в этом году также необычайно велик, и уже, следуя пословице, которая учит, что хорошо и мудро заготавливать сено, пока светит солнце, мы все заняты его скашиванием и уборкой, хотя до старого, ортодоксального сезона остается еще две недели — около старого Ламмаса. Овес у нас здесь обычно дает небольшой урожай, но его будет легче собрать в хорошем состоянии, чем более обильный, и в целом он может оказаться столь же прибыльным. Картофель не такой крупный, как обычно, но в остальном он обещает быть хорошим, и нет никаких признаков нашего старого врага — «фитофтороза». Однако мы слышим много жалоб в некоторых районах на распространенность в этом году «желтой ботвы», или «bar-buidhe», как называют ее наши горцы, — дело рук маленького серого слизня, который атакует основной стебель ботвы как раз в месте его соединения с почвой, проедая и прокладывая в нем ходы до тех пор, пока листья сначала не приобретают желтый и увядший вид, а вся ботва в конечном итоге не падает, парализованная и практически бесполезная в плане своих функций, хотя и не фактически сгнившая или мертвая, как в случае с «фитофторозом». Множество таких кустов на поле придают ему неприглядный вид, но, кроме этого, большого вреда нет, ибо, поскольку слизень редко начинает свою работу до тех пор, пока растение не станет крупным и хорошо развитым, клубни под землей, хотя они могут быть меньшего размера, чем у их соседей, избежавших внимания слизня, все же являются вполне здоровой и полезной пищей как для человека, так и для скота. Мы заметили, что этот конкретный слизень, или близкородственный вид, также очень любит питаться стеблем обычного папоротника или орляка, поступая с ним так же, как и с картофельной ботвой, хотя, конечно, папоротник оказывается для него более крепким орешком; ибо храбрый орляк, с его более твердой структурой стебля, отказывается склонить голову к земле, независимо от количества или направления коварных ходов и проколов слизня. Если вы взглянете на заросли папоротника, проезжая по дороге или поднимаясь по горному склону, желтые, увядшие листья отдельного растения, здесь и там болезненно выделяющиеся среди насыщенной, темно-изумрудной зелени своих здоровых собратьев, укажут вам, где серый слизень — а это гадкая, слизистая маленькая тварь — занят своим злым делом, выпивая, подобно чахотке среди человеческого рода, самую жизненную силу, так сказать, самых красивых и лучших растений, которые он может найти. На собственном опыте мы убедились, что лучшая защита картофеля от его нашествия — это посыпать землю известью как раз тогда, когда растения появляются над поверхностью, около конца апреля или начала мая. Для ранних сортов, обычно высаживаемых в наших садах, посыпание сажей менее заметно и столь же эффективно, как известь.

И говоря о папоротнике, заметим, что, хотя это великолепное и красивое растение, оно, как и все прекрасное, наиболее красиво на своем месте. Встретьте его на горном склоне, в зарослях кустарника или в лесной чаще, и вы не сможете налюбоваться им вдоволь. В конце осени, особенно когда его изящные листья приобретают невыразимый оттенок смешанного коричневого, рубинового и золотого, заросли папоротника бесконечно прекрасны. На такой стадии, в теплом и мягком свете заходящего сентябрьского солнца, для нас это все равно, что океан цветущего дрока для великого Линнея. Если, однако, вы живете в непосредственной близости от папоротника, вы обнаружите, что он склонен сползать вниз со своего естественного дикого и возвышенного места обитания и чрезмерно посягать на ваши старые пастбища, везде, где только может найти нетронутую почву. Если вы заглянете в книги по этому вопросу, они скажут вам, что если вы будете скашивать их сезон или два подряд до того, как они созреют, они отомрут и исчезнут. С нашими крупными травянистыми растениями с мягкими стеблями этот метод искоренения иногда бывает достаточно эффективным; с папоротником же, как мы знаем по собственному горькому опыту, он не дает ничего. Корни настолько причудливо разветвлены и переплетены, что они будут продолжать жить и давать новые побеги год за годом, как бы постоянно и низко вы их ни скашивали. Мы отказались от попыток применить столь бесполезный план и наткнулись на правильный способ борьбы с ними по чистой случайности. Прогуливаясь вдоль края одного из наших старых пастбищ около середины июня несколько лет назад, мы захотели найти прут или что-то подобное, чтобы подгонять строптивого пони к воротам парка. Прута под рукой не оказалось, и, не задумываясь, мы наклонились и обеими руками потянули ровно и прямо вверх за один из самых крупных папоротников в пышных зарослях, окаймлявших дорожку рядом с нами. К нашему удивлению, растение вышло легко и с самым корнем, или, скорее, мы должны сказать, с прикрепленным к нему корнем, длинным, темно-коричневым и чем-то похожим по форме и размеру на сигару. То конкретное растение, как показал небольшой осмотр, было полностью или буквально навсегда искоренено, уничтожено. Когда вы берете растение вместе с корнем, вы получаете все; никакое другое растение не может вырасти на его месте; никакое растение, во всяком случае, не может честно назвать его своим прародителем. Теперь все стало ясно; мы знали, что должны делать, и как это просто! Однажды днем вскоре после этого мы позвали всех наших людей в то поле вместе с нами. Во всех подобных случаях лучше возглавить самому, если хочешь, чтобы дело было сделано правильно. Мы вытянули пару папоротников прямо вверх и ровно в их присутствии и показали им, как он извлекается, точно так же, как опытный дантист, «декан своего ремесла», справляется с больным зубом — вместе с корнем и целиком. Затем они принялись за работу вместе с нами, и через час или около того мы очистили все поле от папоротника — целая большая телега их — каждое растение с прикрепленным черным корнем, все из которых впоследствии оказались полезными в качестве подстилки для пони, а самые крупные и наименее поврежденные — для кровли. На том поле папоротники с тех пор не появлялись. Так что, если вас беспокоит папоротник, правильный способ — не скашивать его, ибо он вырастет снова, а поступать с ним так, как мы, и он больше не будет вас беспокоить. В этом, несомненно, есть некоторые хлопоты, хотя и гораздо меньше, чем вы могли бы предположить, а потом, видите ли, мы в данный момент действительно не знаем ничего стоящего, что можно было бы получить без труда; так что принимайте труд и пользу вместе и будьте мудры.