В тот вечер, когда я уезжала из города, шел проливной дождь; на нем не было ни галош, ни непромокаемого плаща. Я надеялась, что он поймет, что пропаганда заслуживает того, чтобы ее единственный активный работник обзавелся парой галош, раз уж ему приходится носить газеты под дождем. Я напомнила ему, что нужно держать ноги в сухости; он лишь взглянул на них, как будто это его не касалось, и произнес: ««Til Frihet» выйдет на месяц раньше».
Именно в «Til Frihet» он совершил государственную измену. Однажды случилось так, что король Оскар, временно отойдя от государственных дел, оставил кронпринцу исполнение определенных обязанностей, которые, согласно «Основному закону» Норвегии, не могли быть переданы таким образом; после чего товарищ Ханстин напечатал редакционную статью: «Оскар нарушил Основной закон, и в Норвегии больше нет короля». За это его обвинили в государственной измене, и, чтобы избежать тюремного заключения, он уехал в Англию, где около года провел среди лондонских товарищей. По его возвращении возникла угроза возобновления судебного преследования, но, вероятно, чтобы избежать более широкой огласки «измены» короля, дело было прекращено. До этого у товарища Ханстина уже был опыт тюремной жизни. Во время первомайской демонстрации, которая формально должна была объединить все партии реформаторов труда или революционные партии, он, заявив, что место должно быть предоставлено и анархистам, шел в колонне с красным флагом. Начальник полиции приказал подчиненному отобрать у него флаг. Это было сделано легко, но не без сопротивления: прежде чем подчиниться, он ударил чиновника рукой по лицу. Этой маленькой рукой, слабой и нежной, как у женщины! Обычный человек отмахнулся бы от него, как от перышка, и не придал бы этому значения, но чиновник воздал должное огромной воле, скрывавшейся за тщедушным телом, приговорив его к семи месяцам тюрьмы.
Мое незнание норвежского языка не позволяет мне дать сколько-нибудь адекватное представление о его работе. Я знаю, что он был автором небольшой брошюры «Det frie samfund» («Свободное общество») и что он перевел и опубликовал одну из работ Кропоткина (не помню сейчас, «Государство» или «Хлеб и воля»), которую выпускал сериями, предполагая в конечном итоге собрать их вместе. Вспоминая глубокую серьезность его лица, когда он говорил о трудностях, с которыми столкнулся при ее издании, и о нерешенных проблемах, все еще препятствующих ее завершению, я ловлю себя на желании молиться о том, чтобы он увидел этот драгоценный труд законченным. Это так много значило для него. И я предсказываю, что придет время, когда молодые норвежцы будут беречь эти жертвенные фрагменты как нечто более дорогое, чем любая более богатая и полная литература. Это кровь сердца умирающего человека — предвестник анархистского движения в Норвегии.
Я не могу попрощаться с ним навсегда, не сказав ни слова о его личной жизни, которая, возможно, так же непонятна практичным людям, как и его социальные мечты. Он был сильно привязан к дому и детям; и однажды сказал с ноткой меланхолии: «Раньше мне было больно думать, что я умру и у меня не будет сына; но теперь я доволен, что у меня нет сына». Понимаешь, это был тот самый раздирающий кашель, который делал его «довольным». Практичный человек порадовался бы, что не передал наследство, но было видно, что мечтатель опечален. Его глаза увлажнялись, когда он смотрел на своих маленьких дочерей; и действительно, это были светлые, красивые дети, хотя и не похожие на него. В своих ранних странствиях он встретил и полюбил простую крестьянку, неграмотную, но обладавшую здравым и практичным смыслом, с красотой абсолютной честности, сиявшей в ее больших норвежских синих глазах. Для меня тогда и сейчас остается загадкой, как в этом мистическом мозгу, наполненном абстракциями, обобщениями и идеализациями, он находил место для любви к жене и детям; какой бы сильной и нежной она ни была, сразу становилось понятно, что у него нет ощущения бремени практической жизни, которое его жена, казалось, приняла как нечто естественное для себя. Весь мир воображения, в котором он постоянно пребывал, казался ей совершенно чуждым, но это, по-видимому, никого не беспокоило. И тот факт, что его непрактичность удваивала ее долю ответственности, не заставлял его задуматься о том, что она была слишком занята, подобно библейской Марфе, чтобы «избрать благую часть», которую избрал он. Думая об этом сейчас, все еще с некоторым недоумением, я верю, что его любовь к людям, и особенно в семейных отношениях, была того глубокого, тихого, тоскующего рода, который мы испытываем к лесам и холмам родного дома; молчаливое, ненавязчивое присутствие наполняет нас покоем и уверенностью, и мы чувствуем беспокойство, когда его не хватает; однако мы принимаем это как должное и редко задумываемся об этом в своих активных мыслях или осознаем ту роль, которую оно играет в нас; оно принадлежит темным колодцам бытия.
Дорогая падающая звезда севера, — вот ты и погасла, и — еще не наступило утро.
ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ НЕУДАЧ.
Садакити Хартманн.
КАЖДЫЙ обитатель ветхого, старомодного здания студий на Бродвее знал старика Мелвилла, пейзажиста, который более двадцати лет прожил в его обшарпанных стенах. В прежние годы это здание было довольно модным и респектабельным; вряд ли найдется сегодня в Нью-Йорке художник с репутацией, который хоть раз в жизни не занимал комнату на верхнем этаже. Но в наши дни «современных удобств», водопровода и парового отопления, лифтов и электрического освещения оно утратило свой статус и стало пристанищем для довольно сомнительного клана псевдохудожников, шарлатанов, прозябающих на задворках искусства; «ремесленников», которые штампуют по дюжине холстов 20x30 в день для экспортной торговли в Африку и Австралию; беспринципных фальсификаторов Коро и Добиньи, арт-дилеров, делающих такой промысел прибыльным, иллюстраторов рекламных брошюр и так называемых фрескистов, украшающих потолки сентиментальными облаками с парой-тройкой купидонов в придачу, в зависимости от цены, которую они вымогают у невежественных нуворишей.
И все же, какими бы окольными путями ни бродили эти солдаты удачи в поисках сомнительного заработка, все они уважали белобородого жильца в поношенном сером костюме — костюме, который он носил во все времена года и с которым время обошлось так же немилосердно, как и с согбенной, изможденной фигурой его владельца. Старик Мелвилл никому не доставлял хлопот и всегда находил для каждого доброе слово, но, поскольку он был неразговорчив, а другие жильцы были слишком заняты, чтобы беспокоить старика за работой, никто толком не знал ни о его образе жизни, ни об уровне его искусства, ни о его прошлом.
Очень немногие когда-либо входили в его студию — у него не было ни покровителей, ни близких друзей — и, скорее всего, они не получили бы удовольствия от визита. В комнате царила гнетущая атмосфера, почти тошнотворная в своей скудости, а поскольку окно выходило на север, солнце никогда не заглядывало в нее. В ней было что-то холодное и жуткое даже летом. Пол был голым, мебели не было, кроме старого кухонного стола и стула, мольберта и старого ящика, служившего книжной полкой для нескольких потрепанных непереплетенных томов. Комфорт кровати был для него неведомой роскошью; он спал на полу, на матрасе, который днем прятал вместе со своим скудным гардеробом и кухонной утварью в углу за серой выцветшей занавеской. Его картины — простые куски холста с обтрепанными краями, прибитые к четырем стенам так, что почти не оставалось свободного места, — были единственным украшением и служили своеобразными обоями, усиливавшими уныние комнаты.
В пейзажах старика Мелвилла все же было немало достоинств; в среднем они были намного лучше многих тех, что висели «на линии» (на уровне глаз); единственным неприятным качеством была их мрачность. Он неизменно делал их безнадежно грязными по цвету, несмотря на то, что они напоминали цветовые грезы молодого художника-импрессиониста в начале пути. Он работал над ними так долго, что они становились размытыми и пятнистыми, темными, как и его жизнь, печальным отражением его нерентабельной карьеры.
Почти тридцать лет назад он покинул родной город и приехал в Нью-Йорк шестнадцатилетним юношей. Он уже кое-что знал о жизни; в раннем возрасте ему пришлось помогать содержать семью, и он прошел обучение на печатника и маляра вывесок. В Нью-Йорке он решил стать художником: пейзажистом, который будет писать солнечный свет так, как никто до него; но прошли многие годы, прежде чем он смог осуществить свою мечту. На его пути возникло множество препятствий. Он женился, у него появились дети, и он мог писать только в свободные часы, а все остальное время уходило на попытки обеспечить семью низкопробной работой, второсортным декором и т.д. Лишь после долгих лет непрерывных невзгод, душераздирающих семейных бед и горя, лишь после того, как его бедная жена умерла от чахотки — тот ужасный день, когда ему пришлось весь день бегать под дождем, чтобы одолжить денег на ее похороны! — и его дети были отданы в благотворительное учреждение, он занялся живописью профессионально. Затем начались тяжелые времена, ставшие притчей во языцех для борющихся за выживание художников без средств; только их было легче переносить, так как он страдал в одиночестве. В дни выселения и голода у него оставалось хотя бы искусство, чтобы утешить его, и он оставался верен ему все эти годы нищеты, никогда больше не опускаясь до «халтуры». В часы отчаяния он пробовал свои силы и в ней, но просто «не мог этого делать». Время от времени ему улыбалась удача, приходил умеренный успех, но популярность и слава не приходили. Его картины постоянно отвергались Академией. Каждый год он предпринимал новую попытку, но тщетно.
Однажды, когда одна из его больших картин была выставлена в витрине модного художественного магазина, богатый коллекционер вышел из кареты и, войдя в магазин, спросил: «Сколько вы хотите за того Иннесса, что у вас в окне?» Продавец картин ответил: «Это не Иннесс, но работа ничуть не хуже». «Не Иннесс!» — воскликнул человек, который хотел купить имя, — «тогда мне не надо», — и резко покинул магазин. Это событие, каким бы пустяковым оно ни было, бросило бледный ореол на всю жизнь старика Мелвилла и дало ему силы преодолеть многие суровые испытания. Он продолжал надеяться, упорствуя в своей мрачной борьбе за существование, несмотря на неудачи и унижения.
Но годы шли, а он все сидел в своей студии, в ее пустоте, со стенами, увешанными темными и непроданными картинами, тон которых, казалось, с каждым годом становился все мрачнее. Он был одним из тех чувствительных существ, которые постоянно страдают от суровой реальности жизни, которые наивны, как дети, и поэтому так легко разочаровываются, и тем не менее не могут отказаться от веры в идеал. Не проходило дня, чтобы он не сидел несколько часов перед мольбертом, пытаясь написать солнечный свет таким, какой он есть на самом деле. Никто в этом суетном мире, однако, не замечал его усилий и не понимал пафоса жизни старика Мелвилла, этих пятидесяти лет неудач. И все же такая мученическая преданность искусству, такая славная борьба всей жизни против судьбы и обстоятельств настолько редка в наше время, что можно было бы ожидать, что весь мир будет говорить об этом с изумленным восхищением.
И как ему удавалось сводить концы с концами все это время, эти двадцать пять лет или больше, с тех пор как «халтура» стала для него непростительным преступлением? Время от времени он занимал доллар-другой, чего хватало надолго, так как его потребности были сведены почти к нулю. Конечно, он всегда задерживал арендную плату, но поскольку иногда продавал эскиз, ему удавалось как-то удерживать студию. Он ел не чаще одного раза в день. «Слишком много есть ни к чему», — утешал он себя, и в этом отношении у него было много коллег в художественном братстве, так как более половины наших художников не могут позволить себе достаточно еды, что, возможно, объясняет, почему многие пишут так безвкусно.
За несколько дней до его внезапной смерти один пожилой джентльмен, случайный знакомый, беседовал с ним о грязном колорите его картин. Глаза старика Мелвилла блуждали по четырем стенам, представлявшим труд всей жизни; сначала он горячо защищал их, но в конце концов признал, что они, возможно, немного темноваты. «Почему бы вам не снять студию, где можно видеть настоящий солнечный свет; в этом здании как раз пустует одна с окнами на юг». Старик Мелвилл покачал головой, бормоча какие-то оправдания: «не могу себе позволить», «привык к этой», но посетитель настаивал, что «он сам заплатит за аренду и уладит дела с домовладельцем». Добрая душа не очень разбиралась в живописи, в тонах и ценностях, а просто хотела переселить старика в более светлую комнату.
Старику Мелвиллу было трудно расстаться со своей студией, в которой он видел, как пролетели четверть века, в которую он вошел в расцвете сил, а теперь покидал стариком; но когда он переехал в новую комнату, стены которой были приятного серого цвета, он воскликнул: «Как хорошо и светло!» Устроив свои немногочисленные пожитки, он достал новый холст, открыл боковое окно, снова сел перед мольбертом и пристально уставился на солнечный свет, струящийся внутрь и играющий на свежевыкрашенном и покрытом лаком полу.
Годами он каждый день брался за кисть, но в этот день он почему-то не мог писать; он не мог найти нужную гармонию. Сначала он приписал это простуде, которую подхватил, но позже, раздраженный и немного испуганный, пробормотал про себя: «Боюсь, я не могу писать в этой комнате». И так он сидел, размышляя у мольберта с пустым холстом перед собой, пустым, как когда-то была его юность, полная возможностей успешной карьеры, когда внезапно его посетило вдохновение. Он увидел перед собой фруктовый сад на маленькой канадской ферме своего отца, со старыми цветущими яблонями, залитыми сладким и тонким солнечным светом весны, — сцену, которая годами была скрыта среди смутных, почти забытых воспоминаний детства, но теперь каким-то чудом памяти возникла с поразительной отчетливостью. Это он хотел воплотить в красках, даже если погибнет в этой попытке!
Лихорадочно схватил он палитру и кисти, часами писал — солнечный свет давно исчез с пола его студии, холодный ветер дул из открытого окна и играл с его седыми прядями — и когда кисть наконец выскользнула из его руки, он достиг цели всей своей жизни — он написал солнечный свет.
Он медленно откинулся на спинку стула, руки безвольно повисли по бокам, а подбородок упал на грудь — поза, которую мог бы принять художник, созерцающий только что созданный шедевр, — в данном случае часы творчества старика Мелвилла закончились навсегда, его глаза больше не могли видеть краски этого мира. Как солдат, он умер на своем посту, и безмятежное счастье от этой последней победы застыло на его чертах. В каждой жизни скрыто некое идеальное счастье, которое можно найти и ради которого мы должны искать все свои дни. Старик Мелвилл обрел свою крупицу солнечного света довольно поздно, но он назвал ее своей, пусть даже на короткое мгновение, в то время как большинство из нас, к кому жизнь относится менее сурово, ослепленные глупыми и эгоистичными желаниями, не могут даже преуспеть в достижении материального счастья, которое довольно часто пересекает наши пути и порой стоит совсем рядом, оставаясь неузнанным.
А какова судьба картин старика Мелвилла? Кто знает, не будут ли они однажды, когда их краски поблекнут, обнаружены на каком-нибудь чердаке и не вернутся ли в мир искусства более достойным образом? Конечно, они не перевернут мир, но, по крайней мере, могут быть оценены как искренние усилия человека, который любил свое искусство превыше всего и, несмотря на недостатки, обладал острым пониманием природы и значительной способностью выразить ее. Каким бы ни было их будущее, его труд не был напрасным. Жестокий закон человеческой жизни гласит, что сотни людей должны всю жизнь трудиться, чтобы один мог преуспеть, будучи ничуть не лучше их; точно так же и в искусстве сотни талантов должны бороться и страдать впустую, чтобы один мог достичь окутанной облаками вершины популярности и славы. И этот путь наверняка ведет через множество трупов, и многие благородные альтруистические качества человека приходится оставлять далеко позади в долине неизвестных имен.
Жизнь была жестока к тебе, старик Мелвилл! Но так или иначе, какая разница?
Было время, когда во имя Бога и истинной веры в Него людей уничтожали, пытали, казнили, избивали десятками и сотнями тысяч. Мы, с высоты наших достижений, теперь смотрим свысока на людей, которые совершали эти вещи.
Но мы ошибаемся. Среди нас много таких людей, разница лишь в том, что те люди прошлого делали это во имя Бога и Его истинного служения, тогда как теперь те, кто совершает то же зло среди нас, делают это во имя «народа», «ради истинного служения народу». — Лев Толстой.
Книги, которые можно приобрести через Mother Earth
Духоборы: их история в России; их переселение в Канаду. Джозеф Элкинс. $2.00
Умирающее общество и анархизм. Жан Грав. 25 центов.
Воспитание и наследственность. Ж. М. Гюйо. $1.25
Очерк морали — независимо от обязательств и санкций. Ж. М. Гюйо. $1.00
Американские общины: новые и старые коммунистические, полукоммунистические и кооперативные. У. А. Хайндс. $1.00
История Французской революции. (Отличная работа для студентов. Она начинается с очерка истории самых ранних времен; упадка древних империй, возвышения французской монархии и прослеживает причины, сделавшие революцию неизбежной. Философский вывод непревзойден, а занятая позиция, закладывающая фундамент философии свободы, несомненно, привлечет внимание мыслителей.) К. Л. Джеймс. Снижено до 50 центов.
Происхождение анархизма. К. Л. Джеймс. 5 центов.
Поля, фабрики и мастерские. Петр Кропоткин. 50 центов.
Взаимная помощь как фактор эволюции. Петр Кропоткин. Снижено до $1.20
Записки революционера. Петр Кропоткин. Снижено до $1.60
Современная наука и анархизм. Петр Кропоткин. 25 центов.
Идеалы русской литературы. Петр Кропоткин. $2.00
Государство: его роль в истории. Петр Кропоткин. 10 центов.
Анархизм: его философия и идеал. Петр Кропоткин. 5 центов.
Система наемного труда. П. Кропоткин. 5 центов.
Анархистская мораль. П. Кропоткин. 5 центов.
История цивилизации в Англии. Генри Томас Бокль. $2.00
Идеал Англии и другие статьи по социальным вопросам. Эд. Карпентер. $1.00
Цивилизация: ее причина и излечение. Эд. Карпентер. $1.00
Совершеннолетие любви. Эд. Карпентер. $1.00
На пути к демократии. Эд. Карпентер. $2.50
Чикагские мученики: знаменитые речи восьми анархистов в суде судьи Гэри и доводы губернатора Альтгельда в пользу помилования Филдена, Нибе и Шваба. 25 центов.
Книги, которые можно приобрести через Mother Earth
Очерки материалистического понимания истории. Антонио Лабриола. $1.00
Богатство против Содружества. Г. Д. Ллойд. $1.00
Доля женщины в первобытной культуре. О. Мейсон. Кожа, снижено до $1.50. Ткань, снижено до $1.00
Суеверия во все времена. Жан Мелье. Ткань. $1.00
Вести ниоткуда, или Эпоха спокойствия. Уильям Моррис. 60 центов.
Так говорил Заратустра: книга для всех и ни для кого. Фридрих Ницше. $2.50
Права человека. Томас Пейн. 25 центов.
Мученичество человека. Винвуд Рид. $1.00
Наука жизни. Дж. Артур Томсон. 75 центов.
Страницы истории социализма. В. Черкезов. 25 центов.
Рабство нашего времени. Лев Толстой. 75 центов.
Одумайтесь! Лев Толстой. 10 центов.
Церковь и государство. Лев Толстой. 15 центов.
Руины Вольнея, или Размышления о революциях империй и законе природы. 75 центов.
Баллада Редингской тюрьмы. Оскар Уайльд. 10 центов.
Душа человека при социализме. Оскар Уайльд. 50 центов.
De Profundis. Оскар Уайльд. $1.25
Намерения. Оскар Уайльд. $1.50
Пьесы. Оскар Уайльд. 2 тома. $2.50
Жизнь без господина. Дж. Уилсон, доктор философии. $1.50
Новое откровение. Дж. Уилсон, доктор философии. $1.50
Живые мысли. Дж. Уилсон, доктор философии. $1.50
Париж и социальная революция. Дж. Сэнборн. $3.50
Анархизм: все ли это мечта? Э. Малатеста и Дж. Ф. Мортон, магистр искусств. 5 центов.
Кто враг: Энтони Комсток или вы? Исследование цензуры. Эдвин К. Уокер. 25 центов.
Все заказы с предоплатой направлять: E. GOLDMAN, Box 217, Madison Square Station, New York City.
КНИГИ ЭРНЕСТА КРОСБИ
Garrison the Non-Resistant. 16mo, cloth, 144 pages, with photogravure portrait, 50c.; by mail . . 55c.
Прямой разговор в псалмах и притчах. Сборник песнопений во имя справедливости и братства. 12-й формат, ткань, 188 страниц, $1.50; по почте $1.62. Бумага, 40 центов; по почте 44 цента.
Капитан Джинкс, герой. Острая сатира на наши недавние войны, в которой безошибочно проведена параллель между дикостью и солдатчиной. С многочисленными иллюстрациями Дэна Бирда. 12-й формат, ткань, 400 страниц, с оплатой пересылки $1.50
Мечи и орала. Сборник стихов, наполненных ненавистью к войне и любовью к природе. (Нами в Великобритании не продается.) 12-й формат, ткань, 126 страниц, $1.20; по почте $1.29
Толстой и его послание. «Краткое и сочувственное изложение жизни, характера и философии великого русского». — New York Press. «По-настоящему просветительская интерпретация существа и целей великого философа». — Philadelphia Item. (Нами в Великобритании не продается.) 16-й формат, ткань, 93 страницы, 50 центов; по почте 54 цента.
Толстой как школьный учитель. Эссе об образовании и наказании, основанное на любопытных педагогических экспериментах Толстого. 16-й формат, ткань, 94 страницы, 50 центов; по почте 53 цента.
Broad-Cast. Новые песнопения и песни о труде, жизни и свободе. Этот последний сборник стихов автора «Прямого разговора в псалмах и притчах» и «Мечей и орал» несет то же послание, переданное с равной силой. 12-й формат, ткань, 128 страниц, 50 центов; по почте 54 цента.
Эдвард Карпентер, поэт и пророк. Просветительское эссе с избранными произведениями и портретом Карпентера. 12-й формат, бумага, 64 страницы, с портретом Карпентера на обложке, с оплатой пересылки 20 центов.
КНИГИ БОЛТОНА ХОЛЛА
Свободная Америка. 16-й формат, ткань, орнамент, позолоченный обрез, 75 центов; по почте 80 центов.
Игра в жизнь. Новый том из 111 басен. Большинство из них время от времени публиковались в Life, Collier's, The Outlook, The Century, The Independent, The Ram's Horn, The Pilgrim, The Christian Endeavor World, The Rubric, The New Voice, The Philistine и других газетах и журналах. 16-й формат, ткань, орнамент, с оплатой пересылки $1.00
Даже как ты и я. Это изложение, с помощью популярных и простых аллегорий, доктрины Генри Джорджа и принципа, лежащего в ее основе. Часть тома представляет собой изложение философии Толстого, взятое в основном из сложной работы русского мыслителя «О жизни». Этот раздел называется «Истинная жизнь» и следует за серией из тридцати трех остроумных притч. Граф Толстой писал г-ну Холлу: «Я получил вашу книгу и прочитал ее. Я думаю, что она очень хороша и довольно точно передает в сжатой форме главные идеи моей книги». 16-й формат, ткань, орнамент, позолоченный обрез, 50 центов; по почте 54 цента.
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back
back