«Еще записки Джонатана»

Насос был ясным случаем нового вина в старой бутылке. Он был большим и очень сильным. Люди, которые работали с ним, тоже были сильными. Но стены и пол, к которым он был прикреплен, были совсем не сильными. И поэтому, однажды вечером, когда Джонатан хотел прогуляться, я была вынуждена вместо этого предложить насос.

— Что там случилось?

— Ну, кажется, он оторвался от своих креплений. Посмотри на него.

Он посмотрел с тем выражением вдумчивой находчивости, свойственным истинному лицу янки. — Хм — нужно новое дерево здесь, — и здесь; эта штука никогда не будет держаться. — И так старая бутылка была залатана новой кожей в местах напряжения, и в пылу реконструкции Джонатан почти забыл пожалеть о прогулке. — Мы сделаем это завтра вечером, — сказал он: — луна будет лучше.

На следующий вечер я встретила его под поворотом дороги. — Чудесная ночь будет, — сказал он, толкая свой велосипед на последний холм.

— Да... — сказала я, немного беспокойно. Я думала о кухонном насосе. Наконец я заставила себя встретиться с этим лицом к лицу.

— Кажется, есть какая-то проблема — с насосом, — сказала я извиняющимся тоном. Я чувствовала, что это моя вина, хотя знала, что это не так.

[pg 058] — Еще проблемы? Что за проблемы?

— О, он свистит и издает смешные чавкающие звуки, а вода плюется и плюется, а потом вырывается, а потом вообще не идет. Звучит немного как кошка с костью в горле.

— Вероятно, именно это, — сказал Джонатан: — песчинка в клапане, очень вероятно.

— Мне вызвать сантехника?

— Сантехника! Я сам починю его в два счета.

— Ну, — сказала я с облегчением: — ты можешь сделать это после ужина, пока я проверю, все ли цыплята на месте, и те индюки, а потом мы прогуляемся.

Соответственно, я отправилась в свой тур. Когда я вернулась, бледные лунные тени уже начали проявляться в затянувшихся сумерках угасающего дневного света. Внутри дома казалось очень темно, но на кухонном полу стояла свеча, вспыхивая и мигая.

— Джонатан, — позвала я, — я готова.

— Ну, а я нет, — сказал голос у моих ног.

— Почему, где ты? О, там! — Я наклонилась и заглянула под раковину на фигуру, съежившуюся там. — Ты еще не закончил?

[pg 059] — Закончил! Я только что разобрал эту штуку.

— Я бы сказала, что ты разобрал! — Я рассматривала различные куски железа, кожи и дерева, лежащие, как простые расчлененные формы, по всей тусклой кухне.

— Не похоже, что он когда-нибудь снова соберется вместе — чтобы быть насосом, — сказала я с некоторой подавленностью.

— О, это легко! Это просто вопрос времени.

— Сколько времени?

— Бог знает.

— Это был клапан?

— Это было... несколько вещей.

Его тон имел ту неопределенность, которая рождается от концентрации. Я видела, что сейчас не время настаивать на информации. К тому же, в области механики, как Джонатан иногда указывал мне, я скорее похожа на путешественника, который научился задавать вопросы на иностранном языке, но не понимать ответы.

— Ну, я принесу сюда свое шитье — или ты хочешь, чтобы я почитала тебе? Там есть что-то в последнем номере...

— Нет — бери свое шитье — проклятый винт! Почему он не закручивается?

[pg 060] Очевидно, шитье было лучше, чем последний номер чего угодно. Я устроилась под лампой, пока Джонатан, в полумраке под раковиной, продолжал свои мистические обряды, с сопровождением мягко ругательного или убедительного языка, адресованного иногда его инструментам, иногда винтам, гайкам и другим частям, иногда против людей, которые их сделали, или сантехников, которые их установили. Время от времени я держала свечу или придерживала какой-нибудь строптивый кусок металла, пока он творил свою волю над ним. И наконец феникс действительно восстал, насос снова стал насосом — по крайней мере, он выглядел как один из них.

— Допустим, он не работает, — предположила я.

— Допустим, работает, — сказал Джонатан.

Он начал яростно качать. — Лей туда воду! — скомандовал он. — Продолжай лить — не останавливайся — не обращай внимания, если она брызжет. — Я лила, а он качал, и раздавались обычные звуки возобновляющего активность насоса: бульканье и плевки, чавканье и внезапные фонтаны; но наконец он, казалось, перевел дыхание — еще несколько длинных движений ручки, и вода полилась.

— Который час? — спросил он.

[pg 061] — О, довольно поздно — около десяти — десять минут одиннадцатого.

Вместо прогулки мы постояли мгновение под большими кленами перед домом и посмотрели в море лунного света. Он посеребрил стороны старых серых сараев и омыл цветущие яблони за домом. Есть ли что-то более сладостно тихое, чем тишина лунного света над яблоневым цветом! Когда мы вышли к сараям, чтобы запереться, даже маленькие курятники выглядели поэтично. Проходя мимо одного из них, мы наполовину разбудили пернатую семью внутри и услышали приглушенное пищание и сдавленное клк-клк. Джонатан был к этому времени настолько безмятежен, что я почувствовала, что могу задать ему вопрос, который пришел мне в голову.

— Джонатан, как долго длится «три взмаха хвоста ягненка»?

— По-видимому, дорогая, это весь вечер, — ответил он невозмутимо.

Следующая ночь была моросящей. Ну, у нас будут книги вместо прогулки. Мы зажгли огонь, хотя был май, и устроились перед ним. — Что будем читать? — спросила я, чувствуя себя очень уютно.

[pg 062] Джонатан набивал свою трубку с неспешной обдуманностью, на которую приятно смотреть. Со спичкой в руке он сделал паузу — — О, я хотел сказать тебе — те твои молодые индюки — они все еще были снаружи, когда я проходил через двор. Интересно, зашли ли они нормально.

Я всегда замечала, что если индюки вырастают очень жирными и важными, напоминающими о Дне благодарения, Джонатан называет их «нашими индюками», но весной, когда они совершают все шалости дикой и глупой юности, он склонен называть их «теми твоими молодыми индюками».

Я устало встала. — Нет. Они никогда не заходят нормально, когда выбираются в это время — особенно в сырые ночи. Мне придется найти их и убрать.

Джонатан тоже встал и отложил трубку. — Тебе понадобится фонарь, — сказал он.

Мы вышли вместе в майскую морось — хорошее дело, чтобы выйти, если вы вышли ради забавы. Но когда вы охотитесь за глупыми маленькими индюками, которые буквально не знают достаточно, чтобы зайти, когда идет дождь, и когда вы ожидали и хотели заниматься чем-то другим, тогда все кажется иначе, морось кажется особенно моросящей, глупость индюков кажется особенно и невыносимо глупой.

Мы пробирались через промокшую траву и высокие, капающие сорняки, прислушиваясь к слабому, глупому писку странников. Некоторых мы нашли под сложенными рельсами забора, некоторых под листьями лопуха, некоторых под чем-то не более защищающим, чем лист подорожника. По одному и по двое мы собирали их, полуутонувших, но пронзительно протестующих, и бросали в сухой сарай, где им и место. Затем мы вернулись в дом, очень мокрые, чувствуя то разочарование, которое обычно одолевает тех, кто вынужден обеспечивать благоразумие дуракам.

— Девять часов, — сказал Джонатан, — и мы слишком мокрые, чтобы сидеть. Если бы ты могла просто запирать этих индюков в сырые дни...

— Запирать! Разве я не запирала их! Они, должно быть, выбрались после четырех часов.

— Сарай не плотный? — спросил он.

— Плотный для цыплят, но не для индюков, по-видимому. Ничто не является плотным для индюков.

— Они больше цыплят.

— Ни в одном месте они не больше. Они как скрученная проволока — когда они вытягиваются, чтобы пролезть через щель, у них нет измерения, кроме длины, их тела — просто воображаемые точки, на которые можно повесить перья. Ты не знаешь маленьких индюков.

Можно сказать, что, взявшись выращивать индюков, мы должны были ожидать, что они будут вести себя как индюки. Но были и другие прерывания в наших вечерах, где наша доля ответственности была не так очевидна. Например, однажды сырым вечером в начале июня мы разожгли небольшой огонь, и я придвинула лампу. Насос был спокоен, маленькие индюки были все уложены в индюшачий эквивалент постели, ферма, казалось, сворачивалась калачиком на ночь. Мы сидели мгновение, роскошно глядя на пламя, слушая вздохи ветра, чувствуя сладкий влажный воздух, когда он вдувался через открытые окна. Я обдумывала, какая это должна быть книга, и наконец встала, чтобы завладеть двумя или тремя.

— Тсс-с-с! — сказал Джонатан, подняв предупреждающий палец.

Я стояла, прислушиваясь.

— Я ничего не слышу, — сказала я.

[pg 065] — Тсс! — повторил он. — Там!

На этот раз, действительно, я услышала слабые птичьи ноты.

— Молодые малиновки! — Он вскочил и длинными шагами направился к задней двери.

Я выглянула через окно комнаты в саду, но увидела только отражение огня и лампы. Вдруг я услышала, как Джонатан свистнул, и побежала на заднее крыльцо. Чернота давила на мои глаза.

— Где ты? — крикнула я в нее.

Снова свист, совсем рядом со мной, по-видимому, из воздуха.

— Принеси фонарь, — донесся шепот.

Я взяла его и вернулась, спустившись по ступеням на дорожку, подняв свой свет и оглядываясь в поисках голоса.

— Где ты? Я тебя совсем не вижу.

— Прямо здесь — смотри — здесь — вверх! — Голос был почти над моей головой.

Я обыскала темные массы дерева — о, да! фонарь осветил пятку ботинка в развилке, а выше — да, несомненно, остальная часть Джонатана, растянувшаяся вдоль ветки.

— О! Что ты там делаешь?

— Дай мне длинную палку — мотыгу — шест для белья — что угодно, чем я могу тыкать. Быстро! Кошка здесь. Я слышу ее, но не вижу.

Я нашла грабли и протянула их ему. Из темноты за ним донеслось встревоженное мяуканье.

— Теперь фонарь. Повесь его на зубья. — Он подтянул его к себе, затем, с граблями в одной руке и фонарем в другой, принялся извиваться вдоль ветки.

— Теперь я вижу ее.

Я тоже увидела ее — желтый комок, съежившийся близко.

— Я достану ее через минуту. Ей придется либо упасть, либо быть пойманной.

И, действительно, эта мучительная дилемма уже становилась ясна самой мародерке. Ее мяуканье становилось громче и чаще. Еще несколько изгибов приблизили альпиниста к его жертве. Немного разумного подталкивания граблями, и она оказалась в пределах досягаемости. Грабли опустились ко мне, и долгое, дикое мяуканье возвестило, что Джонатан схватил.

— Не понимаю, как ты собираешься спуститься, — сказала я, вытирая дождевую морось из глаз.

[pg 067] — Смотри на меня, — запыхался конторсионист.

Я наблюдала, как любопытная масса спускается с дерева, фонарь, раскачиваясь и дергаясь, прерывисто освещал пару, и я могла видеть, то колено и ухо, то руку и желтую пушистую форму, то белый воротник, нос и подбородок. Был последний, длинный, царапающий спуск. Я схватила фонарь, и Джонатан стоял рядом со мной, держа за загривок очень потрепанную желтую кошку. Мы вернулись на крыльцо, где были ее жертвы — одна живая, в корзине, две мертвые, рядом с ней, и Джонатан, стоя на коленях, поднес нос кошки близко к маленьким телам, пока он давал ей подзатыльники — раз, два; протестующее мяуканье поднялось дико, и с отчаянным рывком преступница вырвалась из-под его руки и прыгнула в черноту.

— Не думаю, что она будет есть молодую малиновку день или два, — сказал Джонатан.

— Это они были? Где они были?

— Под деревом. Она выбила их.

— Ты мог бы вернуть этого обратно? Он кажется в порядке — только какой-то голый местами.

[pg 068] — Мы наполовину накроем корзину и повесим ее на дерево. Его родные позаботятся о нем.

На следующее утро рано начался величайший переполох среди малиновок в саду. Они вопили свои комментарии по поводу этого дела во весь голос. Они оскорбительно кричали на Джонатана и меня, когда мы стояли и смотрели. — Они говорят, что это мы сделали! — сказал Джонатан. — Я называю это благодарностью!

Хотелось бы мне сказать, что с того вечера кошка стала примерным животным. Впечатление она, безусловно, получила. Весь следующий день она просидела под крыльцом, и в темноте светились лишь два ее глаза. На второй день она вышла, ступая с безразличным и беспечным видом, как это умеют делать кошки. Но когда Джонатан снял корзину с дерева и дал ей ее понюхать, она прижала уши к голове и снова пулей метнулась под крыльцо.

Но уроки забываются, а искушение бывает слишком настойчивым. Не прошло и двух недель, как Джонатан снова полез на дерево с тем же поручением, и, когда я подумала о количестве гнезд в нашем саду и о количестве кошек — причем ни одна из них не была нашей — на участке, я почувствовала, что роль верховного провидения нам не по плечу, если мы хотим заниматься чем-то еще.

* * * * *

Подобные дела — починка задвижек и стульев, ремонт насоса, спасательные работы в саду и в курятнике — заполняли наши вечера довольно плотно. И все же это лишь примеры, причем не самые показательные. Это были вещи, которые случались чаще всего, обычные бытовые происшествия. Но бывали и необычные, каждое из которых случалось редко, но привносило свое разнообразие в хронику наших вечеров.

Например, во время великой засухи Джонатан, вернувшись в сумерках с обхода фермы, сказал: «Мне нужно пойти и расчистить родник за болотом. Все остальное пересохло, и скот просто сходит с ума».

«Я могу помочь?» — спросила я, не без сожаления о наших книгах и вечере — ночь была темная, и у меня были на нее планы.

«Да. Иди и подержи фонарь».

Мы пошли. Родник был истоптан бедными, измученными жаждой животными в бесполезную грязевую кашу. Джонатан принялся за работу, а я держала фонарь высоко над головой. Но вскоре дело свелось не только к тому, чтобы держать фонарь. В темноте вокруг нас послышался треск, и за моим плечом возникла огромная рогатая голова, а другая замаячила за сгорбленной фигурой Джонатана.

«Отгоняй их, — сказал он. — Они опять все истопчут — Эй! Вы! Назад!» Существует особый жаргон для общения со скотом, такой же, как для общения с младенцами. Я использовала его как могла. Я размахивала фонарем у них перед мордами, угрожала им черенком мотыжки, безрассудно тыкала в них. Они фыркали, пятились и снова наступали — бедные, обезумевшие от жажды существа. Это была битва длиной в вечер. Джонатан копал и копал, потом уложил жерди, и драгоценная вода медленно заполнила яму, превратившись в темный бассейн, а измученные жаждой животные тяжело дышали и сопели в темноте прямо за радиусом действия черенка мотыжки, пока наконец мы не позволили им подойти. Я забыла о своих книгах, ибо в ту ночь мы стали близки к земле и ее обитателям. Коровы были нашими сестрами, а бычки — братьями.

[pg 071] Иногда происшествия случались в сарае — порванный недоуздок и беспокойство среди лошадей, или, может быть, новый теленок. Иногда заблудившееся животное — корова или лошадь, — пасущееся у дороги, забредало в наш двор и угрожало нашей кукурузе, кабачкам и моим бедным, с трудом выживающим клумбам. Однажды случился прорыв в проволочном ограждении вокруг участка с мускусными дынями Джонатана на лугу у сарая. Коров только что загнали, и если бы забор не починили в тот же вечер, это означало бы отсутствие дынь в том сезоне, а также привкус дыни в сливках на несколько дней.

Раз или два в год засорялась сливная труба от раковины. Слив, как и насос, был новшеством. Наши предки всегда выносили все, что не могли использовать или сжечь, и сваливали на дальнем краю сада. В малонаселенной местности у этого метода есть свои плюсы: точно знаешь, что и где находится. Но у нас был слив, и иногда мы не знали, где находимся.

«Кофейная гуща», — с оттенком строгости предполагал Джонатан.

«Нет, — твердо отвечала я, — кофейную гущу всегда сжигают».

[pg 072] «Что же тогда?»

«Не знаю. Я прочищала и прочищала».

В глазах Джонатана блеснул огонек: «Чем?»

«О, всем подряд».

«Да, полагаю. Например, чем именно?»

«Ну, сначала шпилькой, конечно, потом ножницами, потом крючком для пуговиц — можешь не улыбаться. Крючки для пуговиц замечательно подходят для чистки труб. А потом я взяла ручку от ведра и выпрямила ее...» Джонатан к этому времени уже смеялся. «Ну, я же должна использовать то, что есть под рукой, правда?»

«Да, конечно. А после ручки от ведра?»

«После этого — о да. Я пробовала твой шомпол».

«Черт возьми!»

«Вовсе нет. С ним ничего не случилось. Он просто не пролезал, вот и все. Поэтому я решила дождаться тебя».

«И чего же ты теперь ждешь?»

«Я жду, что ты это починишь».

Конечно, после этого Джонатану ничего не оставалось, как починить. Обычно это не занимало много времени. Иногда занимало. Однажды на это ушел целый вечер, и потребовались услуги молодого деревца, которое Джонатан срубил, обтесал и протолкнул через секцию трубы, которую он вынул и положил для операции на кухонном полу. Вечер был теплый, и к нам заехали друзья. Мы радушно приняли их на кухне. Мы объяснили, что верим в то, что друзей нужно делать членами семьи, а члены семьи всегда помогают в том, что делается. И они помогли. Они по очереди держали трубу, пока Джонатан и я проталкивали через нее деревце. Это требовало большой силы и некоторого мастерства, потому что нужно было заставить дерево и трубу совершать спирально-вращательные движения, каждое из которых было противоположным и дополняющим другое. Мы все были довольно уставшими и очень разгоряченными, прежде чем что-то начало происходить. А потом все случилось сразу: дерево прорвалось — и не одно. С ним вышло немало всего. Кухонный пол представлял собой зрелище, и стоял — несомненно, стоял — сильный запах кофе. Джонатан улыбнулся. Затем он спустился в погреб и вернул трубу на место, пока остальные убирали кухню — удивительно, во что может превратиться кухня после такой работенки, — и когда наши друзья собрались уходить, голос из-под пола, подобно призраку в «Гамлете», прокричал: «Держите их! Тут осталась половина ведерка мороженого, мы можем его доесть». И точно, оно там было! И тогда ему не пришлось бы его утрамбовывать. Мы его достали. Мы разграбили кладовую так, как могут разграбить ее только безответственные взрослые в своей собственной кладовой, и вечер закончился в роскошном уюте. Где-то в ночной тьме наши друзья уехали, и я полагаю, что звук колес их экипажа по пустой дороге заставил многих соседей сквозь сон задаться вопросом: «Кто там опять болен?» Откуда им было знать, что это была всего лишь сантехническая вечеринка?

Когда я оглядываюсь на тот вечер, он кажется мне одним из самых приятных в году. Конечно, дело не столько в том, что вы делаете, сколько в том, как вы к этому относитесь, что и создает разницу между приятным и неприятным. Скажем ли мы об этом вечере, что мы собирались читать вслух? Или что мы собирались провести тихий вечер с друзьями? Вовсе нет. Мы со всей убежденностью в мире говорим, что в тот вечер мы собирались устроить сантехническую вечеринку, где слив был pièce de résistance. К этому стремились наши жизни, и вот — они прибыли!

Некоторые вещи, однако, трудно встретить с таким настроем. Когда свиньи выбрались из загона около девяти вечера, Хайрама не было, а миссис Хайрам нужна была наша помощь, чтобы загнать их обратно — не было смысла притворяться, что мы собирались это делать. Более того, работа по загону свиней — это сочетание тяжелого труда и деликатности. «Свиньи в клевере» когда-то была популярной игрой, но свиньи в темном саду — это вовсе не игра, и я твердо убеждена, что она никогда не станет популярной. Повторяю, это не игра, но, вероятно, единственный способ сохранить самообладание — это рассматривать ее на время как серьезный вид спорта, вроде футбола, глубоководной рыбалки или альпинизма, где вы должны идти на некоторый риск и не слишком задумываться о результатах как таковых. На этой основе она, возможно, имеет свои награды. Но этот настрой трудно поддерживать, особенно поздно ночью.

В тот вечер, когда мы вернулись в дом, запыхавшиеся и измотанные, я не удержалась и с некоторой резкостью сказала: «Я вообще никогда не хотела держать свиней».

«Кто сказал, что мы их держим?» — заметил Джонатан; и потом мы смеялись и смеялись.

«Можешь не думать, что я смеюсь, потому что ты сказал что-то особенно смешное, — сказала я. — Это только потому, что я достаточно устала, чтобы смеяться над чем угодно».

Насос тоже время от времени испытывал мою философию. Однажды вечером, когда я стерла руки в кровь, вырезая толстые кожаные прокладки, чтобы Джонатан вставил их куда-то в систему кровообращения этого самого монстра, я наконец взорвалась: «О боже! Ненавижу этот насос! Я хотела прогулку при луне!»

«Я соберу эту штуку в два счета», — сказал Джонатан.

«В два счета! Нет смысла говорить о двух счетах в половине одиннадцатого ночи», — проворчала я. Я была полна решимости быть такой сердитой, какой захочу. «Почему мы не можем найти действительно простой образ жизни? Это не просто. Это очень сложно и очень трудно».

«Ты очень хорошо вырезала эти прокладки», — успокаивающе предложил Джонатан, но я не была готова успокоиться.

[pg 077] «Но это была ненавистная работа. А теперь посмотри, что мы сделали сегодня вечером! Мы заперли наседку, устроили на ночлег маленьких индюшат, загнали ту корову обратно на дорогу, починили штору и собачью цепь, а теперь еще починили насос — и он все равно не работает!»

«Неплохая вечерняя работа», — пробормотал Джонатан, быстро собирая насос.

«Да, как работа. Но я имею в виду — это не просто. У фермерской жизни репутация простой, которую, как я начинаю думать, преувеличивают. Мне не кажется, что мой вечер был проще, чем если бы мы нарядились к обеду и пошли в оперу или играли в бридж. На самом деле, на таком расстоянии, это, по сравнению с тем, имеет простоту... я даже не знаю чего!»

«Мне нравятся твои кульминации», — сказал Джонатан, и мы оба рассмеялись. «Вот! Я закончил. Теперь давай, в нашей простой манере, пойдем и закроем сараи и курятники».

* * * * *

И так вечера приходили и уходили, каждый предлагая перспективу прекрасных и тихих вещей — книг, света огня, лунного света и разговоров; многие в ретроспективе полны вещей совсем других — стоков, задвижек, птенцов, коров и свиней. Многие, но не все. Ибо вечера время от времени приходили, когда насос переставал беспокоить, а «живность» отдыхала. Вечера, когда мы сидели под лампой и читали, когда мы гуляли и гуляли по залитым лунным светом дорогам или лежали на склонах залитых луной лугов. Именно в такой вечер мы столкнулись с причудами фермерской жизни и искали философию, чтобы их охватить.

«Я начинаю понимать, что лучше уже не будет», — сказала я.

«Вероятно, нет», — сказал Джонатан, разговаривая сквозь трубку.

«Ты кажешься вполне довольным этим».

«Я доволен».

«Не знаю, довольна ли я, но, возможно, я смирилась. Я верю, что это необходимо».

«Конечно, это необходимо».

Джонатан часто выглядит так, будто с младенчества знал великие истины о жизни, которые я только что открыла. Я пропустила это мимо ушей и продолжила: «Видишь ли, мы находимся прямо близко к земле, которая является конечной основой всего, и все капризы вещей касаются нас непосредственно, и мы должны делать немедленные корректировки к ним».

«И это выбивает почву из-под наших вечеров».

«Вот если бы мы были в городе, играли в бридж, кто-то другой делал бы эти корректировки за нас. Мы как принцесса с семнадцатью матрасами между ней и горошиной».

«Она все же почувствовала ее, — сказал Джонатан. — Это не давало ей спать».

«Я знаю. У нее была плохая ночь. Но даже она вряд ли стала бы утверждать, что чувствовала ее так, как чувствовала бы, если бы матрасов не было».

«Верно», — сказал Джонатан.

«Фермерская жизнь — это горошина без матрасов...» — продолжила я.

«Звучит немного безрадостно», — сказал Джонатан.

«Ну... конечно, это совсем не безрадостно. Но и не легко. Это полно безжалостных требований немедленной корректировки».

«Именно так принцесса чувствовала себя по поводу своей горошины».

[pg 080] «Принцесса была дерзкой маленькой штучкой. Но в конце концов, вероятно, ее жизнь была полна корректировок другого рода. Она, полагаю, ни минуты не могла назвать свою душу своей собственной».

«Возможно, поэтому она убежала», — предположил Джонатан.

«Конечно, поэтому. Она убежала, чтобы найти простую жизнь, и не нашла ее».

«Нет. Она нашла горошину — даже со всеми этими матрасами».

«А мы убежали и нашли несколько горошин, и меньше матрасов», — сказал Джонатан.

«Давай не будем путаться...»

«Я не запутался», — сказал Джонатан.

«Ну, я запутаюсь через минуту, если не буду осторожна. Ты не можешь следовать параллели слишком далеко. Я имею в виду, что если ты убегаешь от одного вида сложности, ты натыкаешься на другой вид».

«Что ты собираешься с этим делать?»

«Я собираюсь полюбить это все, — ответила я, — и притвориться, что я так и хотела».

После этого мы некоторое время молчали. Потом я попробовала снова. «Знаешь свой трюк с вальсированием со стаканом воды на голове?»

«Да».

[pg 081] «Ну, интересно, не могли бы мы сделать это с нашими душами».

«Это наводит меня на довольно любопытную картину», — сказал Джонатан.

«Ну... ты понимаешь, что я имею в виду. Когда ты делаешь это, твое тело принимает на себя все толчки и подергивания, прежде чем они дойдут до макушки твоей головы, поэтому стакан остается спокойным».

«Ну...»

«Ну, я не вижу, почему... только, конечно, наши души на самом деле совсем не похожи на стаканы с водой, и было бы совершенно отвратительно думать о том, чтобы носить их с собой так осторожно».

«Возможно, тебе лучше отказаться от этой фигуры речи, — предложил Джонатан. — Вернись к своей принцессе. Скажи: «каждый человек — свой собственный матрас».

«Нет. Любая фигура неверна. Проблема со всеми ними в том, что как только ты используешь одну, она начинает мешать тебе и говорить за тебя все те вещи, которые ты совсем не имел в виду. А потом, если ты замечаешь это, она беспокоит тебя, а если не замечаешь, ты втягиваешься в кривое мышление».

«И все же ты не можешь думать без них».

[pg 082] «Нет, ты не можешь думать без них».

«Ну... где мы, в конце концов?» — спросил он безмятежно.

«Я совсем не знаю. Только я чувствую уверенность, что ведение простой жизни не зависит от вещей, с помощью которых ты ее ведешь. Кормление своих собственных коров и свиней и использование насосов и свечей не приближает тебя к ней больше, чем покупки по телефону и использование городского водоснабжения и электрического освещения. Я не знаю, что приближает тебя к ней, но я уверена, что это должно быть что-то внутри тебя».

«Это звучит довольно разумно, — сказал Джонатан; — почти по-библейски...»

«Да, я знаю», — сказала я.

[pg 083]

IV

После заморозков

Стоит поздний сентябрьский полдень. Я стою в своем саду, вдыхая сырой воздух и размышляя, как всегда в это время года: будет ли сегодня ночью заморозок или нет? Конечно, если бы я была сурком, ондатрой или любым другим действительно разумным существом, я бы сразу знала и действовала соответственно, но, будучи лишь глупым человеком, я вынуждена полагаться на догадки, подкрепленные термометром и обращением к Джонатану.

«Слишком ветрено для заморозка», — говорит он.

«Уверен? Я бы не хотела потерять свои настурции так рано».

«Ты их не потеряешь. Посмотри на термометр, если мне не веришь. Если выше сорока, ты в безопасности».

Я смотрю и пытаюсь почувствовать себя спокойнее. Но я не совсем спокойна до следующего утра, когда, выбежав до завтрака, я делаю обход и нахожу все нетронутым.

[pg 084] Но через несколько дней тревога приходит снова. На этот раз ветра нет, и, что хуже, в сумерках над садом и лугом воцаряется зловещая тишина. «Почему все так тихо?» — спрашиваю я себя. «О, конечно — цикады не стрекочут — и сверчки, и все остальные жужжащие твари. Ах! Это значит серьезно! Мой бедный сад!»

«Джонатан!» — зову я, чувствуя, а не видя, как его фигура бесшумно влетает в большие ворота после поездки со станции. «Помоги мне укрыть мои настурции. Сегодня ночью будет заморозок».

«Может быть», — говорит голос Джонатана.

«Не может быть, а точно. Послушай цикад!»

«Ты хочешь сказать, послушай отсутствие цикад».

«Очень хорошо. Суть в том, что мне нужны газеты».

«Нет. Суть в том, что я должен принести газеты».

«Именно».

«И укутать твои настурции на ночь в твоей своеобразной нелепой манере...»

[pg 085] «Я знаю, это выглядит нелепо, но на самом деле это разумно. После этого могут быть недели лета».

И вот настурции укутаны, уютно спрятаны под большими слоями листов, углы которых мы закрепляем камнями. Конечно, сад выглядит довольно забавно с этими бледными фигурами, раскинувшимися по его грядкам. Но это окупается. Ибо утром, хотя в огороде листья кабачков и лимской фасоли почернели и поникли, мои настурции все еще бодры и свежи. Я сдергиваю газеты, гадая, что подумали прохожие, и вот! мой веселый сад, который продержится, возможно, еще две недели!

Но наступает день, когда даже газетное нянченье не помогает. Иногда это бывает в конце сентября, иногда не раньше октября, но когда это приходит, сопротивляться невозможно.

Солнце садится, оставляя чистое небо, бледнеющее до зеленого на горизонте. На мир опускается тихий холод, и я чувствую, что это конец. С ножницами в руках я срезаю все, что могу — настурции до самой земли, — листья, бутоны и все остальное, — перистые веточки космеи, астры охапками. Те последние букеты, которые я приношу в дом, всегда самые красивые, потому что мне не нужно беречь бутоны для более поздней срезки. Увы, более поздней срезки не будет.

Поэтому я наполняю свои чаши и вазы, а на следующее утро выхожу, хорошо зная, что увижу. Это тоже красивое зрелище, если можно забыть о его значении. Весь золотисто-зеленый мир осени был тронут серебром. В низинном болоте за садом это почти как легкий снегопад. Луга, поднимающиеся за сараями, посеребрены везде, где все еще лежат длинные тени деревьев. И в моем саду тоже, где задерживаются тени, каждый лист покрыт инеем, но как только солнце прогревает их, лист и веточка темнеют и опускаются на землю. Это конец.

За исключением, конечно, моих храбрых бархатцев, календул и маленьких астр-пуговок. Именно по этой причине я давала им место все лето, прищипывая их, когда они пытались зацвести рано, ибо они кажутся немного грубыми по сравнению с другими цветами. Но теперь, когда пришли заморозки, мои чувства теплеют к ним. Я не могу критиковать их цвет и текстуру, так я благодарна им за то, что они не сдаются. И когда вчерашние срезанные цветы завянут, я буду очень рада светящейся массе бархатцев у моего камина и желтым звездам календулы, как воплощенному солнечному свету, на моем обеденном столе.

Ну что ж, заморозки пришли! И после первого укола осознания я обнаруживаю, что, как ни странно, худшее позади. Раз уж они пришли, пусть приходят! А теперь — ура уборке в саду! Сад мертв — сад вчерашнего дня! Да здравствует сад — сад завтрашнего дня! Ибо внезапно мой разум перенесся в весну.

Я едва могу дождаться окончания завтрака, прежде чем выйти в рабочей одежде, выдергивая вещи — теперь уже не сорняки, а цветы, или то, что было цветами. Настурции, астры, космеи, львиный зев, левкои, поздноцветущие васильки — все они выходят, все однолетники и двулетники, которые отжили свой сезон. Я сваливаю их вместе в кучи и вскоре имею маленькие стога сена вдоль моих травяных дорожек, и — вот я! Снова на доброй коричневой земле!

С положительным удовлетворением я стою и осматриваю свои грядки, большие голые участки земли, прославленные кое-где низкими кустиками календулы и большими кустами бархатцев. Ну, теперь! Я могу сделать что угодно! Я могу копать, удобрять и пересаживать. Лучше всего, я могу планировать и планировать! Хрустящий ветер жалит мои щеки, но, работая, я чувствую, как солнце греет затылок. Я чувствую запах земли, когда переворачиваю ее, смешанный с острым ароматом цветков бархатцев, очень приятным на открытом воздухе, хотя почти слишком сильным для дома, кроме как у камина. Я верю, что самые характерные осенние запахи для меня — это запах бархатцев, смешанный с ароматом яблок, сложенных в саду, добрый запах свежевскопанной земли и вкус горящих листьев, доносимый время от времени ветром от уборки мира на открытом воздухе.

Пожалуй, нет сезона во всем садовом году, который приносит больше настоящего восторга садовнику, нет времени, столь стимулирующего воображение. Этот год в саду был хорош, но следующий год будет лучше. Все неудачи или почти неудачи, конечно, будут превращены в успехи, а успехи будут улучшены. В прошлом году было недостаточно шток-роз, но в следующем году будет такое великолепие! Есть сеянцы, которые я берегла, там, на краю флоксов. Я бросаюсь через сад, чтобы найти их — да, вот они, великолепные маленькие ребята, листья лишь немного помяты заморозком. Я осторожно выкапываю их, сохраняя землю вокруг корней, и один за другим переношу их через сад и высаживаю в красивый ряд там, где я хочу, чтобы они росли в следующем году. Их место рядом со старой вымощенной камнем дорожкой, и я представляю, как они поднимаются высоко к стене дровяного сарая, чью наготу я, кроме того, более чем наполовину покрыла жимолостью.

Затем есть мои наперстянки. Некоторые из них я уже пересадила, но не все. Есть маленький уголок, полный коренастых однолеток, которые я должна пересадить сейчас. И этот же уголок можно использовать для маков. Я сохранила семена маков этого года — забавные маленькие коричневые перечницы с крошечными отверстиями на конце, через которые я вытряхиваю мелкую семенную пыль. Несомненно, они справились бы со всем этим без моей помощи, но мне нравится быть уверенной, что даже мои самосеющиеся однолетники всходят там, где я больше всего хочу их видеть.

Двулетники, такие как наперстянка и колокольчики, конечно, являются трудными детьми сада, потому что вы должны планировать не только на следующий год, но и на год после. Цветение следующего года обеспечено — если они не вымерзнут зимой — молодыми растениями этого года, растущими с весны или даже с осени до этого. Их я пересаживаю для красоты следующего лета. Но на год после я люблю принимать двойные меры предосторожности. У меня уже есть крошечные сеянцы, начатые с августа, но кроме них я сею семена, слишком поздно, чтобы начать до весны. Ибо суровая зима может нанести ущерб, и мне тогда понадобится ранний старт, обеспеченный осенним посевом.

Работая дальше, я обнаруживаю всевозможные сокровища — молодые растения, сеянцы от всех «больших людей» моего сада. Молодые дельфиниумы окружают кустистые родительские группы, а земля возле незабудок буквально устлана маленькими новыми. Я обнаружила, что, хотя старые незабудки будут жить, стоит выдернуть самые оборванные из них и довериться молодым, чтобы они заняли их места. Эти и маргаритки я позволяю расти вместе, как им хочется. Они красивы вместе, с их смешением розового, белого и синего, они никогда не переводятся, и все, что мне нужно, — это следить, чтобы они не распространялись слишком далеко или не теснили друг друга слишком сильно.

Когда моя спина ноет от такого рода сортировки и перемещения, я выпрямляюсь и снова оглядываюсь вокруг. Ах! Флоксы! Время теперь заняться ими!

Мои белые флоксы — действительно самая выдающаяся вещь в моем саду. У меня есть розовые и лавандовые тоже, но любой может иметь розовые и лавандовые, заказав их у флориста. Они могут иметь и белые, но не мои белые. Ибо мои никогда не видели флориста; это наследство.

Шестьдесят или семьдесят лет назад к северу от старого дома был красивый маленький сад, за которым ухаживала и который любила красивая леди. Леди умерла, и сад ненамного пережил ее. Его место занял яблоневый сад, который процветал, цвел и плодоносил, пока в свою очередь не состарился, в то время как сад увял в туманную традицию. Но однажды в августе, несколько лет назад, я обнаружила под тенью старой яблони два тонких побега белых флоксов, пытающихся цвести. В память о том старом саде и его леди я взяла их и лелеяла. И чудо жизни снова проявилось. Ибо из тех двух маленьких полуголодных корней пришла самая великолепная часть моего сада. Все лето она создает густую зеленую стену на краю сада, рядом с вымощенной дорожкой. На других грядках она поднимается пышными массами, давая фон и тело своей чудесной темно-зеленой листвой, которая зеленее и гуще, чем любые другие флоксы, которые я знаю. И когда приходит их сезон цветения — долгий месяц, с начала августа до середины сентября — это слава белизны, самые высокие побеги на уровне моих глаз, самые короткие по плечо, за исключением случаев, когда дождь отягощает тяжелые головки, и они склоняются через дорожки, преграждая мне путь своей ароматной влажностью.

Кое-где я позволила появиться розовым и лавандовым флоксам, ибо они начинают цвести на две недели раньше, когда саду нужен цвет. Но всегда мои белые должны доминировать. И они доминируют. Самое чудесное из всего — это в лунные ночи конца августа, когда они парят над садом, как белое облако, и ночные мотыльки слетаются на их ароматный пир с их прерывистым жужжанием пушистых крыльев.

Ах, ну что ж! Флоксы теперь прошли, и их аккуратные зеленые листья коричневые и хрустящие. Я могу делать с ними что хочу после этого. Поэтому, когда моя другая пересадка становится утомительной, я набрасываюсь на свои флоксы. Каждый год некоторые из них нуждаются в прореживании, так быстро они распространяются. Я беру садовые вилы и с тем, что кажется полным безжалостностью, выковыриваю из самых густых центров достаточно хороших корней, чтобы дать остальным пространство для дыхания и роста. Вдоль краев дорожек мне всегда приходится вырезать наступающие корни каждый год, иначе скоро не было бы дорожки. Но все, что я вынимаю, драгоценно, либо чтобы отдать друзьям для их садов, либо чтобы расширить края моего собственного. Ибо эти флоксы почти не требуют ухода и будут бороться с травой и сорняками сами.

Есть сеянцы флоксов тоже, по всему саду, но у меня нет способа узнать, какого они цвета, хотя обычно я могу обнаружить белые по их листве. Я выкапываю их и высаживаю рядом с основными массами флоксов и жду цветения следующего сезона, прежде чем дам им их окончательное место.

Это время года также, когда я уделяю некоторое внимание камням в моем саду. Конечно, чтобы вообще иметь сад, было необходимо вынуть достаточно камня, чтобы построить вполне приличную каменную стену. Но это был не конец. Конца никогда не будет. Сад в Коннектикуте выращивает камни как сорняки, и нужно ожидать, что придется продолжать вынимать их каждую осень. Остальную часть года я стараюсь игнорировать их, но после заморозков я люблю совершить свежий набег и избавиться от еще одной тачки или около того. И я всегда замечаю, что на одну тачку камней, которые выходят, требуется по крайней мере две тачки земли, чтобы заполнить пустоту. Таким образом поддерживается отличная циркуляция, и сад не застаивается. Более того, я получаю огромное удовольствие, показывая своим друзьям — особенно друзьям из более земных частей Нью-Йорка и дальше на запад — груды камней и части определенных каменных стен вокруг участка, которые были буквально сделаны из отходов моего сада. Они никогда мне не верят.

[pg 095] Поскольку я так занята — копаю, сажаю, прореживаю, сею — я нахожу это одним из самых счастливых сезонов года. Это отчасти стимул осеннего воздуха, отчасти удовольствие от работы с землей. Я думаю, есть некоторые из нас, городских жителей, хотя мы и есть, кто должен иметь гиганта Антея в предках. Нам все еще нужно входить в тесный контакт с землей время от времени. Дети имеют истинный инстинкт со своей любовью к босоногой игре в грязи, и есть взрослые, которые все еще любят это — но мы называем это садоводством. Вид, ощущение и запах моих коричневых садовых грядок доставляет мне удовольствие, которое очень глубокое и, вероятно, очень примитивное.

Но есть еще один источник удовольствия в моем осеннем садоводстве — удовольствие не чувств, а воображения.

Ибо пока я делаю свою работу, моя фантазия активна. Когда я пересаживаю свои молодые шток-розы, я вижу их не маленькими круглолистными пучками в моей руке, а высокими и величественными, пылающими цветами — желтыми, белыми, розовыми. Когда я копаю вокруг моего дельфиниума и расставляю его сеянцы, они возвышаются надо мной в небесно-голубых тонах. Когда я расставляю группы крупнолистных молодых наперстянок, мне кажется, я вижу их богатые башенные кластеры старинно-розовых колокольчиков, склоняющихся всегда немного к юго-востоку, откуда приходит больше всего солнца. Когда я прореживаю свои незабудки, я вижу их — в моем мысленном взоре — в голубом тумане весеннего цветения. Таким образом, сад поднимается в моей фантазии, сад, где ни жук, ни сверлильщик, ни совка не портят, и где крот не проламывается и не крадет, где нежный дождь и благословенное солнце приходят, когда они нужны, где все цветы цветут непрерывно в цветах небесного света — сад, такой, который никогда еще не существовал и никогда не будет, пока сказки страны фей не станут правдой. Я никогда не увижу этот сад, но каждый год он цветет для меня заново — после заморозков.

[pg 097]

V

Радости садового управления

Я иногда думаю, что начинаю классифицировать своих друзей в соответствии с тем, как они действуют, когда я говорю о своем саде. На этой основе есть три сорта людей.

Во-первых, есть те, кто явно не заинтересован. Такие не чувствуют ответного трепета даже при виде весеннего каталога флориста. Сорняк не вдохновляет их на желание выдернуть его. Они могут, однако, быть действительно хорошими людьми, если они еще молоды; ибо, за исключением особой благодати, никто моложе тридцати не должен ожидаться заботиться о садах — это зрелый вкус. Но тем временем я перевожу наш разговор в другие каналы.

Затем есть люди, которые, когда я подхожу к теме, оживляются, выглядят умными, даже жаждущими, но через мгновение дают понять, что то, чего они жаждут, — это шанс поговорить о своих собственных садах. Мой — лишь ступенька, мост, ручка. Это лучше, чем безразличие, но это иногда утомительно. Один из моих самых дорогих друзей таким образом проверяет мою любовь время от времени, когда она гуляет в моем саду.

«Разве эти пионы не прекрасны?» — предлагаю я.

«Да, — мечтательно; — ты знаешь, я не могу иметь этот оттенок в своем саду, потому что...» — и она переходит в рассуждение, без которого я могла бы, именно в этот момент, обойтись.

«Посмотри на высоту этого дельфиниума!» — говорю я.

«Да — но, знаешь, для меня не подошло бы иметь дельфиниум, когда я уезжаю так рано. Что мне нужно, так это вещи для апреля и мая».

«Ну, я не пытаюсь продать тебе их, — иногда я бываю вынуждена протестовать. — Я только хотела, чтобы ты сказала, что они красивые — красивые прямо здесь, в моем саду».

«Да — да — конечно, они красивые — они прекрасные — у тебя прекрасный сад, ты знаешь». Она берет себя в руки, чтобы отдать эту дань, но вскоре ее глаза снова приобретают тот далекий взгляд, и она бормочет: «О, я должна написать Эдварду, чтобы он посмотрел насчет этой живой изгороди. Скажи мне, дорогая, если бы у тебя была кирпичная стена, ты бы пустила по ней вьющиеся растения или пристенные фрукты?»

[pg 099] Это бесполезно. Я не могу удержать ее долго. Я иногда думаю, что она была приятнее, когда у нее не было своего сада. Возможно, она думает, что я была приятнее, когда у меня не было никакого.

Но есть другой вид садовых манер — вид, который тонко успокаивает, подбадривает, возможно, опьяняет. Это манера друга, который может, действительно, иметь сад, но который смотрит на мой глазом принятия, временно по крайней мере. Она идет по его дорожкам, выделяя то или это для внимания. Она предлагает, она даже критикует, нежно, как тот, кто говорит вам «еще более подходящий способ» устроить волосы вашей маленькой дочери. Она предлагает вам корни, семена и сеянцы из своего сада, и — последний штрих лести — она просит семена и сеянцы из вашего.

Для садовых целей дайте мне манеры этого третьего класса. И, действительно, не только для садовых целей. Они полезны при применении ко многим вещам — детям, в частности, и домам.

Несомненно, требование, которое я предъявляю к своим друзьям, — это форма тщеславия, но я не могу чувствовать стыда за это. Я признаю сразу, что не последняя часть моего удовольствия от моих цветов — это внимание, которое они получают от других. Более того, это не только от друзей я ищу этого, но от каждого прохожего вдоль моей сельской дороги. Есть сады и сады. Некоторые, окруженные живыми изгородями высокими и густыми, предлагают радости исключительности и уединения. Но исключительность и уединение легко получить на ферме в Коннектикуте, и мой сад не хочет их; он бросает свой призыв к каждому путнику. И мне это нравится. Мне нравится, чтобы мой сад «получал внимание». Когда люди проезжают мимо, я надеюсь, что они наслаждаются моими флоксами. Я украдкой поглядываю, есть ли у них глаз для наперстянки. Я гадаю, не слишком ли высоки календулы, что они скрывают астры. И если, пока я наклоняюсь над прополкой, проносящийся мимо автомобиль выпускает одобрительную фразу — «прекрасные цветы...» — «чудесный желтый...» — «сад там», — мои уши быстры, чтобы принять это, и я прощаю вихри бензина и пыли, которые также оставлены исчезающим посетителем.

Мало о чем можно быть таким бесстыдным в своем наслаждении признанием. Свой дом, своя одежда, своя работа, свои дети — все это требует определенной скромности поведения, как бы внутренний дух ни раздувался. Не так с садом. Я полагаю, это потому, что, хотя у меня сильное чувство собственности в нем, у меня также есть сильное чувство управления. Как владелец я должна быть скромной, но как управляющий я могу восхищаться так открыто, как хочу. Сделала ли я свои флоксы? Сформировала ли я свои астры? Я ли искусник моего бахромчатого дельфиниума? Нет, поистине, я лишь их смотритель и могу гордиться ими так же, как и другой, только с добавленным штрихом радости, что я, даже я, дала им их возможность. Как Павел я сажаю, как Аполлос я поливаю, но перед силой, которая дает рост, я отступаю и удивляюсь.

Но не только результаты моего управления доставляют мне радость. Сами его процессы хороши. Наслаждение землей — это примитивный инстинкт. Копать естественно приятно, мотыжить приятно, грабить приятно, а потом есть прополка. Ибо я не единственная, кто сеет семена в моем саду. Один из моих друзей заметил весело, что он посадил двадцать семь различных овощей в своем саду, а Господь посадил двести двадцать семь других видов вещей.

[pg 102] Это где прополка вступает в дело. Теперь много было сказано о труде прополки, но мало о вознаграждениях прополки. Я не имею в виду прополку мотыгой. Я имею в виду выдергивание, с движениями, подходящими к случаю, каждого отдельного растущего существа, которое не принадлежит здесь. Конечно, я не единственная, кто почувствовал удовольствие от этого. Они выходят так приятно и оставляют такую мягкую землю позади! И интеллект нужен тоже, ибо каждый сорняк требует своего способа обращения: прилипчивый подорожник, нуждающийся в медленном, твердом, тянущем движении, но очень удовлетворительный, когда он выходит; уклончивый клевер, требующий, чтобы все его расползающиеся побеги были собраны в один нежный, тактичный рывок; нежная пастушья сумка, выходящая легко на прямом подергивании; жесткая амброзия, которая уступает почти любому виду рывка. Даже пырей, бич фермера, имеет свою вознаграждающую сторону, когда действительно вынимаешь его горсть злобно выглядящих, ползающих, белых клубней.

Прополка — это самое веселое, когда сорняки не слишком маленькие. Да, с аспекта спорта есть что сказать за то, чтобы позволить сорнякам расти. Выдергивание маленьких нежных — это плохая работа по сравнению с удовлетворением от вытаскивания расползающегося деревца амброзии или далеко раскидывающегося дикого гречишника. Кажется, получаешь так много за свои усилия, и это так взрыхляет землю, и никакие другие сорняки не выросли под тенью большого, поэтому его уход оставляет хороший кусок пустой коричневой земли.

Конечно, прополка — это хорошее веселье. Если бы недостатки можно было выдергивать из детей таким же развлекательным способом, сиротские приюты скоро опустели бы из-за увлечения усыновлением как главным спортом.

Одно из самых приятных утр моей жизни было проведено в прополке, под дождем, давно запущенного угла моего сада, пока молодой друг стоял по краям и объяснял мне текущую политическую ситуацию, и увозил охапки зеленого материала, когда я передавала их ему. Дождь моросил, и воздух был ароматен запахом влажной земли и раздавленных стеблей. В идеале, конечно, сорняки никогда не должны достигать этого состояния спортивной пышности. Но большинство моих друзей признают, под давлением, что есть углы, где такие вещи случаются.

[pg 104] Естественно, все это предполагает, что ты сам себе садовник. Может быть удовольствие в том, чтобы иметь сад, поддерживаемый настоящим садовником, но это всегда кажется мне немного похожим на то, чтобы иметь куклу и позволять кому-то другому одевать и раздевать ее. Мой сад никогда не должен стать таким большим, чтобы я не могла заботиться о нем — и пренебрегать им — сама.

Говоря это, однако, я не считаю камни. Когда дело доходит до камней, я зову Джонатана. И часто дело доходит до камней.

Ибо мой сад — сад в Коннектикуте. Теперь в начале Коннектикут состоял полностью из камней. Затем маленькие земные гномы, боясь, что никто никогда не придет туда, чтобы дать им спорт, посыпали немного земли среди камней, частично покрыли некоторые, полностью покрыли другие, а затем спрятались, чтобы посмотреть, что садовники будут делать с этим. И с тех пор садовники терпеливо, или нетерпеливо, засовывают свои семена и растения в наперстки земли, оставленные гномами. Они выбирали камни, или взрывали их, или закапывали их, или работали вокруг них; и каждую зиму маленькие гномы собираются и выталкивают новую партию из темных кладовых подземного мира. Весной садовники начинают снова, и маленькие гномы держатся за бока от тихого смеха, наблюдая, как работа продолжается.

«Камни?» — говорят мои друзья. — «Тебя беспокоят камни? Но ведь в них особая красота! Знаешь, у меня в саду есть камень, с которым я поступил так...»

«Хорошо, — грубо перебиваю я. — Камень — это прекрасно. Если бы у меня в саду был один камень, я бы тоже мог с ним что-нибудь сделать. Но как быть с садом, который состоит из одних камней?»

«О, ну... выбери другое место».

На что я отвечаю: «Вы не знаете Коннектикута».

С тех пор как у меня появился сад, я постоянно мучилась с камнями, но хуже всего пришлось, когда в порыве восторженного и совершенно безрассудного оптимизма я решила устроить посреди сада ровную лужайку. Мне очень хотелось этого. Место было слишком беспокойным; нигде нельзя было присесть. Я чувствовала, что мне нужен чистый зеленый уголок, куда можно было бы принести стул и книгу. Я выбрала место, разметила его веревкой и начала рыхлить землю для посева травы в конце лета. Раньше там цвели календулы, маки и васильки, которые сеялись сами и не требовали ухода, поэтому я никогда не исследовала глубину грядки, чтобы узнать, что приготовили для меня маленькие гномы. Теперь я это выяснила. Садовые вилы издали знакомый глухой лязг, ударившись о камень. Я нащупала край; он был большим. Я взяла лом и, проверяя, ткнула им; камень оказался очень большим и лежал всего в четырех дюймах под поверхностью. Трава там никогда бы не выросла в засушливый сезон. Я перешла на другое место. Еще один камень, тоже большой! Я протыкала ломом все отведенное пространство и обнаружила шесть здоровенных экземпляров, притаившихся прямо под верхним слоем почвы. Очевидно, это был случай, когда нужно звать Джонатана.

Он пришел, немного ворча, как и положено мужчине, но очень деловито, вооружившись двумя ломами и обладая природным даром управляться с камнями. Он отпустил несколько метких замечаний о странных людях, которые предпочитают иметь траву там, где могли бы расти цветы, и цветы там, где могла бы расти трава, а также о том, что Коннектикут вообще-то предназначен для карьера, а не для сада. Но все это было лишь необходимым сопровождением работы ломами. Вскоре, под настойчивым и умелым нажимом рычагов, огромный камень начал выпячивать свое плечо из-под земли. Я крутилась рядом, подбрасывая камни и землю под него, подкладывая небольшие камни под лом в качестве точки опоры, вытаскивая их, когда они становились не нужны, и стоя на страже цветов в остальной части сада с постоянными предупреждениями. «Пожалуйста, Джонатан, не отступай дальше; ты растопчешь незабудки!» «Сможешь выкатить этого парня по той дорожке, не раздавив при этом изувеченные тела бархатцев?» Джонатан немного поворчал о том, что от него ожидают, что он вытащит полутонный булыжник из сада пальцами или поведет его на веревочке.

«О, ну конечно, если ты не можешь этого сделать, мне придется пожертвовать бархатцами в этом году. Но ты творишь такие чудеса с ломом, что я подумала, ты, наверное, сможешь просто немного его направить». И Джонатан благородно откликается на лесть в этих словах и действительно направляет огромную глыбу, плавно проводит ее по узкой дорожке, задевает бархатцы, но оставляет их невредимыми, пока наконец, благодаря тщательному расположению каменных опор и умелому повороту ломов, огромный камень не поддается в последний раз и с тяжелым грохотом не переваливается через последнюю цветочную клумбу на траву за ней.

Когда работа была закончена, край сада стал похож на Стоунхендж, а место, где должна была быть моя лужайка, превратилось в зияющую яму, взывающую о засыпке. Мы с интересом осмотрели ее. «Если бы у нас был водопровод, я бы не стала делать лужайку, — сказала я. — Я бы сделала бассейн. Он достаточно глубокий».

«И сидела бы в середине с книгой?» — спросил Джонатан.

Но водопровода не было, поэтому мы засыпали ее землей. Тридцать тачек ушло на то, чтобы заполнить яму, из которой вынули эти камни. А маленькие гномы сидели на Стоунхендже и насмехались все это время. Я сфотографировала это, и камни «получились» хорошо, но что касается гномов, пленка оказалась недоэкспонированной.

Так была посеяна трава. И мы напомнили друг другу версию «Америки», однажды исполненную с бессознательным вдохновением нашим маленьким другом:—

[pg 109]

“Land where our father died,

Land where the pilgrims pried.”

Нам показалось, что это подходит к нашему приключению.

Как я уже говорила, я люблю, когда мои друзья любят мой сад. Но есть одна вещь, которая, как я заметила, не всегда им нравится, — это его цветовые схемы. И все же это не моя вина. Ибо ни в чем другом я не чувствую так остро свою роль простого управляющего, как в этом вопросе цветовой схемы.

Я начала с очень строгой схемы. Я твердо решила, что хочу видеть белый, лососево-розовый и лавандовый цвета. Астры, флоксы, душистый горошек, мальвы — все должны были подчиняться моим правилам. Поначалу дела шли очень хорошо. С белым было легко. У меня были и есть белые флоксы — наследство, — которые из нескольких корней разрастаются волнами белизны, становящимися с каждым годом все пышнее. Но я купила корни лососево-розового и лавандового, и тут начались мои беды. Примерно на третий сезон начали происходить странные вещи. Розовые флоксы обладали силой десятерых. Они разрастались поразительно быстро, но забыли обо всех моих правилах. Некоторые из них выродились — вернулись к тому пурпурному оттенку, который природа, кажется, так естественно обожает в растительном мире. К своему ужасу, я обнаружила, что мой сад расцветает пурпурно-розовым, сине-розовым, малиновым, кардиналовым — всеми теми цветами, которые я решила ни при каких обстоятельствах не допускать. С другой стороны, лавандовые флоксы, которые я особенно хотела, были прекрасны, но хрупки. Они отказывались разрастаться. Они меркли перед буйными розовыми и их пурпурным потомством. Я поклялась, что вырву пурпурные, но каждый год мне не хватало смелости. Они цвели так отважно; я подожду, пока они отцветут. Но к тому времени я уже не была уверена, где какие; я могла вырвать не те. И поэтому я медлила.

Более того, бродя среди цветов в сумерках, я обнаружила, что есть определенные цвета, совершенно неприятные при дневном свете, которые в это время приобретали новый оттенок и, возможно, в течение получаса перед наступлением ночи, становились необычайно прекрасными. Это верно для некоторых пурпурных оттенков, которые в сумерках внезапно превращаются в королевские пурпурные и глубокие лавандово-синие тона, которые приносят удивительное удовлетворение.