«Современные английские книги силы»

Чарльз Лэм — с портрета работы Уильяма Хэзлитта.

Такие люди, как он, были редки в его время и не поняты литераторами более жесткого склада, которые критиковали его особенности и не могли оценить тонкость его гения. Только один такой человек появился в наше время — тот, кто позволил нам заглянуть в свое сердце в «Окне в Фрамс» и в той прекрасной дани уважения своей матери, «Маргарет Огилви». Барри, с его проницательностью в отношении детского ума и причудливой фантазией, которая, кажется, перенесена из мира сказок, чтобы придать блеск прозаической жизни, является единственным преемником Лэма.

Лэм может пережить это пренебрежение, ибо, если бы он смог вновь посетить эту землю, никто не отозвался бы более причудливо, чем он, о причудах и слабостях современной жизни; но очень жаль, что в популярном увлечении новыми писателями, благоухающими лаком новизны, мы предаем пыли неиспользуемых полок работы Чарльза Лэма. Все, что он написал и что помнит мир, содержится в «Элии» и его многочисленных письмах — тех несравненных посланиях, в которых он подшучивал над друзьями и раскрывал нежность своей натуры и тонкость своей фантазии.

Роберт Льюис Стивенсон по праву считается величайшим эссеистом нашего времени, но я бы не променял «Очерки Элии» на лучшие вещи автора «Virginibus Puerisque». Стивенсон всегда, за исключением своих доверительных ранних писем, напоминает литературного художника, который пересмотрел свой первый черновик, устремив взгляд на мир читателей, которые последуют за ним, когда его не станет. Но Лэм всегда писал с той очаровательной спонтанной грацией, которая исходит от ума, насыщенного лучшим чтением и созревшего от глубоких размышлений. Вы представляете, как он записывает свои мысли, с ироничной улыбкой на эффект своих острот и выходок. Вы не можете представить его мучительно ищущим нужное слово или болезненно переделывающим одно и то же предложение много раз, пока оно не достигнет формы, соответствующей его привередливому вкусу. Это был метод Стивенсона, и от многих его работ веет ламповой копотью. Лэм, по-видимому, писал ради самого удовольствия облекать свои мысли в форму, точно так же, как он говорил, когда его заикающийся язык развязывался с помощью небольшого количества доброго старого вина.

Бессмысленно ожидать другого Лэма в нашей напряженной современной жизни, поэтому нам следует извлечь максимум из этого причудливого англичанина начала прошлого века, который, казалось, привнес в искусственную эпоху всю росистую свежесть фантазии старых елизаветинских достойников. Может ли быть что-то более совершенное в своем пафосе, чем его эссе «Дети-сны», нежная фантазия холостяка, у которого суровая судьба отняла семейные радости, сделавшие бы жизнь прекрасной для него? Может ли быть что-то более полное веселья, чем его «Рассуждение о жареном поросенке» или «Мнение миссис Бэттл о висте»? Его стиль подходил к его мысли как перчатка; от него веет ароматом более ранней эпохи, когда мужчины и женщины открывали свои сердца, как дети. Лэм накладывает на нас заклятие, на которое не способен ни один другой писатель; он играет на струнах наших сердец, то удивляя нас здоровым смехом, то растапливая нас до слез. Вы можете знать его эссе наизусть, но не сможете определить их неуловимое очарование.

У Лэма была одна из самых печальных жизней, однако он оставался милым и здоровым духом, пройдя через испытания, которые ожесточили бы натуру менее тонкую и благородную. Он происходил из бедной семьи, и он вместе со своей сестрой Мэри унаследовал от матери склонность к психическому расстройству. Лэм провел семь лет в больнице Христа в качестве воспитанника «Синего пальто», и главным результатом, помимо основ хорошего классического образования, стала дружба с Кольриджем, которая длилась всю жизнь. Из этой школы он был вынужден пойти на службу клерком в Компанию Южных морей, но через три года получил место в Ост-Индской компании, где проработал тридцать лет.

Четыре года спустя на Лэма обрушилось его первое большое горе. Его сестра Мэри внезапно заболела безумием, напала на служанку, и когда мать вмешалась, безумная девушка смертельно ранила ее ножом. В этом кризисе Лэм проявил благородство своей натуры. Вместо того чтобы позволить бедной Мэри быть помещенной в государственную психиатрическую лечебницу, он дал обязательство, что будет заботиться о ней, и он действительно заботился о ней до конца ее жизни. Хотя он был влюблен в девушку, он решительно отбросил все мысли о браке и семейном счастье и посвятил себя своей несчастной сестре, которая в периоды просветления отвечала на его преданность нежнейшей привязанностью.

Письма Лэма к Кольриджу в те тяжелые дни — одни из самых трогательных в языке. К Кольриджу он обращался за стимулом в чтении и учебе, и он никогда не переставал получать помощь и утешение от этого великого, неуравновешенного человека гения. Позже он начал переписку с Саути, в которой проявил много юмора и великую фантазию. В свободное время он насыщал свой ум елизаветинскими поэтами и драматургами; фактически он жил в шестнадцатом веке, ибо его единственной настоящей жизнью была студенческая жизнь мечты. Он писал для лондонских газет, но его первой опубликованной работой, добившейся успеха, были «Сказки Шекспира», в которых ему помогала сестра. Затем последовали «Поэты-современники Шекспира», избранное с критическими комментариями, что сразу поставило Лэма в ряд лучших критиков своего времени. Он писал, когда на него находило настроение, воспоминания о своей юности, эссе и критические статьи, которые впоследствии выпустил в двух томах.

Двадцать пять эссе, которые он написал для «Лондонского журнала» под псевдонимом Элия, были переизданы в книге «Очерки Элии» и утвердили репутацию Лэма как одного из великих мастеров английского языка. Второй том «Очерков Элии» был опубликован в 1833 году. В 1834 году Лэм скорбел о смерти Кольриджа, а в ноябре того же года смерть пришла и к нему. Из всех английских критиков Карлейль — единственный, у кого нашлись резкие слова для Лэма, и «Мудрец из Челси», вероятно, написал свой презрительный комментарий из-за какой-то игривой шутки Элии.

Вкус Чарльза Лэма тяготел к писателям елизаветинской эпохи, и даже в его время он обнаружил, что этот вкус стал старомодным. В возрасте двадцати одного года в письме к Кольриджу он жаловался, что все его друзья «читают только обзоры и новые книги». Его письма, как и его эссе, отражают чтение малоизвестных книг; они показывают обильные следы его блужданий по литературным закоулкам.

Здесь есть место только для того, чтобы остановиться на некоторых из лучших «Очерков Элии». В них мы находим самые трогательные, посвященные страданиям детей. Сам Лэм знал одиночество, страдания и отсутствие признания, будучи мальчиком в большой школе «Синего пальто». Гораздо ярче, чем Диккенс, он представляет нам свое заброшенное детство и все, что оно представляло в одинокой беспомощности. Затем он переходит к более поздним вещам, к своей любви к старым книгам, своей страсти к театру, своему восторгу Лондоном и его различными аспектами, своей радости от всех странных персонажей, таких как старые скамьи Внутреннего Темпла.

Мэри и Чарльз Лэм — с картины Ф.С. Кэри, написанной в 1834 году.

Эссе открывается той заманчивой картиной дома Южных морей, за которой следуют воспоминания о больнице Христа, где Лэм был школьником в течение семи лет. Они показывают одну сторону натуры Лэма — причудливо-воспоминательную. Другая сторона раскрывается в «Мнении миссис Бэттл о висте» с его тонкой иронией и игривым юмором, в то время как еще одна фаза видна в изысканной фантазии «Дети-сны» с ее нежным пафосом и откровением сердца, которое никогда не знало радостей семейной любви и заботы. И все же сразу после этой прекрасной грезы идет «Рассуждение о жареном поросенке», в котором Лэм развивает теорию о том, что китайцы впервые открыли достоинства жареного молочного поросенка после пожара, уничтожившего дом Хо-ти, и что с глупостью, свойственной этой расе, они регулярно сжигали свои дома, чтобы насладиться этим сочным деликатесом.

«Последние очерки Элии», вторая серия, которую Лэм выпустил с любопытным предисловием «друга покойного Элии», не отличаются от первой серии, за исключением того, что они короче и больше посвящены литературным темам. Совершенным в своем пафосе является «Человек на пенсии», в то время как «Ангел-дитя» — это сон, который привлекает читателя больше, чем любой из великолепных снов, которые Де Квинси обессмертил в своей цветистой прозе. Лэм в этих эссе дает несколько мудрых советов о книгах и чтении, с причудливой серьезностью настаивая на достоинствах хороших старых книг, которые были его утешением во многие темные часы. Именно в таких откровениях мы очень близко подходим к этому человеку, столь богато одаренному всеми привлекательными качествами, что мир никогда не забудет Элию и его изысканные эссе.

Диккенс — выдающийся романист

Читаемый шире, чем любой другой рассказчик — величайший из современных юмористов, привлекающий читателей всех возрастов и классов.

Чарльз Диккенс — величайший английский романист после Скотта, и он и Скотт, на мой взгляд, величайшие английские писатели после Шекспира. Многие не согласятся с этим, но моя причина отдать ему это первое место среди современных писателей — это диапазон, разнообразие, драматическая сила, юмор и пафос его работ. Он был скорее великим карикатуристом, чем великим художником, но он был непревзойденным в своем классе, и в его гротескных персонажах достаточно человеческой природы, чтобы их принимали за реальных людей.

Ему принадлежит первое место среди романистов после Скотта благодаря его великолепному творческому воображению, которое населило мир художественной литературы множеством прекрасных персонажей. Его добродушный юмор, который скрасил жизнь стольким тысячам читателей; его нежный пафос, который вызывает слезы на глазах тех, кто редко плачет над воображаемым или даже реальным горем или болью; его шумное веселье, которое заставляет наслаждаться хорошей едой и хорошим питьем в его рассказах почти так же, как если бы вы действительно участвовали в тех пирах, которые он так любил описывать; его острое сочувствие к бедным и страждущим; его пылающий гнев против несправедливости и жестокости, который привел к столь многим великим общественным реформам; его описательная сила, которая заставляет читателя буквально видеть все, что он изображает — все эти черты гения Диккенса делают его бесспорным лидером наших современных рассказчиков. Без его юмора и пафоса он все равно стоял бы далеко над всеми остальными своего времени; с этими качествами, которые заставляют каждый рассказ, который он когда-либо писал, пульсировать подлинным человеческим чувством, он стоит в своем собственном классе.

Многие литературные критики потратили много сил, сравнивая Диккенса с Теккереем, но мне кажется, что для такого сравнения нет оснований. Один был великим карикатуристом, который писал для простых людей и вызывал слезы или смех по желанию как у кухарки, так и у великой дамы; как у маленького ребенка, не знающего мира, так и у зрелого читателя, познавшего зло, горе и страдания. Другой был величайшим литературным художником современности, джентльменом по инстинкту и воспитанию, который писал для ограниченного круга читателей и который не мог, в силу природы и темперамента, по желанию затрагивать струны смеха и слез, как это делал Диккенс. Диккенс создал множество персонажей, которые стали нарицательными, в отличие от тех, что дал нам Теккерей.

Чарльз Диккенс в возрасте двадцати семи лет — с портрета работы Дэниела Маклиса, члена Королевской академии.

Оба были людьми редчайшего гения, англичанами до мозга костей, но каждый выражал свой гений по-своему, и путь Диккенса трогал тысячу сердец там, где Теккерей трогал лишь одно. Лично мне Теккерей нравится гораздо больше, чем Диккенс, но глупо позволять своим собственным пристрастиям ослеплять или искажать свои критические суждения. Поэтому я ставлю Диккенса во главе современных романистов и отвожу ему равное место со Скоттом как величайшему английскому писателю после Шекспира.

В целом, у Диккенса была успешная и счастливая жизнь. Он родился в 1812 году и умер в 1870 году. Его детство было тяжелым из-за неэкономности отца, и его всегда задевало в памяти, что в девять лет его заставили работать, наклеивая этикетки на коробки с ваксой для обуви. Но у него было много возможностей в детстве и юности для чтения и учебы, и его острый ум воспользовался всеми ими. Он был прирожденным имитатором, и только слепая случайность удержала его от сцены и сделала великим романистом. Он увлекся газетной работой в качестве стенографиста, написал рассказы, известные как «Очерки Боза», и таким образом был нанят для написания «Посмертных записок Пиквикского клуба», чтобы служить рассказом к рисункам Сеймура, популярного художника. Но Диккенс с самого начала планировал историю, а Сеймур прожил лишь столько, чтобы проиллюстрировать первый номер.

Рассказ захватил воображение публики, и Диккенс развил Пиквика, Уэллеров и других персонажей в самой забавной манере. Большой успех ознаменовал появление «Посмертных записок Пиквикского клуба» в книжном виде, и признание публики придало Диккенсу уверенности и стимула. Вскоре появились «Оливер Твист», «Николас Никльби», «Лавка древностей» и длинная череда знакомых историй, которая закончилась «Тайной Эдвина Друда», оставшейся незаконченной рукой мастера.

Все эти романы первоначально публиковались ежемесячными выпусками. В наши дни, когда каждый месяц из печати выходит так много новых романов, трудно оценить то нетерпение, с которым один из этих ежемесячных выпусков рассказов Диккенса ожидался как в Англии, так и в этой стране. Мой отец рассказывал, как эти выпуски романов Диккенса расхватывали в Новой Англии, когда он был молодым человеком, и зачитывали до дыр, передавая из рук в руки. Диккенс первым развил рождественский рассказ и сделал его настоящим дополнением к радости праздничного сезона. Его «Рождественская песнь» и «Сверчок за очагом» до сих пор остаются лучшими из этих сказок, которые рисуют простые радости величайшего из английских праздников. Диккенс был также великим редактором, и в журналах «Домашнее чтение» и «Круглый год» он нашел средство доставлять удовольствие множеству читателей, а также средство для ежемесячной публикации своих романов.

Диккенс был первым, кто составил большое состояние, давая публичные чтения своих собственных произведений. Его редкие драматические способности сделали его идеальным интерпретатором своего собственного творчества, и те, кому посчастливилось услышать его во время двух его поездок в эту страну, всегда говорят о свете, который эти чтения проливали на его главных персонажей, и об удовольствии, которое аудитория проявляла к замечательным способностям романиста как имитатора и чтеца.

Большинство великих английских писателей трудились до сорока лет или дольше, прежде чем к ним приходила слава. Такими были Скотт, Теккерей, Карлейль и Джордж Элиот. Но Диккенс получил международную известность в двадцать четыре года, и к тридцати годам он был нарицательным именем везде, где говорили по-английски. С того дня и до дня его смерти слава, популярность, богатство, толпы друзей были его уделом, и к ним присоединялись необычайная работоспособность и необычайный восторг от упражнения своих великих творческих сил.

Приступая к романам Диккенса, всегда нужно помнить, что вы найдете много отступлений, много элементов жеманства, некоторый слезливый пафос. Но эти недостатки не наносят серьезного ущерба историям. Вы не можете позволить себе оставить «Посмертные записки Пиквикского клуба» непрочитанными, потому что этот роман содержит больше спонтанного юмора, чем любая другая работа Диккенса, и его также цитируют чаще всего. Мальчик или девочка, которые не могут с удовольствием следить за забавными инцидентами в этой книге, ненормальны. Более взрослые читатели получат от книги больше, но сомнительно, что они будут наслаждаться ее шумным весельем с таким острым интересом. Мистер Пиквик, Сэм Уэллер и его отец, Боб Сойер и другие — как твердо они запечатлены в уме! Какие это настоящие, из плоти и крови существа, несмотря на преувеличение их создателем особых черт и особенностей!

Оригинальная обложка «Пиквика», выпущенная в 1837 году с автографом Диккенса — большинство романов Диккенса выпускались в шиллинговых выпусках, прежде чем быть опубликованными в полном томе.

После «Посмертных записок Пиквикского клуба» выбор наиболее характерного романа Диккенса затруднителен, но моими любимыми всегда были «Дэвид Копперфильд» и «Повесть о двух городах»: один — самый спонтанный, самый свежий по фантазии, самый глубоко патетичный из всех работ Диккенса; другой — совершенно не похожий ни на что, что он когда-либо писал, но великий в своих интенсивных описательных отрывках, которые делают ужасы Французской революции более реальными, чем знаменитая история Карлейля, и в возвышенном самопожертвовании Сидни Картона, которое Генри Миллер в «Единственном пути» запечатлел в памяти тысяч плачущих театралов. То, что «Дэвид Копперфильд» не является автобиографическим, мы имеем положительное утверждение Чарльза Диккенса-младшего, но в то же время каждый любитель этой книги чувствует, что детство Дэвида воспроизводит воспоминания о детстве и юности романиста, и что из реальных людей и реальных сцен срисованы скромный дом и верные сердца Пегготти, великое самопожертвование Хэма, горести маленькой Эмили и трагедия судьбы Стирфорта. Многое упускает тот, кто не следит за главными героями этой великой истории, шедевра Диккенса.

Другие прекрасные романы, если у вас есть на них время, — это «Николас Никльби», который положил конец невыразимо жестоким школам-интернатам для мальчиков в Йоркшире, в одной из которых бедный Смайк был доведен до смерти; или «Наш общий друг», в котором Диккенс атаковал английские законы о бедных; или «Домби и сын», который рисует пафос ребенка богатого человека, умирающего от любви, которую его отец был слишком эгоистичен, чтобы дать ему; или «Холодный дом», в котором ужасные страдания, вызванные волокитой закона в Канцлерском суде, нарисованы с таким пафосом, что книга послужила ценным подспорьем в устранении великой общественной несправедливости, в то время как сатира на иностранные миссии послужила привлечению внимания английской нации к несчастным язычникам дома, в Ист-Сайде Лондона, из которых бедный Джо был жалким образцом. В других романах были также достигнуты другие благие цели.

Но несколько страниц можно было бы заполнить простым перечислением историй Диккенса и их характерных черт. Вы не ошибетесь, взявшись за любой из его романов или его коротких рассказов, и когда вы закончите с ними, вы получите удовлетворение от того, что добавили к своим владениям ряд реальных людей из художественной литературы, которых гораздо лучше знать, чем лучших персонажей современной литературы, потому что последние будут забыты через год, если не раньше. Часы, которые вы проведете с Диккенсом, будут полезными, а также приятными, ибо они оставят память о великодушном человеке, который трудился через свои книги, чтобы сделать мир лучше и счастливее.

Теккерей — величайший мастер художественной литературы

Самый искусный писатель своего века — нежный пафос под маской цинизма и великое искусство в стиле и персонажах.

Из всех современных английских авторов Теккерей — мой любимый. Юмор, пафос, сатира, зрелая культура, знание мира и человеческого сердца, инстинктивный хороший вкус и стиль, не имеющий равных среди его собратьев по ясности, легкости, гибкости и привлекательному очарованию — вот некоторые из черт, которые делают автора «Ярмарки тщеславия» и «Эсмонда» несравненно первым литературным художником, а также величайшим писателем своего века. Был бы он таким же прекрасным писателем, если бы ему была дана счастливая жизнь, — вопрос, на который никто не может ответить. Но на мой взгляд, всегда казалось, что темная тень, которая лежала на его семейной жизни в течение тридцати лет, сделала его бесконечно нежным к горю и боли других. Вероятно, для большинства любителей Теккерея было шоком прочитать в новостной заметке из Лондона всего три или четыре года назад, что вдова Теккерея умерла в преклонном возрасте девяноста лет. Она пережила своего знаменитого мужа почти на полвека, но о ней мы ничего не слышали все это время. Будучи красивой молодой ирландской девушкой, она вышла замуж за романиста и была ему идеальной женой в течение нескольких лет. Затем ее рассудок помутился, и остаток ее долгой карьеры прошел в стенах санатория — более потерянная для своих близких, чем если бы она была похоронена в могиле. Знание о ее существовании, которое было ужасной смертью при жизни, тот факт, что это мешало ему дать своим трем маленьким девочкам настоящий дом, а также запрещало ему по английскому закону жениться снова — все эти вещи для Теккерея были вечно присутствующей болью, как кислота на открытой ране. Именно эта печаль, от которой он никогда не мог убежать, придала такую изысканную нежность его пафосу; и именно эта печаль, воздействуя на одну из самых чувствительных натур, часто обостряла его сатиру и делала ее беспощадной, когда она была направлена против притворства и лицемерия жизни.

Уильям Мекпис Теккерей — с рисунка Сэмюэля Лоуренса, гравированного Дж. К. Армитиджем.

Слава Теккерея зиждется главным образом на двух великих книгах — «Ярмарке тщеславия» и «Генри Эсмонде». Первая стала очень реальной для тысяч читателей благодаря блестящей игре миссис Фиск в роли Бекки Шарп. Другая — один из лучших исторических романов на языке и величайший подвиг в переносе в наш век стиля, образа мышления, самой сущности предыдущей эпохи. Теккерей был насыщен литературой восемнадцатого века, и в «Эсмонде» он воспроизвел время Аддисона и Стила так же совершенно, как он сделал подражание номеру «Зрителя». Этот литературный подвиг стал тем более примечательным благодаря абсолютному отсутствию каких-либо усилий со стороны романиста. Стиль эпохи королевы Анны казался частью человека, а не надетым одеянием. В то время как в героине «Ярмарки тщеславия» Теккерей дал миру одну из самых холодных и эгоистичных женщин, он искупил это, создав в «Эсмонде» самого прекрасного джентльмена во всей английской литературе, за единственным исключением его собственного полковника Ньюкома.

Теккерей оставил строгие указания против любой регламентированной биографии, и в результате мир знает о его жизни до того, как к нему пришла слава, меньше, чем о любом другом знаменитом авторе его века. Скудные факты показывают, что он родился в Калькутте в 1811 году; что ему оставил состояние в 100 000 долларов отец, который умер, когда ему было пять лет; что, как и большинство детей англо-индийцев, он был отправлен в школу в Англию; что он готовился к колледжу в старой школе Чартерхаус; что он окончил Тринити-колледж в Кембридже и что во время учебы в колледже он проявил большие способности как писатель стихов и прозы, хотя не получил никаких наград и не завоевал никаких призов. После изучения права он решил стать художником и провел некоторое время в путешествиях по континенту.

Титульный лист к «Ярмарке тщеславия», нарисованный Теккереем, который предоставил иллюстрации для многих своих ранних изданий.

Но эта восхитительная жизнь была грубо прервана потерей состояния, и он был вынужден зарабатывать на жизнь литературой и журналистикой. Под различными псевдонимами он вскоре приобрел репутацию сатирика и юмориста, его первым успехом стал «Великий алмаз Хоггарти». Затем последовали годы работы для «Панча» и других газет, прежде чем он завоевал непреходящую славу «Ярмаркой тщеславия», которую он назвал «романом без героя».

Шарлотта Бронте, которая приобрела большую репутацию благодаря «Джейн Эйр», добавила популярности Теккерею, посвятив ему в редко красноречивых словах второе издание своего романа, против которого проповедники гремели из-за того, что они называли его аморальными тенденциями. Затем в быстрой последовательности Теккерей написал «Пенденнис», «Генри Эсмонд», «Ньюкомы», «Виргинцы», «Ловель-вдовец» и «Приключения Филиппа». Все они являются шедеврами остроумия, сатиры и юмора, отлитыми в совершенный стиль, который никогда не оскорбляет самый привередливый вкус, однако сегодня ими пренебрегают главным образом потому, что они не содержат захватывающих инцидентов.

Теккерей, подобно Диккенсу в своих чтениях, составил состояние своими лекциями, сначала об «Английских юмористах», а позже о «Четырех Георгах», и, подобно Диккенсу, он получил самый сердечный прием и самые большие денежные доходы из этой страны.

Он умер в одиночестве в своей комнате в канун Рождества в прекрасном новом доме в Лондоне, который он недавно устроил для себя и своих трех дочерей.

Теккерей был гигантом физически, с умом, который работал легко, но он был ленив и всегда писал под давлением, с чертенком-печатником, ожидающим его «копию». Он был законченным человеком мира, но полным свежести фантазии и нежности сердца маленького ребенка. Все дети были для него восторгом, и он никогда не мог удержаться от того, чтобы давать им экстравагантные чаевые. Вечно присутствующее горе, которое нельзя было забыть славой или успехом, делало его очень нежным ко всем страданиям, особенно к страданиям слабых и беспомощных. И все же, как и многие чувствительные люди, он скрывал эту доброту сердца под маской цинизма, что заставляло многих несимпатизирующих критиков называть его жестким и свирепым в своей сатире.

Подобно Диккенсу, Теккерей был одним из великих репортеров своего времени, с глазом, который бессознательно схватывал каждую деталь лица, костюма или сцены и воспроизводил ее с идеальной точностью. Читатель его романов развлекается серией зарисовок пером мужчин и женщин и сцен в высшем свете и жизни внизу, которые фотографичны в своей ясности и верности. Диккенс всегда терпел неудачу, когда дело доходило до изображения британской аристократической жизни; но Теккерей двигался в гостиных и блестящих собраниях с легкостью человека, знакомого с юности с хорошим обществом, и поэтому свободного от всякого смущения, даже в присутствии королевских особ.

Ранние работы Теккерея написаны в том же совершенном, легком, разговорном стиле, богатом естественными литературными аллюзиями и часто ритмичном с поэтическим чувством, который отмечал его последний роман. Он также имел идеальное владение сленгом и кокни-диалектом лондонца. Ни один великий мастер диалога или повествования никогда не писал лучше, чем тот, кто изобразил постепенную деградацию Бекки Шарп или многие самопожертвования Генри Эсмонда ради женщины, которую он любил.

Хоуэллс и другие критики сурово осуждали Теккерея из-за его склонности к проповедям, а также из-за того, что он рассматривал своих персонажей как марионеток, а себя как шоумена, который выявлял их особенности. Для этой критики есть некоторые основания, если рассматривать искусство романиста как сосредоточенное исключительно на реализме; но такое жесткое правило осудило бы всех старых английских романистов от Ричардсона до Теккерея.

Никого из читателей не должно беспокоить, что Дефо отвлекается и дает размышления о поступках своих персонажей, ибо эти замечания — плод его собственного знания мира. Точно так же Теккерей ведет постоянный комментарий о своих мужчинах и женщинах, и эти крупицы философии делают его романы сокровищницей афоризмов, которые можно читать снова и снова с большой пользой и удовольствием. Современный роман, с его относительным отсутствием мысли и чувства, его настойчивостью на абсолютном самоустранении автора, редко стоит того, чтобы читать его второй раз. Не так с Теккереем. Каждое чтение открывает новые красоты мысли или стиля. Целая книга была составлена из кратких выдержек из романов Теккерея, и это идеальный маленький том для карманного спутника на прогулках, так как Теккерей подходит к любому настроению и всегда дает материал для размышлений.

Уильям Мекпис Теккерей — карикатура, нарисованная им самим.

Из всех романов Теккерея «Ярмарка тщеславия» — самая известная и популярная. Это замечательная картина совершенно жесткой, эгоистичной женщины, которую даже материнство не смягчило; но это нечто большее, чем хроника состояний Бекки Шарп. Это панорамный очерк многих фаз лондонской жизни; это свободная отдача великим мастером художественной литературы своих впечатлений о жизни. Поэтому одна «Ярмарка тщеславия» стоит сотни книг, наполненных просто захватывающими приключениями, которые не заставляют читателя думать. Проблемы, которые Теккерей представляет в своем шедевре, — это проблемы любви, долга, самопожертвования; высоких целей и многих искушений упасть ниже этих стремлений; грязной, эгоистичной жизни и прекрасных, благородных, щедрых душ, которые освещают мир и делают его богаче своим присутствием.

У Теккерея в «Ярмарке тщеславия» шестьдесят персонажей, однако каждый нарисован резко и ясно, и вся история движется с легкостью реальной жизни. Совершенное искусство показано в живописи постепенного восхождения Бекки к власти, и великая сцена в кульминации ее успеха, когда Родон Кроули сбивает маркиза Стейна, — одна из лучших во всей художественной литературе. Хотя Бекки знает, что этот удар разрушает ее социальное здание, она все еще достаточно женщина, чтобы восхищаться своим мужем в самом акте, который знаменует начало упадка ее состояний. «Ярмарка тщеславия», прочитанная внимательно полдюжины раз, — это либеральное образование в жизни и в искусстве романиста.

Лично я ставлю «Пенденниса» вторым после «Ярмарки тщеславия» по удовольствию, которое можно извлечь из него. С того времени, когда старый майор получает письмо от своей сестры, рассказывающее о увлечении молодого Артура дешевой актрисой, мисс Фотерингей, история несет вас вперед в неторопливой манере прошлого века. Все люди — восторг, от капитана Костигана до Фоукера, и от французского шеф-повара, который ходил к пианино за стимулом в своей кулинарной работе, до Бланш Эмори и ее удивительных французских манер. Но «Пенденнис» не популярен.

Не популярен и «Генри Эсмонд», хотя он достоин стоять в одном ряду с «Монастырем и очагом», «Адамом Бидом» и «Тэсс из рода д'Эрбервиллей». В «Эсмонде» мало облегчения юмора, но история имеет сильное обращение к любому сочувствующему читателю, и это одно великое достижение во всей художественной литературе, в котором герой рассказывает свою собственную историю. Искусство Теккерея безупречно в этой сказке, и иногда оно поднимается до великих высот, как в сценах после смерти лорда Каслвуда, разоблачении вероломства принца, эгоизме Беатрис и великой жертве Эсмонда.

Не хватает места, чтобы взяться за другие работы Теккерея, но можно с уверенностью сказать, если вы прочитаете три романа, здесь бегло набросанные, вы не можете ошибиться среди его второстепенных работ. Даже его более легкие зарисовки и его эссе окажутся полными материала, который настолько выше обычного уровня, что подобная работа сегодняшнего дня кажется дешевой и обычной. Счастлив мальчик или девочка, которые сделали Теккерея избранным спутником с детства. Такой человек получил бессознательно уроки жизни и культуры, которые можно получить от немногих великих авторов мира.

Шарлотта Бронте и ее два великих романа

«Джейн Эйр» и «Виллет» тронуты гением — трагедия жизни женщины, которая привела к двум историям страстного бунта против судьбы.

Шарлотта Бронте всегда связана в моей памяти с Теккереем из-за ее визита к автору «Ярмарки тщеславия» и его юмористических и патетических черт. Она отправилась в Лондон из своего одинокого йоркширского дома, и великий мир, с его многими эгоистичными и непривлекательными чертами, произвел на нее болезненное впечатление. Даже Теккерей, ее кумир, оказался с глиняными ногами. Но эта «маленькая пуританка», как называл ее великий человек, была одарена божественным гением, который был вынужден искать выражение в художественной литературе, и нигде во всей литературе вы не найдете автора, который показывает более полно принудительную силу мощного творческого воображения, чем эта маленькая, хрупкая, самоучка, которая не имела никаких преимуществ своих собратьев-писателей, но которая превзошла их всех в определенном свирепом, кельтском духе, который заставляет читателя следовать его велению.

Шарлотта Бронте — с изысканно сочувственного портрета мелками Джорджа Ричмонда, члена Королевской академии, ныне в Национальной портретной галерее Лондона.

Тот, кто хочет получить полное осознание важности этого кельтского элемента в английской литературе, не может позволить себе пренебречь «Джейн Эйр» и «Виллет», лучшими работами Шарлотты Бронте. Старомодны эти романы во многих отношениях, чрезмерно сентиментальны, местами плохо построены, но во всей английской художественной литературе нет ничего, что превзошло бы открывающие главы «Джейн Эйр» по яркости и пафосу, и мало вещей, равных большей части «Виллет», трагедии жизни английской женщины в брюссельской школе-интернате.

Кто может объяснить тайну расцвета великого литературного стиля среди мрачных и пустынных пустошей Йоркшира? Кто может сказать, почему среди трех дочерей ирландского священника посредственных способностей, но чрезвычайно страстной натуры, одна должна была развить ненормальное воображение, которое в «Грозовом перевале» так же мощно, как у По в его лучшие моменты, а другая должна была созреть в самую способную женщину-романиста своего дня и своего поколения? Это причуды наследственности, которые наука совершенно не в состоянии объяснить.

Шарлотта Бронте родилась в 1816 году и умерла в 1855 году. Она была одним из шести детей, которые вели странно заброшенную жизнь в старом приходском доме Хаворт посреди пустынных йоркширских пустошей. Вид с одной стороны открывался на мрачное церковное кладбище; с трех других сторон глаз простирался до горизонта над холмистой, унылой пустошью, которая выглядела как вздымающийся океан под свинцовым небом. У этих пяти сестер был один брат, блестящий, но поверхностный мальчик, без устойчивого характера, который стал пьяницей и умер после того, как влачил существование годами, будучи источником сильного стыда для своей семьи. Девочки остались без матери в раннем возрасте. Четверо были отправлены в школу-интернат для дочерей священников, но двое умерли от воздействия и отсутствия питательной пищи, а остальные, истощенные умственно и физически, вернулись в свой дом. Это была школа, которую Шарлотта выставила на позор в «Джейн Эйр».

Тремя сестрами, которые остались, в порядке их возраста, были Эмили, Шарлотта и Энн. Они вместе со своим братом жили в своего рода мире снов. Шарлотта была прирожденным рассказчиком, и она плела бесконечные романы, в которых фигурировали великие люди истории, которые были ее героями. Она также рассказывала снова и снова многие странные йоркширские легенды. Эти дети пожирали каждую крупицу печатного материала, который попадал в приходской дом, и они были так же тщательно информированы по всем политическим вопросам, как средний член парламента.

В возрасте, когда нормальные девочки играли со своими куклами, эти вундеркинды писали стихи и рассказы. Их отец развил привычки отшельника и никогда не принимал пищу со своими детьми. Живя в этом мире снов, эти дети не могли понять нормальных девочек. Они были ужасно несчастны в школе и были близки к смерти от тоски по дому. Наконец Эмили и Шарлотта нашли подходящую школу, и за несколько лет они обе сделали большие успехи в образовании. Шарлотта пробовала преподавать, а также работу гувернантки, но в конце концов обе решили открыть свою собственную школу для девочек. Чтобы подготовиться по французскому языку, Эмили и Шарлотта отправились в школу-интернат в Брюсселе.

Это был поворотный момент в жизни Шарлотты. Чрезвычайно амбициозная, она работала как каторжная и вскоре овладела французским так, что писала на нем с легкостью и энергией. Нет сомнений, что она питала девичью любовь к своему учителю, столь же страстную, сколь и краткую, и что весь ее кругозор был расширен этим опытом мира, столь непохожего на тот единственный, который она знала.

История жизни Шарлотты прекрасно рассказана миссис Гаскелл, известным автором «Крэнфорда». Это одна из лучших биографий на языке, а также одна из самых стимулирующих. Читатель, который следит за бурной юностью Шарлотты, стыдится своего собственного отсутствия прилежания, когда читает о неустанной работе девушки над самообразованием перед лицом большой телесной слабости и большого несчастья.

Прочтите о ее жизни в Брюсселе, и вы получите некоторое представление об огромной жизненной силе этой хрупкой девушки со светящимися глазами и пламенным духом, который не мог утомить никакой труд. Миссис Гаскелл широко использовала письма Шарлотты, которые столь же ярки и полны характера, как и любая из ее художественных работ. В них вспыхивает гений; чувствуешь, как сильно привязываешься к этой женщине, которая яростно боролась со своими физическими недугами, но мужественно их преодолевала. Когда дух овладевал ею, она изливала свою душу другу словами, которые спустя все эти годы до сих пор трогают сердце.

Проект с пансионом провалился, и в течение нескольких лет три сестры жили дома и посвятили себя литературному труду. Первым плодом их пера стал небольшой сборник стихов Каррера, Эллиса и Эктона Беллов — псевдонимов Шарлотты, Эмили и Энн. Эта книга практически не имела успеха после выхода из печати, но сестры не пали духом, и каждая начала писать роман. Не имея жизненного опыта, неудивительно, что этим историям не хватало достоинств.

Шарлотта взяла за основу своего романа брюссельский опыт и назвала его «Учитель». Хотя он был намного лучше, его отвергли, но «Грозовой перевал» Эмили и «Агнес Грей» Энн были опубликованы. Роман Эмили обнаружил мощное, но плохо управляемое воображение, со сценами великолепной творческой силы, хотя и болезненными и нереальными, как опиумный сон. Он получил несколько хороших отзывов, но роман Энн был посредственным и провалился. Ничуть не смутившись отказом издателей выпустить ее первую книгу, Шарлотта начала «Джейн Эйр», в значительной степени автобиографичную в первых главах, и эта книга была быстро принята и опубликована в августе 1847 года.

«Джейн Эйр» имела огромный успех с того самого дня, как вышла из печати. Это был эпохальный роман, потому что он вытащил на яркий свет гласности многие вопросы, которые английская публика того времени решила оставить вне печати. Нам сегодня в нем нет ничего необычного, ибо современные писательницы ушли далеко вперед от Шарлотты Бронте в своих требованиях свободы от многих строгих социальных условностей. Что делает книгу ценной, так это проблеск, который она дает о диком бунте страстной натуры против холодности, лицемерия и многих фальшей общественной жизни Англии середины прошлого века.

Этот роман также примечателен своим ярким изображением страданий одинокой, недооцененной девушки, которая чувствовала в себе проблески гениальности и жаждала признания. Ужасные картины Ловуда, вымышленное название школы Коуэн-Бридж, где две ее сестры заразились своей смертельной болезнью, запечатлены в мозгу каждого читателя, как и картины унижений гувернантки. Стиль этой книги был откровением в тот период формального письма. Подобно Стивенсону, Шарлотта Бронте работала со словами, как великий художник работает со своими красками, и многие из ее описаний в «Джейн Эйр» никогда не были превзойдены. У нее было то задумчивое кельтское воображение, которое, получив полную свободу, берет читателя за руку и показывает ему высоты и глубины человеческой любви и страданий.

Миссис Гаскелл. С портрета работы Джорджа Ричмонда, члена Королевской академии художеств. «Жизнь Бронте» миссис Гаскелл — одна из лучших биографий на этом языке.

Успех «Джейн Эйр» широко открыл двери Лондона для неизвестного автора. Некоторое время ее личность была скрыта, но когда она была раскрыта, ее убедили поехать в Лондон и увидеть большой мир. Теккерей был особенно добр к ней, но его попытки развлечь эту затворницу из Йоркшира были плачевными неудачами. Нет ничего более забавного, чем рассказ его дочери о великом романисте, который однажды ночью ускользнул из дома, когда пригласил нескольких знаменитостей встретиться с Шарлоттой Бронте. Вечеринка была ужасным фиаско, и поэтому он сбежал, приложив палец к губам, когда открывал входную дверь, чтобы предупредить дочь, что она не должна раскрывать его бегство. Переписка Шарлотты с ее издателем также полна пафоса. Она показывает, как остро она чувствовала свою отчужденность от мира, которую не могла преодолеть.

История «Вильетт» — это подлинная история опыта Шарлотты в брюссельском пансионе, где она впервые вкусила прелести литературных занятий и ее гений впервые нашел адекватное выражение. Первоначальный черновик этого романа назывался «Учитель». Шарлотта знала, что он содержит хороший материал. Поэтому после смерти сестер она взялась за эту тему и со всей своей зрелой силой создала «Вильетт» — один из тех романов, написанных на белом калении, подобно «Индиане» Жорж Санд или «Серафите» Бальзака. История в значительной степени автобиографична, но эпизоды жизни Шарлотты окрашены романтикой, когда они предстают как опыт Люси Сноу, одинокой английской девушки в континентальной школе, среди людей чуждой природы и странной речи.

В «Ширли» Шарлотта Бронте проявила много подлинного юмора в злобных портретах трех викариев, которые были списаны с реальной жизни. На самом деле, во всех ее книгах можно найти большинство персонажей, срисованных с реальных людей. Следовательно, если прочитать историю ее жизни, можно проследить ее путь от возвращения из континентальной жизни до жестоких лет почти до самого конца. Она вернулась в свой мрачный дом из Брюсселя только для того, чтобы наблюдать одну за другой медленную смерть брата и двух сестер. Подумайте об этих трех сестрах, двух, обреченных на верную и раннюю смерть, работающих над литературными произведениями каждый день со страстью и интенсивностью, которые приходят к немногим людям. Подумайте об Эмили, старшей, с яростной гордостью отказывающейся от помощи, чтобы подняться по крутой лестнице дома священника, когда ее силы были почти на исходе, а ее мучительный кашель холодил сердца ее сестер. И подумайте о Шарлотте в ее ужасном горе, обращающейся к художественной литературе как к единственному средству от невыносимого горя и одиночества. Это одна из величайших трагедий литературы, но из нее вышло цветение блестящего гения.

Джордж Элиот и два ее великих романа

«Адам Бид» и «Мельница на Флоссе» — ее ранние рассказы богаты характеристиками персонажей, с большим количеством пафоса и юмора.

Джордж Элиот — романист особого класса. Она никогда не производила на меня впечатления прирожденного рассказчика, за исключением тех случаев, когда она заново проживала то счастливое девичество, которое служило облегчением печали ее зрелой жизни. В частях «Адама Бида» и на протяжении всей «Мельницы на Флоссе» она, кажется, рассказывает свои истории так, будто действительно наслаждается работой. Все сцены ее прекрасного девичества в приятной сельской местности Уорикшира, когда она ездила по приятным, благоухающим дорожкам и наслаждалась прекрасными видами, которые она обессмертила в своих книгах, — на них она останавливалась, и с тем оттенком поэзии, который искупал суровость ее натуры, она заставляет их жить снова, даже для нас в чужой стране. Так же и английские сельские жители живут для нас на ее страницах с той же бессмертной силой, что и жители деревень в романах Харди о жизни Уэссекса. И Джордж Элиот и Томас Харди — два английских писателя, которые заставили этих сельских жителей с их своеобразным диалектом и их островными предрассудками служить цели греческого хора, предупреждая читателя о судьбе, которая висит над их персонажами.

Джордж Элиот в 1864 году. С офорта мистера Пола Ражона — рисунок мистера Фредерика Бертона — из фронтисписа к первому изданию «Жизни Джорджа Элиота», написанной ее мужем Дж. У. Кроссом.

Из всех английских романистов Джордж Элиот была, вероятно, лучше всего оснащена глубокими и точными знаниями. Обученная так, как обучаются немногие выпускники колледжей, она была вынуждена в течение нескольких лет заняться изучением немецкой метафизики. Ее ум, как и ее лицо, был мужским по своей силе, и хотя в юности она страдала от постоянного плохого здоровья, в зрелости она победила это и работала со страстным рвением над всеми своими литературными задачами. Ее совесть была настолько острой, что она часто побеждала свои собственные цели чрезмерным трудом, как при подготовке «Ромолы», чей исторический фон подавляет историю.

Прежде всего, она была проповедником суровой морали. Она установила моральный закон, что эгоизм, подобно греху, разъедает лучшую натуру, и что единственное счастье заключается в полном забвении себя и в работе на благо других. Таким образом, все ее книги полны маленьких проповедей о жизни, проповедуемых с такой силой, что они не могут не произвести глубокого впечатления даже на невнимательного читателя.

Джордж Элиот производит впечатление очень печальной женщины, с горячим желанием вернуть утраченную религиозную веру своего счастливого, не задающего вопросов детства и еще более страстным желанием верить в то бессмертие, которое ее холодное агностическое кредо отвергало как нелогичное. Было жалко видеть эту сильную духом женщину, тянущуюся к вещам, которые менее одаренные женщины принимают без вопросов. Было еще более жалко видеть ее, с ее острым моральным чувством, нарушающей все условности английского права и общества, чтобы начать жизнь с человеком, который стимулировал ее ум и фактически сделал ее одним из величайших английских романистов.

Оставшись одна, очень сомнительно, нашла бы Джордж Элиот когда-нибудь себя, развила бы когда-нибудь ту шахту воспоминаний, которая породила те совершенные ранние рассказы об английской сельской жизни. Джорджу Генри Льюису, человеку, ради любви и общения с которым она подверглась социальному остракизму, читатели во всех англоязычных странах обязаны огромной благодарностью, ибо именно его мудрый совет и его постоянный стимул и поощрение привели к тому, что Джордж Элиот стала писателем прекрасных романов, а не эссеистом по этическим и религиозным вопросам. Мало умаляет этот долг то, что Льюис также был ответственен за стимул склонности Джорджа Элиота к философским размышлениям и к той холодной, если и ясной, научной мысли, которая испортила части «Миддлмарча» и погубила «Даниэля Деронду».

Мэриэн Эванс родилась на ферме Эшбери в Уорикшире в 1819 году и умерла в 1880 году. Ее отец был агентом крупного поместья, и самые счастливые часы ее девичества были проведены в поездках по стране с ним. Те острые глаза, которые так глубоко видели человеческую натуру, были рано приучены наблюдать все черты английского сельского жителя, и те детские впечатления придали жизненность ее юмористическим персонажам. Прежде чем ей исполнилось десять лет, Мэриэн прочитала Скотта и Лэма, а также «Путь паломника» и «Расселаса». В тринадцать лет она обнаружила необычайные музыкальные способности. Ей не повезло в семнадцать лет потерять мать, и в течение многих лет после этого она вела хозяйство отца.

Очевидно, старый фермер, которого его дочь с любовью набросала в «Адаме Биде», очень гордился умственным превосходством своей дочери, ибо нанимал для нее учителей латыни, греческого, итальянского и немецкого языков. Всеми четырьмя языками она овладела так, как немногие выпускники колледжей владеют ими. Она читала все, как старое, так и новое, и ее близость с женой Чарльза Брея из Ковентри привела ее к отказу ходить в церковь. Это свободомыслие разозлило ее отца и заставило его потребовать, чтобы она покинула его дом. Через три недели ее любовь и острое чувство долга заставили ее подчиниться желаниям отца и возобновить посещение церкви, что в его глазах было частью жизни, которую нельзя было бросить.

Но тот ранний отход от установленной религии увлек ее в область немецкого скептицизма. Она перевела «Жизнь Иисуса» Штрауса. В течение трех лет ее занятия прерывались серьезной болезнью отца. Когда он умер, она отправилась в Женеву и оставалась на континенте год. Затем она вернулась домой и поселилась у Бреев. Развитие ее ума было очень быстрым. Некоторое время она работала редактором «Вестминстер Ревью». Затем она завязала крепкую дружбу с Гербертом Спенсером, и через Спенсера она встретила Джорджа Генри Льюиса, который специально изучал Гёте и немецких философов и который был редактором «Лидера», органа свободомыслящих.

Место рождения Джорджа Элиота, Саут-Фарм, Арбери, Нанитон.

Льюис и Мэриэн Эванс вскоре стали всем миром друг для друга, но у Льюиса была безумная жена, и глупый закон Англии запрещал ему разводиться или жениться снова. Поэтому они решили жить вместе и быть мужем и женой во всем, кроме санкции закона. Результат был катастрофическим на некоторое время для женщины. Нет сомнений, что социальная изоляция, которая последовала, глубоко ранила ее. Ее близкие друзья, такие как Спенсер, остались верны, а ее муж всегда был преданным любовником, а также идеальным спутником.

Через два года после этой новой связи Льюис убедил свою жену попробовать себя в художественной литературе. Ее первым рассказом были «Печальные приключения преподобного Амоса Бартона», за которыми последовало «Покаяние Джанет». Эти рассказы появились под псевдонимом Джордж Элиот, от которого она никогда не отказывалась. Собранные в книжную форму под названием «Сцены из жизни духовенства», эти рассказы в минорной тональности произвели глубокое впечатление на Чарльза Диккенса, который угадал, что они были работой женщины с необычайными дарованиями.

Похвала Льюиса и признательность Диккенса и других экспертов дали большой стимул ее уму, и она создала «Адама Бида», возможно, свою лучшую работу, которая имела большой успех. В следующем году появилась «Мельница на Флоссе», еще больший успех. Затем в быстрой последовательности появились другие ранние романы: «Сайлас Марнер», «Ромола» и «Феликс Холт». Затем следует перерыв в шесть лет, а потом появились «Миддлмарч» и «Даниэль Деронда».

Льюис умер в 1878 году, и два года спустя эта женщина, почти истощенная своими огромными литературными трудами, вышла замуж за Дж. У. Кросса, старого друга, но, как и Шарлотта Бронте, она имела лишь короткое счастье, ибо умерла в следующем году. Народы хвалили ее, но она так и не оправилась от шока смерти Льюиса.

Из работ Джорджа Элиота больше всего впечатляют ее прекрасные описания природных сцен, ее острый анализ характера и ее многочисленные маленькие моральные проповеди о жизни и поведении. С ненормальной совестью и острым чувством долга жизнь оказалась для нее очень трудной. Это отражается в мрачности ее историй и в страшной атмосфере судьбы, которая висит над ее персонажами. Но напротив этого нужно поставить ее радость в изображении сельского характера и юмора и ее восторг в воспроизведении сцен ее детства в одном из самых красивых графств Англии.

Герберт Спенсер, который долгое время был связан с Джорджем Элиотом и одно время обдумывал возможность союза с этой замечательной женщиной, отдает ей дань уважения в «Изучении социологии». Объяснив происхождение у женщин способности быстро различать мимолетные чувства окружающих, он говорит: «Обычно эта женская способность, проявляющаяся в склонности угадывать состояние ума через внешние признаки, заканчивается просто интуициями, сформированными без объяснимых причин; но когда, как это бывает в редких случаях, к ней присоединяется навык психологического анализа, получается чрезвычайно замечательная способность интерпретировать психические состояния других. Об этой способности у нас есть живой пример (Джордж Элиот), никогда до сих пор не имевший аналогов среди женщин, и лишь в немногих, если вообще в каких-либо случаях, превзойденный среди мужчин».

Возможно, читателю, который не знает Джорджа Элиота, было бы хорошо начать с «Мельницы на Флоссе», ее лучшей работы, которая полна юмора, прекрасных картин английской сельской жизни и анализа души Мэгги Толливер, который никогда не был превзойден. И все же конец жесток и неестественен, так же суров и неудовлетворителен, как и собственное религиозное кредо автора. Затем прочитайте «Адама Бида», одну из самых печальных книг во всей литературе, с комической разрядкой в миссис Пойзер, одном из самых юмористических персонажей в английской художественной литературе.

Джордж Элиот списала Дину Моррис со своей любимой тети, которая была методистским проповедником, и сила и спонтанность этого романа исходили из остроты и ясности ее ранних впечатлений, соединенных с ее любовью заново проживать свои девичьи дни, прежде чем сомнение затуманило ее небо. Также прочитайте «Сайласа Марнера» с его совершенной картиной Рэвлоу, «английской деревни, где задерживалось много старых эхо, не заглушенных новыми голосами». Эти описания инстинктивно полны поэзии, и они воздействуют на человека, как лучшие стихи Вордсворта или как виньетки Теннисона о сельской жизни. Бледный ткач из Рэвлоу всегда останется одним из великих персонажей в английской художественной литературе.

О более сложной работе Джорджа Элиота невозможно говорить с полной похвалой. Если у вас есть досуг, и эти книги, которые я назвал, вам нравятся, то обязательно прочитайте «Ромолу», которая является замечательным исследованием вырождения молодого грека и благородных стремлений великодушной женщины. Картины Флоренции во времена Савонаролы великолепны, но они пахнут лампой. «Миддлмарч» также стоит внимательного изучения из-за его тонкого анализа характера и мотива. Во всех книгах Джорджа Элиота ее персонажи развиваются на наших глазах, и это особенно верно в этом сложном исследовании пафоса и трагедии человеческой жизни.

Джордж Элиот написала мало поэзии, но одно произведение можно рекомендовать к внимательному прочтению: «Невидимый хор». Оно суммирует со страстной силой ее этическое кредо, которое она вложила в эти прекрасные строки:

Oh, may I join the choir invisible

Of those immortal dead who live again

In minds made better by their presence: live

In pulses stirred to generosity,

In deeds of daring rectitude, in scorn

For miserable aims that end in self. * *

This is life to come

Which martyred men have made more glorious

For us who strive to follow. May I reach

That purest heaven, be to other souls

The cup of strength in some great agony,

Enkindle generous ardor, feed pure love.

[86] Beget the smiles that have no cruelty—

Be the sweet presence of a good diffused,

And in diffusion ever more intense.

So shall I join the choir invisible,

Whose music is the gladness of the world.

Это было кредо Джорджа Элиота, которое она проповедовала в своих книгах и которому следовала в своей жизни. Это была единственная надежда на бессмертие, которую она лелеяла — «жить снова» в умах, которые она стимулировала.

Рёскин, апостол искусства

Его работа как художественного критика и социального реформатора — лучшие книги: «Современные художники», «Семь светильников» и «Камни Венеции».

Джон Рёскин заслуживает места среди великих английских писателей прошлого века не только из-за своего превосходного стиля и объема своей работы, но и потому, что он был первым, кто поощрял изучение искусства и природы среди людей. Настолько огромными были шаги, сделанные за последние двадцать лет в народном знании искусства и архитектуры, и настолько велик рост интереса к красотам природы, что трудно оценить, что чуть более полувека назад, когда Рёскин впервые стал известен как писатель, английская публика была дремуче невежественна в искусстве и была столь же невежественна в мире удовольствий, которые можно получить от красивых пейзажей.