«Мемуары, переписка и разное из бумаг Томаса Джефферсона, том 4»

15 февраля 1798 года. Я обедал сегодня с г-ном Адамсом (президентом). Компания была большая. После обеда я сидел рядом с ним, и наш разговор сначала был об огромных ценах на рабочую силу, аренду жилья и другие вещи. Мы оба сошлись на том, что приписываем это главным образом потоку банковских бумаг, находящихся сейчас в обращении, и осуждаем эти институты. Затем мы перешли к конституции; и в ходе нашего разговора он сказал, что ни одна республика никогда не сможет просуществовать, если у нее нет Сената, причем Сената глубоко и прочно укоренившегося, достаточно сильного, чтобы выстоять против всех народных бурь и страстей; что он считает наш Сенат настолько хорошо сформированным, насколько это было возможно, будучи избранным законодательными органами; ибо если они не могут поддержать их, он не знает, что может это сделать; что, возможно, было бы так же хорошо, если бы они избирались штатом в целом, так как это обеспечило бы выбор выдающихся людей, поскольку никто, кроме таковых, не может быть известен всему народу; что единственный недостаток нашего Сената в том, что он недостаточно долговечен; что до сих пор он вел себя очень хорошо; однако он боится, что в конце концов они уступят. Что касается доверия народному собранию в деле сохранения наших свобод, то это самая чистая химера, какую только можно вообразить; у них никогда не было никакого правила принятия решений, кроме их собственной воли; что он предпочел бы снова оказаться в руках наших старых комитетов безопасности, которые одновременно создавали закон и исполняли его; что было замечено каким-то писателем (забыл, кого он назвал), что анархия приносит больше вреда за одну ночь, чем тирания за век; и что в наше время мы могли бы с правдой сказать, что во Франции анархия принесла больше вреда за одну ночь, чем весь деспотизм их королей когда-либо приносил за двадцать или тридцать лет. Тот момент, в котором он рассматривает наш Сенат как колосса конституции, служит ключом к политике Сената, две трети членов которого разделяют его взгляды, и объясняет смелую линию поведения, которую они проводят.

* Он заметил, что восемь или десять лет назад он платил только пятьдесят долларов обычному рабочему на своей ферме, предоставляя ему еду и жилье. Теперь он платит сто пятьдесят долларов, а то и двести долларов одному.

1 марта. Г-н Тазуэлл говорит мне, что когда ассигнования на британский договор были на повестке дня и были очень неопределенными в нижней палате, в то время как в руках комитетов Сената находилось множество законопроектов, ни один из которых не был представлен, и Сенат бездействовал из-за их отсутствия, он со своего места призвал комитеты отчитаться, и в частности г-на Кинга, который входил в большинство из них. Кинг сказал, что это правда, комитеты задерживают свои отчеты, ожидая исхода вопроса об ассигнованиях: что если он не будет принят, они считают законодательную деятельность оконченной; что они могли бы так же хорошо разойтись и считать Союз распущенным. Тазуэлл выразил свое изумление этими идеями и призвал Кинга узнать, правильно ли он его понял. Кинг снова встал и повторил те же слова. На следующий день Кэбот воспользовался случаем в дебатах, причем настолько неловко, что было видно, что это заранее согласованное действие, повторить те же чувства в более сильных выражениях и пойти дальше, заявив о решимости их стороны разойтись и распустить правительство.

11 марта. В разговоре с Болдуином и Брауном из Кентукки Браун говорит, что однажды в частной компании, состоявшей из Гамильтона, Кинга, Мэдисона, его самого и еще кого-то, пятого, говоря о «федеральном правительстве», Гамильтон сказал: «О! говорите федеральная монархия; давайте называть вещи своими именами, ибо это монархия».

Болдуин упоминает за столом следующий факт. Когда законопроект о банке обсуждался в Палате представителей, вошел судья Уилсон и стоял рядом с Болдуином. Болдуин напомнил ему о следующем факте, который произошел на великом конвенте. Среди перечисленных полномочий, данных Конгрессу, было право создавать корпорации. В ходе дебатов оно было вычеркнуто. Затем были предложены несколько конкретных полномочий. Среди прочих Роберт Моррис предложил дать Конгрессу право создать национальный банк. Гувернер Моррис возражал против этого, заметив, что крайне сомнительно, сможет ли конституция, которую они создают, вообще быть принята народом Америки; что, чтобы дать ей лучший шанс, однако, они должны сделать ее как можно более приемлемой и не включать в нее ничего не очень существенного, что могло бы вызвать врагов; что его коллега (Роберт Моррис) хорошо знал, что «банк» был в их штате (Пенсильвания) самым паролем партии; что банк был главным яблоком раздора между двумя партиями штата с момента установления их конституции, будучи создаваемым, закрываемым и создаваемым снова, в зависимости от того, какая партия преобладала; что поэтому включение этого полномочия немедленно настроит против всего документа всю антибанковскую партию в Пенсильвании. После чего оно было отклонено, как и всякое другое специальное полномочие, за исключением права давать авторские права авторам и патенты изобретателям; общее полномочие по инкорпорированию было сведено к этому клочку. Уилсон согласился с фактом.

Г-н Хантер из Южной Каролины, который живет у Ратледжа [* Дж. Ратледж-младший], говорит мне, что Ратледж объяснял ему план, который они предлагали проводить в отношении военных мер, когда вошел Отис. Ратледж обратился к Отису: «Теперь, сэр, — говорит он, — вы должны выступить с чем-то либеральным для южных штатов, укрепить их гавани и построить галеры, чтобы получить их согласие». Отис сказал: «Мы настаиваем на конвоях для нашей европейской торговли и guarda-costas (береговой охране), при каковых условиях только мы дадим им галеры и укрепления». Ратледж заметил, что в случае войны Макгенри и Пикеринг должны уйти; Уолкотт, он думал, может остаться, но остальные были неспособны вести войну. Отис сказал, что восточные люди никогда не оставят Пикеринга; он должен быть сохранен; Макгенри может уйти. Они вместе обдумывали, примет ли генерал Пинкни должность военного министра. Они опасались, что нет. В этом разговоре было согласовано, что Сьюолл больше пользуется доверием президента, чем кто-либо другой.

12 марта. Когда законопроект об ассигнованиях был в Сенате, Андерсон предложил вычеркнуть пункт, признающий (путем ассигнования) назначение Палатой представителей комитета для работы во время их перерыва с целью сбора доказательств по делу Блаунта, отрицая, что они имеют право, кроме как законом, уполномочивать комитет работать во время перерыва. Трейси поддержал это предложение и сказал: «Мы можем так же хорошо высказаться прямо. Комитет был назначен Палатой представителей, чтобы присматривать за британским министром, присматривать за испанским министром, присматривать за государственным секретарем, короче говоря, присматривать за президентом Соединенных Штатов. Они боялись, что президент и государственный секретарь не будут добросовестно выполнять обязанность по сбору доказательств; что будет сговор и т. д. Поэтому Палата назначила свой собственный комитет. Мы дождемся, что они в следующий раз пошлют комитет в Европу для заключения договора и т. д. Предположим, что Палата представителей решит, что после закрытия Конгресса они продолжат заседать как комитет всей Палаты в течение всего перерыва». Это показывает, как назначение этого комитета рассматривалось друзьями президента.

5 апреля. Доктор Раш говорит мне, что он узнал от миссис Адамс, что ни одной строчки не прошло между бывшим и нынешним президентом с тех пор, как он вступил в должность.

13 апреля. Появились новые инструкции британского правительства своим вооруженным судам, которые явно нарушают их договор с нами, уполномочивая их захватывать наши суда, перевозящие продукцию французских колоний из этих колоний в Европу, и захватывать суда, направляющиеся в блокированный порт. См. их в газете Брауна от 18 апреля в надлежащей форме.

Президент отправил правительственный бриг во Францию, вероятно, для доставки депеш. Он выбрал в качестве курьера некоего Хамфриса, сына корабельного плотника, невежественного, несовершеннолетнего, не говорящего ни слова по-французски, крайне оскорбляющего эту нацию; чья единственная заслуга — то, что он устроил потасовку и избил Баша на борту построенного здесь фрегата, за что был привлечен к суду и наказан штрафом.

25 апреля. На обеде, данном адвокатурой федеральным судьям Чейзу и Питерсу, присутствовало около двадцати четырех юристов, председательствовал Уильям Тилгман, был предложен такой тост: «Наш король в старой Англии». Обратите внимание на двусмысленность слова «King» (король). Дю Понсо, который был одним из присутствующих адвокатов, рассказал это Тенчу Коксу, который рассказал мне в присутствии Г. Тазуэлла. Даллас был на обеде; как и полковник Чарльз Симс из Александрии, который находится здесь по судебному делу против генерала Ирвинга.

3 мая. Президент некоторое время назад назначил Стила из Виргинии комиссаром по делам индейцев, а недавно — секретарем территории Миссисипи. Стил был советником Виргинии и был исключен Ассамблеей, потому что стал тори. Затем он выдвигался в Конгресс и был отвергнут народом. Затем выдвигался в Сенат Виргинии и был отвергнут. Президент также назначил Джозефа Хопкинсона комиссаром для заключения договора с индейцами онайда. Он юноша лет двадцати двух или двадцати трех и не имеет иных претензий на такое назначение, кроме крайнего торизма и того, что сочинил плохую песню на мотив «Марша президента».

13 октября 1798 года. Литтлпейдж, который был с одной или двумя миссиями из Польши в Испанию, сказал, что когда Гардоки вернулся из Америки, он урегулировал со своим двором отчет о деньгах на секретные службы в размере шестисот тысяч долларов. Ex relatione (по сообщению) полковника Монро.

Январь 1799 года. В разговоре между доктором Юэном и президентом первый сказал, что один из его сыновей — аристократ, другой — демократ. Президент спросил, не младший ли демократ. «Да», — сказал Юэн. «Что ж, — сказал президент, — мальчик пятнадцати лет, который не демократ, ни на что не годен, и не лучше тот, кто демократ в двадцать». Юэн рассказал Харту, а Харт рассказал мне.

14 января. Логан говорит мне, что в его разговоре с Пикерингом по прибытии последний очень ругал Джерри; сказал, что он предатель своей страны и дезертировал с поста, на который был назначен; что французы сначала заигрывали с Пинкни, но нашли его слишком большим человеком для своих целей. Логан, заметив, что, несмотря на миролюбивые декларации Франции, все же было бы хорошо поддерживать военный пыл наших граждан и иметь ополчение в хорошем состоянии: «Ополчение, — сказал Пикеринг, — ополчение никогда не приносило никакой пользы этой стране, за исключением единственного случая при Банкер-Хилле; что нам нужна постоянная армия в пятьдесят тысяч человек, которая, будучи размещенной в разных частях континента, могла бы служить пунктами сбора для ополчения и тем самым сделать их хоть сколько-нибудь полезными». В своем разговоре с г-ном Адамсом Логан упомянул о готовности французов вести переговоры с Джерри. «И знаете ли вы почему? — сказал г-н Адамс. — Почему, сэр?» — сказал Логан. «Потому что, — сказал г-н Адамс, — они знают, что он был антифедералистом, противником конституции».

2 января 1800 года. Информация от Тенча Кокса. Г-н Листон отправил два письма губернатору Канады с неким Суизи. Он отправил их копии вместе с третьим (оригиналом) с неким Крибсом. Суизи был арестован (будучи старым конокрадом), и его бумаги были изучены. Т. Кокс видел их. Как только пошел слух, что письма г-на Листона раскрыты, но подробности еще не упоминались, г-н Листон, подозревая, что Крибс предал его, счел лучшим принести все три своих письма и положить их перед Пикерингом, государственным секретарем. Пикеринг счел их все очень невинными. В его кабинете их видел г-н Ходжен из Нью-Джерси, комиссар военных складов и близкий друг Пикеринга. Случается, что существует некоторое земельное партнерство между Пикерингом, Ходженом и Коксом, так что последнего свободно и близко посещает Ходжен, который, более того, свободно говорит с ним на политические темы. Они обсуждали новости дня, когда г-н Кокс заметил, что эти перехваченные письма Листона — серьезные вещи (ничего еще не было известно, кроме общего слуха). Ходжен спросил, какое он считает самым серьезным. Кокс сказал, что второе (ибо он еще не знал о другом). Ходжен сказал, что он мало думает о любом из них, но что третье является наиболее предосудительным. Это поразило Кокса, который, не выдавая своего незнания о третьем письме, спросил в общем, какую часть того он имеет в виду. Ходжен сказал, что ту, в которой он заверяет губернатора Канады, что если французы вторгнутся в Канаду, армия будет направлена из этих штатов ему на помощь. После этого стало известно, что именно Суизи был арестован, а не Крибс; так что г-н Листон сделал ненужное раскрытие своего третьего письма г-ну Пикерингу, который, однако, хранит его секрет для него. В начале разговора между Ходженом и Коксом Кокс случайно назвал Суизи как курьера писем. «Это не его имя», — говорит Ходжен (ибо он не знал, что два письма были отправлены также Суизи), «его имя Крибс». Это заставило Кокса насторожиться и приняться выуживать новую информацию.

10 января. Доктор Раш говорит мне, что он узнал от Сэмюэля Лаймана, что во время Конгресса X. Y. Z. федеральные члены провели самый большой кокус, который у них когда-либо был, на котором он присутствовал, и был предложен и обсужден вопрос, следует ли объявить войну Франции, и решен в отрицательном смысле. Лайман был против этого. Он говорит мне, что г-н Адамс сказал ему, что когда он приехал осенью в Трентон, он был там постоянно окружен противниками недавней миссии во Францию. Что Гамильтон, настаивая на том, чтобы он отложил ее, сказал: «Почему, сэр, к Рождеству Людовик XVIII будет восседать на своем троне». Г-н А. «Кем?» Г. «Коалицией». Г-н А. «А! тогда прощай независимость Европы. Если коалиция, движимая пальцем Англии, должна дать правительство Франции, то наступает конец независимости каждой страны».

12 января. Генерал Сэмюэль Смит говорит, что Пикеринг, Уолкотт и Макгенри написали совместное письмо из Трентона президенту, находившемуся тогда в Брейнтри, отговаривая его от миссии во Францию. Стоддард отказался присоединиться к нему. Стоддард говорит, что инструкции таковы, что если у Директории есть хоть какое-то расположение к примирению, договор будет заключен. Он заметил ему также, что Эллсворт смотрит дальше этой миссии на президентское кресло. Что с этой целью он будет стремиться заключить договор, и хороший. Что у Дэви такое же тщеславие и виды. Все это передано Стоддардом С. Смиту.

13 января. Баер и Харрисон Г. Отис сказали Дж. Николасу, что на кокусе, упомянутом выше 10-го числа, не хватило всего пяти голосов, чтобы произвести объявление войны. Баер был против этого.

19 января. У. К. Николас говорит мне, что в разговоре с Декстером три или четыре дня назад он спросил Декстера, не было бы практически осуществимым для штатов договориться о каком-то единообразном способе выбора выборщиков президента. Декстер сказал: «Полагаю, вы предпочли бы выборы по округам». «Да, — сказал Николас, — я думаю, это было бы лучше; но тем не менее согласился бы на любой другой, совместимый с конституцией». Декстер сказал, что не знает, каково может быть мнение его штата, но его собственное таково, что никакой способ выборов не принесет никакой пользы; что он предпочел бы выборы пожизненно. «На основании этого рассуждения, — сказал Николас, — вы должны предпочесть наследственные». «Нет, — сказал он, — мы еще не созрели для этого. Полагаю, — добавил он, — это учение не очень популярно у вас». «Нет, — сказал Николас, — это эффективно погубило бы любого человека в моем штате». «Так же было бы и в моем, — сказал Декстер, — но я не под каким-либо побуждением лгать о своем мнении; мне нечего просить ни у кого; я предпочел бы быть дома, чем здесь, поэтому я высказываю свои мнения свободно». Г-н Николас, немного до или после этого, сделал то же предложение об единообразных выборах Россу, который ответил, что не видит ничего хорошего ни в каком виде выборов. «Возможно, — сказал он, — нынешний может продержаться некоторое время». В целом, г-н Николас думает, что он замечает в той партии готовность и желание позволить всему идти от плохого к худшему, ничего не исправлять, в надежде, что это может привести к путанице и открыть дверь к тому виду правительства, которого они желают. В разговоре с Ганном, который идет с ними, но думает в некоторой степени с нами, Ганн сказал ему, что та самая игра, которую меньшинство Пенсильвании сейчас ведет с Маккином (см. замену меньшинства в нижней палате и обращение Сената в верхней), была задумана той же партией в федеральном правительстве в случае избрания президента-республиканца; и что восточные штаты в этом случае ввергнут дела в путаницу и разорвут Союз. Что они в значительной степени избавились от своих бумаг, так что больше не являются кредиторами, и в тот момент, когда они перестанут наслаждаться грабежом огромных ассигнований, которые сейчас исключительно их, они будут стремиться к какому-то другому порядку вещей.

24 января. Г-н Смит, купец из Гамбурга, дает мне следующую информацию. Клуб Святого Андрея в Нью-Йорке (все шотландские тори) недавно дал публичный обед. Среди других гостей Александр Гамильтон был одним из них. После обеда первым тостом был «Президент Соединенных Штатов». Он был выпит без какого-либо особого одобрения. Следующим был «Георг Третий». Гамильтон вскочил на ноги и настоял на полной чаше и трех ура. Вся компания соответственно встала и прокричала ура. Один из них, хотя и федералист, был настолько возмущен пристрастием, проявленным Гамильтоном к иностранному государю перед своим собственным президентом, что упомянул об этом г-ну Шварцхаузу, американскому купцу из Нью-Йорка, который упомянул об этом Смиту.

Г-н Смит также говорит мне, что, зайдя однажды вечером к г-ну Эвансу, тогдашнему спикеру Палаты представителей Пенсильвании, и спросив новости, Эванс сказал, что Харпер только что был там и, говоря об отъезде президента в Брейнтри, сказал: «он молил Бога, чтобы его лошади понесли его или какое-то другое несчастье случилось, чтобы сломать ему шею, прежде чем он достигнет Брейнтри». Это было в негодовании от того, что он назвал Мюррея и т. д. для переговоров с Францией. Эванс одобрил это пожелание.

1 февраля. Доктор Раш говорит мне, что он узнал от Асы Грина, что когда духовенство обратилось к генералу Вашингтону по случаю его ухода из правительства, было замечено в их консультации, что он никогда ни по какому случаю не сказал ни слова публике, которое показывало бы веру в христианскую религию, и они подумали, что должны так составить свое обращение, чтобы заставить его наконец заявить публично, христианин он или нет. Они так и сделали. Однако, заметил он, старый лис был слишком хитер для них. Он ответил на каждый пункт их обращения, кроме этого, который он пропустил без внимания. Раш отмечает, что он никогда не сказал ни слова на эту тему ни в одной из своих публичных бумаг, кроме как в своем прощальном письме губернаторам штатов, когда он сложил свои полномочия в армии, где он говорит о «благотворном влиянии христианской религии».

Я знаю, что Гувернер Моррис, который притворялся, что посвящен в его тайны, и верил, что это так, часто говорил мне, что генерал Вашингтон верил в эту систему не больше, чем он сам.

Март 1800 года. Еретические доктрины, поддерживаемые в Сенате по предложению против «Авроры». Что в каждом законном органе людей есть право самосохранения, уполномочивающее их делать все, что необходимо для этой цели: Трейси, Рид и Лоуренс. Что общее право уполномочивает разбирательство, предложенное против «Авроры», и действует здесь: Рид. Что привилегии Конгресса являются и должны быть неопределенными: Рид.

Трейси говорит, что он не сказал бы точно, что общее право Англии во всем своем объеме действует здесь; но здравый смысл, разум и мораль, которые являются основами общего права, действуют здесь и устанавливают общее право. Он держал себя настолько почти на полпути между общим правом Англии и тем, что все остальные называли естественным правом, а не общим правом, что мог придерживаться либо того, либо другого, как сочтет целесообразным.

Декстер утверждал, что общее право в отношении преступлений действует в Соединенных Штатах.

Чипман говорит, что принципы общего права — это общее право.

11 марта. Разговаривая с миссис Адамс на тему авторов в газетах, я воспользовался случаем, чтобы упомянуть, что никогда в жизни прямо или косвенно не написал ни одного предложения для газеты; что является абсолютной истиной. Она сказала, что г-н Адамс, как она полагает, довольно хорошо перестал вмешиваться в газеты с тех пор, как закончил статьи о Давиле. Это первое прямое признание того, что эта работа принадлежит ему, хотя давно и повсеместно понималось, что это так.

14 марта. Френо в Чарльстоне имел право печатать законы в своей газете. Он напечатал брошюру с письмами Пинкни по делу Роббинса. Пикеринг отдал печатание законов торийской газете того места, хотя и не имеющей и половины тиража. Печатание составляло около ста долларов в год.

24 марта. Г-н Перес Мортон из Массачусетса говорит мне, что Тэтчер по возвращении с военного Конгресса заявил ему, что он был за объявление войны Франции, и многие другие тоже; но что при подсчете голосов они обнаружили, что не могут провести это, и поэтому не пытались.

27 марта. Судья Брекенридж дает мне следующую информацию. Он и г-н Росс были изначально очень близки; действительно, он говорит, что нашел его содержащим маленькую латинскую школу, советовал и помогал ему в изучении права и продвигал его. После того как Росс стал сенатором, и особенно во время западного восстания, они все еще действовали сообща. После британского договора Росс по возвращении сообщил ему, что в Соединенных Штатах есть партия, которая хочет свергнуть правительство, которая в союзе с Францией; что Франция по секретной статье договора с Испанией должна получить Луизиану; и что Великобритания, вероятно, будет нашим лучшим другом и опорой.

На основании этой информации он, Брекенридж, был склонен стать сторонником британского договора. Во время этой близости с Россом, говорит он, генерал Колло в своем путешествии на западную страну зашел к нему, и он часто вовлекал Брекенриджа в разговоры об их обидах на правительство, и в частности о западной экспедиции; что он говорил ему о преимуществах, которые эта страна имела бы при присоединении к Франции, когда она будет владеть Луизианой; показал ему карту, которую он нарисовал той части страны; указал на проходы в горах и легкость, с которой они могли бы удерживать их против Соединенных Штатов, и с которой Франция могла бы поддерживать их из Нового Орлеана. Он говорит, что в этих разговорах Колло раскрывался без обычной осторожности. Он говорит, что Мишо (которому я по просьбе Жене дал рекомендательное письмо к губернатору Кентукки как ботанику, что было его настоящей профессией) зашел к нему; что у Мишо была комиссия комиссара для экспедиции, которую Жене спланировал с той стороны против испанцев; что —————, покойный испанский комендант Сент-Женевьевы, с неким Пауэрсом, англичанином, зашел к нему. Что из всех этих обстоятельств, вместе с рассказами Росса, он действительно верил, что был заговор с целью сдать нашу страну или по крайней мере какую-то ее часть французам; что он сделал заметки о том, что происходило между ним и Колло и другими, и одолжил их г-ну Россу, который передал их президенту, кем они были депонированы в офисе Военного совета; что когда он жаловался Россу на это нарушение доверия, тот пытался отделаться комплиментами о полезности и важности его заметок. Они теперь охладели друг к другу; и его оппозиция избранию Росса губернатором разделила их по правде, хотя и не полностью по видимости.

Доктор Раш говорит мне, что за несколько дней он слышал, как член Конгресса оплакивал наше отделение от Великобритании и выражал свои искренние пожелания, чтобы мы снова были зависимы от нее.

25 декабря 1800 года. Полковник Хитчберн говорит мне то, о чем полковник Монро уже говорил мне, как исходящее от Хитчберна. Он давал мне характеристики лиц в Массачусетсе. Говоря о Лоуэлле, он сказал, что он был в начале Революции робким вигом, но как только обнаружил, что мы, вероятно, победим, стал великим охотником за должностями. И в самом дыхании разговора о Лоуэлле он остановился: говорит он, я дам вам информацию, о которой не решаюсь говорить другим. Был некий г-н Хейл в Массачусетсе, уважаемый, достойный человек, который, немного запутавшись в своих делах, я помог ему, что сделало его очень дружелюбным ко мне. Он отправился в Канаду по делам. Губернатор там обратил на него большое внимание. По возвращении он воспользовался случаем, чтобы упомянуть мне, что он уполномочен губернатором Канады дать от трех до пяти тысяч гиней каждому ему и некоторым другим, чтобы побудить их не делать ничего во вред своей стране, но способствовать хорошей связи между Англией и ею. Хитчберн сказал, что подумает об этом, и попросил Хейла прийти пообедать с ним завтра. После обеда он полностью вытянул Хейла. Он сказал ему, что у него есть сомнения, но в частности, что он не хотел бы быть один в таком деле. На это Хейл назвал ему четырех других, которые должны были быть вовлечены, двое из которых, сказал Хитчберн, сейчас мертвы, а двое живы. Хитчберн, когда получил все, что хотел от Хейла, отказался в дружеской манере. Но он заметил, что те четыре человека с того момента стали поддерживать интересы Англии во всем и по любому поводу. Хотя он не назвал мне имен, но так как разговор о Лоуэлле был тем, что привело его к тому, чтобы рассказать мне этот анекдот, я заключил, что он был одним из них. Из других обстоятельств относительно Стивена Хиггинсона, о котором он говорил, я предположил его другим живым.

26 декабря. В другом разговоре я упомянул полковнику Хитчберну, что, хотя он не назвал имен, я сильно подозревал Хиггинсона в том, что он один из людей Хейла. Он улыбнулся и сказал, что если я сильно подозревал какого-либо человека несправедливо из его информации, он разуверит меня: что нет людей, которых он считал бы более подозрительными, чем Хиггинсон и Лоуэлл. Я счел это за то, что они и были теми людьми. Хиггинсон занят важным делом по нашему флоту.

12 февраля 1801 года. Эдвард Ливингстон говорит мне, что Байард обратился сегодня или прошлой ночью к генералу Сэмюэлю Смиту и представил ему целесообразность его перехода на сторону штатов, которые голосуют за Бёрра, что нет ничего в плане назначения, чего бы он не мог командовать, и в частности упомянул пост морского министра. Смит спросил его, уполномочен ли он сделать это предложение. Он сказал, что уполномочен. Смит рассказал это Ливингстону и У. К. Николасу, который подтверждает это мне. Байард таким же образом искушал Ливингстона, не предлагая никакой конкретной должности, но представляя ему его (Ливингстона) близость и связь с Бёрром; что от него он может ожидать всего, если перейдет на его сторону. Доктору Линну из Нью-Джерси они предложили губернаторство Нью-Джерси. См. параграф в балтиморской газете Мартина от 10 февраля, подписанный «наблюдатель», заявляющий о близости взглядов между Харпером и Бёрром.

14 февраля. Генерал Армстронг сообщает мне, что сегодня в беседе с ним о происходящих событиях Гувернер Моррис выразился следующим образом: «Как же так, — говорит он, — что Бёрр, который находится в четырехстах милях отсюда (в Олбани), имеет здесь агентов, действующих с большой активностью, в то время как мистер Джефферсон, находящийся на месте, ничего не предпринимает?» Это объясняет двусмысленное поведение его самого и его племянника Льюиса Морриса, а также то, что они держали себя в ожидании выгоды, то есть какой-либо должности для дяди или племянника.

16 февраля. См. в «Уилмингтон Миррор» от 14 февраля пространный аргумент мистера Байарда, призванный доказать, что общее право, в том виде, в каком оно было изменено законами соответствующих штатов к моменту ратификации Конституции, распространяется на суды Соединенных Штатов.

23 июня 1801 г. Эндрю Элликот сообщает мне, что прошлым летом в разговоре с майором Уильямом Джексоном из Филадельфии по поводу наших отношений с Испанией Джексон сказал, что мы плохо вели свои дела; что он сам был автором статей против испанского посланника, подписанных «Americanus»; что его целью было раздражение; что он был обеспокоен, если бы это удалось осуществить, тем, чтобы втянуть нас в войну с Испанией, дабы народ был занят этим, а не поведением администрации и другими вещами, в которые ему не следовало вмешиваться.

13 декабря 1803 г. Преподобный мистер Коффин из Новой Англии, который сейчас находится здесь, собирая пожертвования для колледжа в округе Грин, штат Теннесси, рассказывает мне, что, когда он впервые решил заняться этим предприятием, он написал рекомендательную бумагу, которую намеревался подписать у священнослужителей, и аналогичную — у лиц гражданского звания, во главе которой он хотел бы видеть имя мистера Адамса, поскольку тот был тогда президентом, и обращение касалось только его имени, а не пожертвования. Мистер Адамс, прочитав бумагу и обдумав ее, сказал: «Он не видит возможности сохранения союза штатов; что их распад должен неизбежно произойти; что поэтому он не видит смысла рекомендовать жителям Новой Англии содействовать литературному учреждению на юге; что это, по сути, означает укрепление тех, кто должен стать их врагами, и поэтому он не будет иметь к этому никакого отношения».

31 декабря. Сегодня после обеда, когда предметом разговора стал памфлет о поведении полковника Бёрра, Мэтью Лайон отметил инсинуации против республиканцев в Вашингтоне во время президентских выборов и выразил пожелание, чтобы было высказано все, что известно; что тогда стало бы ясно, с чьей стороны предлагались деньги за голоса, и он заявил, что Джон Браун из Род-Айленда, убеждая его голосовать за полковника Бёрра, использовал такие слова: «Что вам нужно, полковник Лайон? Должность или деньги? Только скажите, что вам нужно, и вы это получите».

2 января 1804 г. Полковник Хитчберн из Массачусетса, напоминая мне о письме, которое он написал мне из Филадельфии во время президентских выборов, говорит, что не привел в нем подробностей. Что он был в компании в Филадельфии с полковником Бёрром и ———, что в ходе разговора о выборах полковник Бёрр сказал: «Мы должны иметь президента, и конституционного, каким-то образом». «Как это сделать? — говорит Хитчберн. — Друзья мистера Джефферсона не оставят его, а его враги недостаточно сильны, чтобы провести другого». «Что ж, — говорит Бёрр, — наши друзья должны присоединиться к федералистам и дать президента». «На следующее утро за завтраком полковник Бёрр повторил почти то же самое, сказав: «Мы не можем быть без президента, наши друзья должны присоединиться к федеральному голосованию». «Но, — говорит Хитчберн, — тогда мы останемся без вице-президента; кто будет нашим вице-президентом?» Полковник Бёрр ответил: «Мистер Джефферсон».

26 января. Полковник Бёрр, вице-президент, заходит ко мне вечером, предварительно попросив о возможности поговорить со мной. Он начал с краткого изложения того, что приехал в Нью-Йорк незнакомцем несколько лет назад; что обнаружил страну во владении двух богатых семей (Ливингстонов и Клинтонов); что его занятия не были политическими, и он не вмешивался. Однако, когда настал кризис 1800 года, они обнаружили, что их влияние исчерпано, и обратились за его помощью к народу. Он оказал ее без каких-либо видов на продвижение. То, что его назвали кандидатом в вице-президенты, было для него неожиданностью. Он согласился на это с целью способствовать моей славе и продвижению, а также из желания быть со мной, чье общество и беседы всегда были для него притягательны. Что с тех пор эти великие семьи стали враждебны к нему и возбудили клевету, которую я видел опубликованной. Что к этому присоединился Гамильтон и даже написал несколько статей против него. Что его привязанность ко мне была искренней и до сих пор неизменна, хотя до него, и, как он полагал, до меня тоже, доходили многие мелкие сплетни, которые он презирал; но что привязанности должны быть взаимными, иначе они перестают существовать, и поэтому он спросил, не произошло ли каких-либо изменений в моих чувствах к нему; что он предпочел провести этот разговор со мной лично, а не через посредника. Он напомнил мне о письме, написанном ему примерно во время подсчета голосов (скажем, февраль 1801 г.), в котором упоминалось, что его избрание оставило брешь в моих планах; что я потерял его из своего списка в администрации и т. д. Он заметил, что, по его мнению, в интересах республиканского дела было бы ему уйти в отставку; что в противном случае произойдет невыгодный раскол; но что если он уйдет, скажут, что он уклонился от общественного суда, чего он никогда не сделает; что его враги используют мое имя, чтобы уничтожить его, и от меня требуется нечто, чтобы предотвратить это и лишить их этого оружия, какой-то знак моего расположения, который объявил бы миру, что он уходит с моим доверием.

Я ответил, пересказав ему, каково было мое поведение до выборов 1800 года. Что я никогда не вмешивался прямо или косвенно, через своих друзей или кого-либо еще, чтобы повлиять на выборы ни в его пользу, ни в свою; что я считал своим долгом быть лишь пассивным, за исключением того, что в Вирджинии я принял некоторые меры, чтобы обеспечить ему единогласное голосование этого штата, потому что полагал, что любая неудача там может быть приписана мне. Что на предстоящих выборах я придерживаюсь того же поведения, не провожу совещаний ни с кем по этому поводу и не позволяю никому говорить со мной на эту тему, считая своим долгом предоставить себя свободному обсуждению общественности; что я в данный момент не знаю и никогда не слышал, кто будет предложен в качестве кандидатов на выбор общественности, за исключением того, что можно было почерпнуть из газет. Что касается нападок, возбужденных против него в газетах, я заметил их лишь как мимолетный ветер; что я видел жалобы на то, что Читему, нанятому для публикации законов, позволено есть общественный хлеб и оскорблять второго должностное лицо: что касается этого, издатели законов назначались государственным секретарем без какого-либо участия с моей стороны; что для того, чтобы уведомление было общим, оно часто давалось одному республиканскому и одному федеральному печатнику в одном и том же месте; что эти федеральные печатники нисколько не прекращали своих оскорблений в мой адрес, хотя и получали вознаграждение от правительства, и что я никогда не считал уместным вмешиваться за себя, а следовательно, и в случае с вице-президентом. Что касается письма, на которое он ссылался, я помнил его и полагал, что он лишь ошибся в дате, когда оно было написано; что я думал, что это должно было быть при первом известии о результатах выборов в Южной Каролине; и что я воспользовался этим случаем, чтобы упомянуть ему, что намеревался предложить ему одну из высоких должностей, если бы он не был избран; но что его избрание, дав ему более высокий пост, лишило меня его помощи в администрации. Письмо, о котором идет речь, было, по сути, моим письмом к нему от 15 декабря 1800 года. Теперь я перешел к объяснению ему устно, что я имел в виду, говоря, что потерял его из своего списка. Что во времена генерала Вашингтона ему было дано понять, что мистер Адамс, вице-президент, был бы рад получить иностранное посольство; что генерал Вашингтон упомянул об этом мне, выразил свои сомнения в том, является ли мистер Адамс подходящей фигурой для такой должности, и еще большие сомнения, вернее, убежденность, что было бы неоправданно отправлять прочь человека, который в случае его смерти был предусмотрен Конституцией, чтобы занять его место: что, кроме того, казалось бы неприличным для него распоряжаться общественными доверенностями, по-видимому, покупая конкурента за общественное расположение. Я согласился с ним в этом мнении, и, если я правильно помню, Гамильтон, Нокс и Рэндольф были проконсультированы и дали те же заключения. Что когда мистер Адамс пришел к управлению, в своей первой беседе со мной он упомянул о необходимости миссии во Францию и о том, как желательно было бы для него, если бы он мог заставить меня взяться за это; но что он считал неправильным с его стороны отправлять меня прочь, и привел те же причины, что и генерал Вашингтон; и поэтому он должен назначить мистера Мэдисона и т. д. Что я сам рассматривал его (полковника Бёрра) назначение на одну из высоких должностей, если бы он не был избран вице-президентом; но как только эти выборы стали известны, я увидел, что это невозможно сделать по тем веским причинам, которые привели генерала Вашингтона и мистера Адамса к тому же выводу; и поэтому в своем первом письме к полковнику Бёрру после того, как результат стал известен, я упомянул ему, что это событие создало брешь в моих планах. Я был столь подробен в исправлении даты этого письма, потому что это дало мне возможность объяснить основания, на которых оно было написано, которые косвенно были ответом на его нынешние намеки. Он оставил этот вопрос на мое рассмотрение, и разговор перешел на безразличные темы. Я должен здесь заметить, что полковник Бёрр, должно быть, думал, что я могу проглотить сильные вещи в свою пользу, когда он обосновывал свое согласие на выдвижение вице-президентом своим желанием способствовать моей чести, быть со мной, чье общество и беседы всегда были для него притягательны, и т. д. Я никогда не видел полковника Бёрра, пока он не приехал в качестве члена Сената. Его поведение очень скоро внушило мне недоверие. Я обычно предостерегал мистера Мэдисона от излишнего доверия к нему. Впоследствии я видел, что при администрациях генерала Вашингтона и мистера Адамса, когда нужно было сделать важное военное или дипломатическое назначение, он мчался в Филадельфию, чтобы показать себя, и, по сути, он всегда был на рынке, если бы они в нем нуждались. Ему действительно сказал Дейтон в 1800 году, что он может быть военным министром; но эта ставка была слишком поздней! Его избрание вице-президентом было тогда предвидено. С этими впечатлениями о полковнике Бёрре между нами никогда не было близости, и было мало общения. Когда я предназначал его на высокий пост, это было из уважения к расположению, которое он получил у республиканской партии благодаря своим необычайным усилиям и успеху на выборах в Нью-Йорке в 1800 году.

15 апреля 1806 г. Около месяца назад полковник Бёрр зашел ко мне и вступил в разговор, в котором упомянул, что незадолго до моего вступления в должность я написал ему письмо, в котором намекал, что предназначал его на высокую должность, если бы он не был поставлен народом на другую; что он выразил готовность уйти в отставку с поста вице-президента, чтобы оказать помощь администрации на любом другом месте; что, однако, он никогда не просил должности; он не просил помощи ни у кого, но мог ходить на своих ногах и заботиться о себе; что я всегда обращался с ним вежливо, но не более того; что он помогал привести к нынешнему порядку вещей; что он поддерживал администрацию; и что он мог причинить мне много вреда: он хотел, однако, быть на другой почве: он сейчас свободен от всех особых дел — готов заняться чем-нибудь — будет в городе несколько дней, если у меня будет что ему предложить. Я заметил ему, что всегда осознавал, что он обладает талантами, которые могут быть использованы с большой пользой для общества, и что, что касается меня, я был уверен, что если бы он был нанят, он использовал бы свои таланты на благо общества: но что он должен понимать, что общество лишило его своего доверия, и что в таком правительстве, как наше, необходимо охватить в его администрации как можно большую массу общественного доверия, нанимая тех, кто имеет характер в глазах общества, свой собственный, а не просто вторичный через исполнительную власть. Он заметил, что если верить нескольким газетам, можно предположить, что он потерял общественное доверие, но что я знаю, как легко вовлечь газеты во что угодно. Я заметил, что имел в виду не этот вид доказательств того, что он потерял общественное доверие, а последние президентские выборы, когда, несмотря на то, что он занимал пост вице-президента, не было слышно ни одного голоса за то, чтобы он его сохранил. Что касается любого вреда, который он мог бы мне причинить, я не знал причин, почему он должен этого желать, но в то же время я не боялся никакого вреда, который любой человек мог бы мне причинить: что я никогда не совершал ни одного действия и не участвовал ни в одной сделке, которую боялся бы полностью раскрыть или которая могла бы мне повредить, если бы была изложена правдиво: что я никогда не делал ни одной вещи с целью личной выгоды или выгоды какого-либо друга, или с какой-либо иной целью, кроме как ради величайшего общественного блага: что, следовательно, никакая угроза или страх в этом отношении никогда не будут мотивом действия для меня. Он оставался в городе до этого времени; обедал со мной на этой неделе и заходил ко мне попрощаться два или три дня назад.

Я не записывал эти вещи в то время, но делаю это сейчас, потому что в судебном процессе между ним и Читемом он добился получения показаний мистера Байарда, которые, по-видимому, не имеют отношения ни к иску, ни к какой-либо другой цели, кроме как оклеветать меня. Байард делает вид, что адресовал мне во время президентских выборов в феврале 1801 года через генерала Сэмюэля Смита определенные условия, на которых можно было бы добиться моего избрания, и что генерал Смит, поговорив со мной, дал ответы от моего имени. Это абсолютно ложно. Никакого предложения какого-либо рода не было сделано мне по этому случаю генералом Смитом, и никакой ответ не был санкционирован мной. И этот факт генерал Смит подтверждает в данный момент.

О некоторых вопросах, связанных с этим, см. мои заметки от 12 и 14 февраля 1801 года, сделанные в тот момент. Но следующие события произошли примерно в то же время, то есть пока президентские выборы находились в подвешенном состоянии в Конгрессе, которые, хотя я и не записал их в то время, произвели на мой ум такое впечатление, что они сейчас так же свежи, что касается их основных обстоятельств, как если бы они произошли вчера. Выходя однажды из зала Сената, я обнаружил Гувернера Морриса на ступенях. Он остановил меня и начал разговор о странном и зловещем положении вещей, существовавшем тогда, и продолжал замечать, что причины, по которым меньшинство штатов было так против моего избрания, заключались в том, что они опасались, что: 1. Я уволю всех федералистов с должностей; 2. уничтожу флот; 3. аннулирую государственный долг. Что мне нужно только заявить или уполномочить своих друзей заявить, что я не предприму этих шагов, и мгновенно исход выборов будет решен. Я сказал ему, что оставлю миру судить о курсе, которым я намерен следовать, по тому, которым я следовал до сих пор, полагая, что мой долг — быть пассивным и молчаливым во время нынешней сцены; что я, безусловно, не буду заключать никаких сделок; никогда не вступлю в должность президента путем капитуляции, ни со связанными руками какими-либо условиями, которые помешали бы мне проводить меры, которые я сочту полезными для общества. Было понятно, что Гувернер Моррис полностью руководил голосованием Льюиса Морриса из Вермонта, который, перейдя на сторону Мэтью Лайона, добавил бы еще один голос и решил бы исход выборов. Примерно в то же время я зашел к мистеру Адамсу. Мы беседовали о положении вещей. Я заметил ему, что тогда замышлялся очень опасный эксперимент — сорвать президентские выборы актом Конгресса, объявляющим право Сената назначать президента Сената, чтобы передать ему управление во время любого междуцарствия: что такая мера, вероятно, вызвала бы сопротивление силой и неисчислимые последствия, которые он был бы в силах предотвратить, наложив вето на такой акт. Он, казалось, считал такой акт оправданным и заметил, что в моих силах решить исход выборов словом в одно мгновение, заявив, что я не буду увольнять федеральных чиновников, не уничтожу флот и не аннулирую национальный долг. Обнаружив, что его мнение сложилось относительно узурпации власти президентом Сената, я не стал настаивать на этом дальше, заметил, что мир должен судить обо мне в будущем по прошлому, и перевел разговор на другое. Примерно в то же время Дуайт Фостер из Массачусетса зашел ко мне в комнату однажды ночью и завел очень долгий разговор о положении дел, суть которого заключалась в том, чтобы дать мне понять, что вышеупомянутые страхи являются единственным препятствием для моего избрания, на все из которых я избегал давать какой-либо ответ в ту или иную сторону. С этого момента он стал самым ожесточенным и личным противником меня и так и продолжал им оставаться. Я не припоминаю, чтобы у меня когда-либо был какой-либо особый разговор с генералом Сэмюэлем Смитом на эту тему. Очень возможно, что был, однако, так как общая тема и все ее части были постоянными темами разговоров в частных беседах с нашими друзьями. Но я уверен, что ни он, ни какой-либо другой республиканец никогда не высказывал мне ни малейшего намека о подчинении каким-либо условиям или даче каких-либо заверений кому-либо; и еще более определенно, ни он, ни кто-либо другой никогда не был уполномочен мной говорить, что я буду или не буду делать.

[Следующее официальное мнение, хотя и непреднамеренно пропущенное в надлежащем месте, считается достаточно важным, чтобы быть включенным здесь.]

Законопроект об учреждении Национального банка берет на себя, среди прочего,

1. Объединить подписчиков в корпорацию.

2. Дать им возможность в их корпоративном качестве получать земельные гранты; и в этом отношении это противоречит законам о «мертвой руке» (Mortmain)*.

* Хотя Конституция контролирует законы о «мертвой руке» настолько, чтобы позволить самому Конгрессу владеть землями для определенных целей, все же не настолько, чтобы позволить им передавать аналогичное право другим корпоративным органам.

3. Сделать подписчиков-иностранцев способными владеть землями; и в этом отношении это противоречит законам об иностранцах (Alienage).

4. Передавать эти земли после смерти владельца определенной линии преемников; и в этом отношении это меняет порядок наследования.

5. Вывести земли из-под досягаемости конфискации или выморочного имущества; и в этом отношении это противоречит законам о конфискации и выморочном имуществе.

6. Передавать движимое имущество преемникам по определенной линии; и в этом отношении это противоречит законам о распределении.

7. Дать им исключительное и монопольное право на банковскую деятельность под национальной властью; и в этом отношении это противоречит законам о монополии.

8. Передать им право принимать законы, превосходящие законы штатов; ибо именно так их следует толковать, чтобы защитить учреждение от контроля законодательных органов штатов; и так, вероятно, они и будут истолкованы.

Я считаю, что фундамент Конституции заложен на этом основании: что все полномочия, не делегированные Соединенным Штатам Конституцией и не запрещенные ею штатам, сохраняются за штатами или за народом. (Двенадцатая поправка.) Сделать хотя бы один шаг за пределы, таким образом специально очерченные вокруг полномочий Конгресса, — значит завладеть безграничным полем власти, более не поддающимся какому-либо определению.

Учреждение банка и полномочия, принятые этим законопроектом, на мой взгляд, не были делегированы Соединенным Штатам Конституцией.

I. Они не входят в число полномочий, специально перечисленных. Ибо это:

1. Полномочие «вводить налоги» с целью уплаты долгов Соединенных Штатов. Но этим законопроектом не выплачивается никакой долг и не вводится никакой налог. Если бы это был законопроект о сборе денег, его внесение в Сенат осудило бы его согласно Конституции.

2. «Занимать деньги». Но этот законопроект ни занимает деньги, ни гарантирует их заимствование. Владельцы банка будут так же свободны, как и любые другие владельцы денег, давать или не давать свои деньги в долг обществу. Операция, предложенная в законопроекте, сначала одолжить им два миллиона, а затем снова занять их, не может изменить характер последнего акта, который все равно будет платежом, а не займом, как бы вы его ни называли.

3. «Регулировать торговлю с иностранными государствами, между штатами и с индейскими племенами». Создать банк и регулировать торговлю — это очень разные действия. Тот, кто создает банк, создает предмет торговли в своих векселях: так же делает тот, кто производит бушель пшеницы или добывает доллар из шахт. Однако ни один из этих лиц не регулирует торговлю тем самым. Сделать вещь, которую можно покупать и продавать, — это не значит предписывать правила для покупки и продажи. Кроме того, если бы это было осуществлением полномочия по регулированию торговли, оно было бы недействительным, поскольку распространялось бы в равной степени на внутреннюю торговлю каждого штата, как и на внешнюю. Ибо полномочие, данное Конгрессу Конституцией, не распространяется на внутреннее регулирование торговли штата (то есть торговли между гражданином и гражданином), которое остается исключительно за его собственным законодательным органом; но только на его внешнюю торговлю, то есть торговлю с другим штатом, или с иностранными государствами, или с индейскими племенами. Соответственно, законопроект предлагает эту меру не как «регулирование торговли», а как «приносящую значительную выгоду торговле».

Тем более эти полномочия не покрываются никаким другим из специальных перечислений.

II. Они также не подпадают ни под одну из общих фраз, которые являются двумя следующими.

1. «Вводить налоги для обеспечения общего благосостояния Соединенных Штатов»; то есть «вводить налоги с целью обеспечения общего благосостояния». Ибо введение налогов — это полномочие, а общее благосостояние — это цель, ради которой это полномочие должно осуществляться. Конгресс не должен вводить налоги ad libitum для любой цели, какой пожелает: но только для уплаты долгов или обеспечения благосостояния Союза. Точно так же они не должны делать все, что пожелают, для обеспечения общего благосостояния, а только вводить налоги для этой цели. Рассматривать последнюю фразу не как описание цели первой, а как дающую отдельное и независимое полномочие делать любой акт, какой они пожелают, который мог бы быть во благо Союза, сделало бы все предыдущие и последующие перечисления полномочий совершенно бесполезными. Это свело бы весь документ к одной фразе: учреждение Конгресса с полномочием делать все, что было бы во благо Соединенных Штатов; и поскольку они были бы единственными судьями добра или зла, это было бы также полномочием делать любое зло, какое они пожелают. Существует установленное правило толкования: когда фраза может иметь одно из двух значений, придавать ей то, которое позволит иметь некоторый смысл другим частям документа, а не то, которое сделает все остальные бесполезными. Конечно, не предполагалось давать им такое универсальное полномочие. Предполагалось жестко ограничить их перечисленными полномочиями и теми, без которых, как средствами, эти полномочия не могли бы быть приведены в исполнение. Известно, что само полномочие, ныне предлагаемое как средство, было отвергнуто как цель конвентом, который сформировал Конституцию. Им было сделано предложение уполномочить Конгресс открывать каналы, и поправочное — уполномочить их инкорпорировать. Но все это было отвергнуто; и одной из причин отклонения, выдвинутых в дебатах, было то, что тогда они имели бы полномочие создать банк, что сделало бы большие города, где существовали предрассудки и ревность по этому поводу, противниками принятия Конституции.

2. Вторая общая фраза: «принимать все законы, необходимые и надлежащие для приведения в исполнение перечисленных полномочий». Но все они могут быть приведены в исполнение без банка. Банк, следовательно, не является необходимым и, следовательно, не санкционирован этой фразой.

Много говорилось о том, что банк даст большое удобство или облегчение при сборе налогов. Предположим, это правда: все же Конституция допускает только те средства, которые являются «необходимыми», а не те, которые являются просто «удобными» для осуществления перечисленных полномочий. Если такой широте толкования этой фразы будет позволено дать любое неперечисленное полномочие, это распространится на каждое из них; ибо нет ни одного, которое изобретательность не могла бы превратить в удобство, так или иначе, для какого-либо из столь длинного списка перечисленных полномочий. Это поглотило бы все делегированные полномочия и свело бы все к одной фразе, как было замечено ранее. Поэтому Конституция ограничила их необходимыми средствами, то есть теми средствами, без которых предоставление полномочия было бы ничтожным.

Но давайте рассмотрим это «удобство» и увидим, что оно собой представляет. Отчет по этому вопросу, страница 2, утверждает, что единственное общее удобство — это предотвращение транспортировки и обратной транспортировки денег между штатами и казначейством. (Ибо я пропускаю увеличение обращающейся массы, приписываемое этому как заслуга, и которое, согласно моим представлениям о бумажных деньгах, является явным недостатком.) Каждый штат должен будет выплатить сумму налоговых денег в казначейство; и казначейство должно будет выплатить в каждом штате часть процентов по государственному долгу и жалование должностным лицам правительства, проживающим в этом штате. В большинстве штатов все еще будет излишек налоговых денег, чтобы поступить в местопребывание правительства для должностных лиц, проживающих там. Выплаты процентов и жалования в каждом штате могут быть произведены казначейскими ордерами на сборщика штата. Это заберет большую часть денег, которые он собрал в своем штате, и, следовательно, предотвратит изъятие основной их массы из штата. Если существует торговый баланс в пользу этого штата против того, в котором находится правительство, излишек налогов будет переведен векселями, выписанными на этот торговый баланс. И так должно быть, если бы существовал банк. Но если нет торгового баланса, ни прямого, ни косвенного, все банки в мире не смогли бы принести нам излишек налогов иначе, как в виде денег. Казначейские ордера, таким образом, и векселя могут предотвратить перемещение основной массы собранных денег без помощи какого-либо банка: и там, где они не справляются, это не может быть предотвращено даже с этой помощью.

Возможно, действительно, банковские векселя могут быть более удобным средством, чем казначейские ордера. Но небольшая разница в степени удобства не может составлять необходимость, которую Конституция делает основанием для принятия любого неперечисленного полномочия.

Кроме того, существующие банки, без сомнения, вступят в соглашения о предоставлении своего посредничества, и тем более благоприятные, поскольку между ними будет конкуренция за это. В то время как этот законопроект отдает нас связанными по рукам и ногам национальному банку, который волен отказываться от всех соглашений, кроме как на своих собственных условиях, а общественность не вольна в случае такого отказа использовать любой другой банк. Тот, что в Филадельфии, я полагаю, сейчас выполняет эту работу своими почтовыми векселями, которые по соглашению с казначейством оплачиваются любым сборщиком штата, которому они предъявлены. Одно это средство достаточно, чтобы предотвратить существование той необходимости, которая может оправдать принятие неперечисленного полномочия как средства для приведения в исполнение перечисленного. Вещь может быть сделана, и была сделана, и хорошо сделана без этого допущения; следовательно, она не стоит на той степени необходимости, которая может честно оправдать ее.

Можно сказать, что банк, чьи векселя имели бы хождение по всем штатам, был бы удобнее, чем тот, чье хождение ограничено одним штатом. Так было бы еще удобнее, если бы существовал банк, чьи векселя имели бы хождение по всему миру. Но из этого превосходного удобства не следует, что где-либо существует полномочие на создание такого банка, или что мир не может очень хорошо обойтись без него. Можно ли думать, что Конституция предполагала, что ради оттенка или двух удобства, большего или меньшего, Конгресс должен быть уполномочен разрушить самые древние и фундаментальные законы отдельных штатов, такие как законы против «мертвой руки», законы об иностранцах, правила наследования, акты о распределении, законы о выморочном имуществе и конфискации, и законы о монополии. Ничто, кроме необходимости, непреодолимой никакими другими средствами, не может оправдать такое попрание законов, которые составляют столпы всей нашей системы юриспруденции. Будет ли Конгресс слишком ограничен, чтобы честно привести Конституцию в исполнение, если только они не могут пренебречь фундаментальными законами правительств штатов ради малейшего удобства для своих?

Вето президента — это щит, предусмотренный Конституцией для защиты от посягательств законодательной власти на: 1. права исполнительной власти; 2. судебной власти; 3. штатов и законодательных органов штатов. Настоящий случай — это случай права, остающегося исключительно за штатами, и, следовательно, является одним из тех, которые, согласно Конституции, должны быть поставлены под его защиту.

Следует добавить, однако, что если ум президента при рассмотрении всего, что приводится за и против этого законопроекта, не является достаточно ясным в том, что он не санкционирован Конституцией, если доводы «за» и «против» уравновешивают его суждение, справедливое уважение к мудрости законодательного органа естественно склонило бы чашу весов в пользу их мнения. Именно для случаев, когда они явно введены в заблуждение ошибкой, амбициями или интересом, Конституция поместила сдерживающий фактор в виде вето президента.

Томас Джефферсон.

15 февраля 1791 г.