«Мемуары и письма Фрэнсиса У. Ньюмана»

Во время возведения его брата в сан кардинала некоторые горячие поклонники профессора из Австралии прислали ему очень красивую серебряную чернильницу. Его восторг и удовольствие от получения такого подарка были велики. Но то, что люди думали о нем в таком ключе, было большим сюрпризом, ибо его смирение в отношении своих способностей всегда было очень заметным фактом.

[Иллюстрация: ФРЭНСИС НЬЮМАН, ПОЧЕТНЫЙ ПРОФЕССОР ЛОНДОНСКОГО УНИВЕРСИТЕТА. Увеличенная фотография бронзового бюста, выполненного с натуры скульптором миссис Джорджиной Бейнсмит из Сент-Айвса, Корнуолл, который сейчас находится в Университетском колледже Лондона.]

Однажды днем мой отец, мать и я сидели за чтением, когда дверь открылась и вошел профессор. Он держал шляпу в руке, а большой плед был закреплен на его плечах, как шаль (поверх трех его пальто), и в руках он держал небольшой сверток в коричневой бумаге. Войдя, он сказал: «Не знаю, почему ваша горничная не объявила обо мне — я вижу, она здесь новая»; а затем, повернувшись к моей матери, которая болела, он сказал: «Моя кухарка приготовила новое вегетарианское блюдо к моему обеду сегодня, и я попросил ее приготовить немного для вас, так как я совершенно уверен, что оно вам подойдет». Блюдо оказалось восхитительным — одно из тех, которые его замечательная вегетарианская кухарка постоянно изобретала. [Сноска: Горничная, получив выговор за то, что не проводила Ньюмана в гостиную, сказала, что думала, будто должна провожать в гостиную только «джентльменов»!]

У Ньюмана была теория, что растения чувствуют боль, и что мы должны относиться ко всей растительной жизни так, как если бы она была разумной, и заботиться о ней соответственно.

Профессор всегда был готов откликнуться на любые призывы к продвижению движения за избирательные права женщин. В то время оно было очень непопулярным, но всякий раз, когда мы проводили собрания в его поддержку у нас дома, он всегда был движущей силой.

В Уэстон-сьюпер-Мэр Ньюман жил в большой изоляции, и я полагаю, что я была единственной девушкой, которая постоянно навещала его — действительно, наш дом был единственным, куда он приходил почти ежедневно. Однажды, когда он был очень болен, я думаю, я была единственным допущенным посетителем; и когда Ханна, его старая служанка, ввела меня с улыбкой удовольствия, я услышала странный звук. Оглянувшись на дверь в холл, я увидела огромную сетку, висящую там, где должен был быть почтовый ящик, волочащуюся по полу, как огромная колбаса, набитую до отказа письмами с запросами к профессору. Ханна сказала мне, что «хозяин не мог ими заниматься».

Я давно лелеяла большое желание посвятить свое время изучению моделирования, а заветным желанием моего отца было, чтобы я посвятила себя искусству. В 1885 году я получила награду — серебряную медаль на выставке в Тонтоне за моделирование цветов из глины на вазах с барельефными панелями. Это очень порадовало профессора; и когда однажды я сказала ему, как сильно хочу вылепить бюст его головы и плеч, он улыбнулся и сказал со странным мальчишеским, застенчивым удовольствием: «Достаточно ли я хорош собой, чтобы быть увековеченным?» — и добавил, что будет рад позировать мне для своего портрета, хотя всегда отказывался позировать другим для фотографий.

Поэтому он приходил и разговаривал с моей матерью, и таким образом я могла легко работать над своим моделированием. Моему восторгу не было предела, когда я обнаружила, что обладаю властью над глиной и преуспеваю в создании портрета, который все считали хорошим. Профессор настаивал, чтобы я была очень внимательна к воротнику и шарфу. (Его воротники всегда приходилось шить для него, так как он не мог купить в магазинах те, которые носил.) В последующие годы тяжелой студенческой жизни, которая последовала для меня, с добавлением других медалей, ничто не могло сравниться с волнением, вызванным моим портретом профессора. Бюст [Сноска: Этот бюст сейчас стоит в главной библиотеке Лондонского университета с такой надписью:—

«ФРЭНСИС УИЛЬЯМ НЬЮМАН (брат кардинала),

Почетный профессор Университетского колледжа Лондона. Родился 27 июня 1805 г. Умер 4 октября 1897 г. Как выражение глубокого уважения и привязанности, которыми он пользовался у всех, кто его знал, этот бюст (вылепленный с натуры скульптором) преподнесен этому университету

ДЖОРДЖИНОЙ БЕЙНСМИТ, скульптором, "Сент-Айвс, Корнуолл". Авг. 1907.] всегда был одним из моих величайших сокровищ; и спустя годы, прошедшие с тех пор, как он был впервые вылеплен, я все еще чту и уважаю его память и его поистине прекрасную жизнь. Что бы он ни писал, это то, что его реальная жизнь и дела выражали решительно: «он жил, чтобы творить добро». Это то, что больше всего впечатлило меня в юности, и моя жизнь стала богаче и благороднее благодаря чести и привилегии знать Фрэнсиса Ньюмана.

Джорджина Бейнсмит, урожденная Бакнолл. Сент-Айвс, Корнуолл.

[Иллюстрация: ДРУГОЙ ВИД БЮСТА В УНИВЕРСИТЕТСКОМ КОЛЛЕДЖЕ (ФРЭНСИСА НЬЮМАНА) НА ПЬЕДЕСТАЛЕ. РАБОТА МИССИС ДЖОРДЖИНЫ БЕЙНСМИТ, СКУЛЬПТОРА ИЗ СЕНТ-АЙВСА, КОРНУОЛЛ. Репродукция выполнена мистером Дж. К. Дугласом из Сент-Айвса, Корнуолл, и сфотографирована с глины до того, как она была отлита.]

ГЛАВА VII

ПИСЬМА ОДНОМУ ИЗ ЕГО ВЕЛИЧАЙШИХ ДРУЗЕЙ, ДОКТОРУ НИКОЛСОНУ Доктор Николсон, уроженец Барбадоса, был всего четырнадцати лет от роду, когда его отец, преподобный Марк Николсон, приехал в Англию. [Сноска: Я обязана этими фактами жизни доктора Николсона некоторым печатным данным, любезно присланным мне его дочерью.] Он был отправлен в частную школу в Бристоле и продолжил обучение в Оксфорде, где получил степень бакалавра. Позже он отправился изучать восточные языки в Геттинген; и там стал учеником знаменитого доктора Эвальда, профессора восточных языков. По окончании работы там доктор Николсон получил степень доктора философии. Профессор и он стали близкими друзьями, и между ними, после отъезда доктора Николсона, завязалась переписка, которая длилась непрерывно до самой смерти профессора. Он прекрасно владел латынью и греческим, а также арабским, в то время как иврит был почти столь же знакомым языком; а что касается его знания санскрита, эфиопского, готского, халдейского, сирийского, французского, немецкого, испанского, итальянского, датского, то оно было настолько совершенным, насколько это возможно. Он обладал, в истинном смысле слова, даром языков. Шестнадцать языков, действительно, он освоил помимо своего собственного. У него, по правде говоря, был настоящий гений к ним. И для него изучение любого из шестнадцати не было поверхностным достижением; ибо к тому времени, как он осваивал язык, он практически знал его вдоль и поперек. Он любил это занятие, возможно, больше любого другого, потому что оно давало ему более верное понимание Священного Писания. Многие статьи о еврейских Писаниях были написаны им для «Библейской энциклопедии» Китто, и в письмах Ньюмана, которые следуют далее, есть много намеков на них. Он перевел «Еврейскую грамматику» доктора Эвальда, и таким образом она стала хорошо известна англичанам.

[Иллюстрация: ДОКТОР ДЖОН НИКОЛСОН. С ФОТОГРАФИИ, СДЕЛАННОЙ В ГЕТТИНГЕНЕ МЕЖДУ 1855 И 1860 ГОДАМИ. С ЛЮБЕЗНОГО РАЗРЕШЕНИЯ МИСС НИКОЛСОН, ПЕНРИТ]

Доктор Николсон прожил сорок лет в Пенрите. Он не стремился много бывать в обществе; он был слишком истинным ученым для этого. Ибо два занятия (а общественная жизнь, безусловно, одно из них) настолько диаметрально противоположны, если рассматривать их как призвания, что почти невозможно сделать день достаточно длинным, чтобы посвятить себя обоим. «Любовь к учебе» могла бы очень справедливо быть признана его жизненным девизом, точно так же, как это было девизом одного из величайших студентов в Харроу несколько лет назад, преподобного Томаса Хэнкока, ибо оба человека не заботились о славе. Доктор Николсон был человеком сильных религиозных наклонностей, и хотя он никоим образом не был ограничен в своих взглядах на другие религиозные общества, все же он был решительно наиболее близок к Англиканской церкви. Как политик он был либералом. Пятьдесят лет назад он женился на второй дочери капитана Уоринга, Королевский флот, и имел шестерых детей.

Он умер (в ноябре 1886 года), как сказал преподобный Э. У. Чепмен, викарий Пенрита, «в полном мире, с именем нашего Господа и последними словами нашего Господа на устах. Его присутствия в городе, его любящего сочувствия к бедным людям, его доброго приветствия всем, кто его знал, нам будет очень не хватать...». Он добавил, что «вся его жизнь была посвящена изучению Священного Писания...».

Фрэнсис Ньюман был его другом на всю жизнь, и письма, которые следуют далее, ясно покажут, что это была дружба родственных душ: дружба двух людей, у которых было очень много общих интересов и которые поэтому были в тесном контакте друг с другом.

Доктору Николсону от Фрэнсиса Ньюмана.

«17 февраля 1843 г.

Мой дорогой Николсон,

* * * * *

Надеюсь, вы не будете слишком рано утруждать своего маленького сына иностранным языком. Пропитайте его хорошенько и надолго родным английским, иначе, боюсь, из него ничего путного не выйдет. Если он увидит отца, влюбленного в немецкий, он сам по себе довольно рано к нему потянется. Большая трудность (как я полагаю) будет заключаться в том, чтобы убедиться, что это не слишком рано. Конечно, вы следите за действиями Антихлебной лиги? Думаю, я скоро стану таким же фанатиком, как и все остальные по этому поводу: я злюсь тем сильнее внутри, что у меня нет выхода. Я горю желанием подписать торжественную лигу и ковеант о полной и немедленной отмене, которую, я полагаю и надеюсь, они организуют...».

Следующее письмо по порядку относится к «берберскому» языку, имеющему некоторое отношение к арабскому, над которым Ньюман работал со своим словарем. Оно также затрагивает его собственное плохое самочувствие и вынужденное безделье. Оно датировано Манчестером, октябрем 1843 года:—

«Я страдал от недомогания, которое на самом деле усугублялось преувеличением его важности. Мой медицинский советник сказал, что это органическое поражение сердца; несмотря на мое большое недоверие... я воспользовался другим советом позже в Дерби, куда ездил навестить одну из своих сестер, и теперь уверен, что это было не что иное, как "великий симпатический" (нерв), который расстроил сердце. Я почти три недели провел в деревне и в безделье, и получил от этого большую пользу. Я проводил много времени в помещении, учась пользоваться акварелью, и завел хорошего пони для верховой езды, и много был на воздухе, и очень рано ложился спать; и не принимал никаких лекарств, кроме тоников и колоцинтной пилюли при случае. Мы с женой возвращаемся гораздо лучше. Полагаю, я вымотал себя душевным возбуждением из-за берберского языка и работой над словарем. По совету Причарда я недавно написал Бунзену, чтобы попросить его помощи в публикации словаря. Думаю, он может быть полезен, добавив еще один известный язык в Северной Африке к тем, что уже доступны, а это, полагаю, арабский, коптский, геэз и амхарский».

В июне того же года он говорит относительно энциклопедии Китто: «Ваш "Агасфер" показывает мне, что вы являетесь для него бесценным автором: я не смог бы написать это (если бы обладал знаниями) без нападок на Ездру и Есфирь по поводу этого слова!... Мистер Джоуэтт прислал мне (по просьбе Бунзена и Причарда) основную часть транскрипта берберской рукописи, находящейся во владении Библейского общества. Полагаю, теперь я должен сделать все возможное, чтобы глубже проникнуть в язык».

В мае 1845 года Ньюман был очень заинтересован переводом на греческий английских стихов, «чтобы проверить возможность сохранения какого-либо греческого ударения, такого, как отмечают книги, при пении». Он пробовал перевести «Flow on, thou shining river» на греческий, чтобы его можно было петь на собственную мелодию Мура. В его письмах не часто встречаются упоминания о музыке, и не похоже, чтобы он имел к ней большой вкус — по крайней мере, не так, как кардинал Ньюман, который в ранние годы питал к ней настоящую страсть.

Последняя часть письма касается многострадального вопроса о «Мейнутской полемике».

Ньюман пишет из «4, Кавендиш-плейс, 12 мая 1845 г.»:—

«Мой дорогой Николсон,

* * * * *

Я решаюсь приложить две мелодии для сапфического метра, греческую и латинскую, к которым моя сестра по моей просьбе добавила аккомпанемент. Будьте так добры, попросите миссис Николсон сыграть на пианино, пока вы будете петь, и скажите мне, что можно на это сказать? Занимаясь некоторыми из этих мелодий, я перевел различные отрывки английской поэзии на греческий, экспериментально, особенно чтобы проверить возможность сохранения какого-либо греческого ударения, такого, как отмечают книги, при пении. Мне кажется, это явная невозможность, независимо от того, преобладает ли в ударении акцент или острота ноты. Я перевел "Flow on, thou shining river" на собственную мелодию Мура, чтобы сохранить греческое ударение, а также количество в точном соответствии с музыкой... самые обычные метры озадачивают меня больше всего...».

«Интересно, что вы думаете о Мейнутской полемике? Для меня она была настолько запутанной, что я был искренне рад, что ничто не обязывало меня выражать мнение.

Некоторые вещи кажутся мне ясными: (1) Что мера по сокращению Церкви Ирландии, как в законопроекте лорда Морпета, была бы и сейчас была бы во всех отношениях гораздо лучше, чем эта мера сэра Р. Пиля; (2) что нынешняя мера — это способ увековечить синекурную Церковь Ирландии путем оплаты Римской, и настоящей Церкви, из английских и шотландских фондов. Отсюда она популярна у многих ирландских протестантов, чем сэр Р. Пиль хвастается!» [Фрэнсис Ньюман, кажется, забывает в своих частых упоминаниях о «протестантах», что в Ирландии, как и в Англии, существовала Национальная церковь задолго до того, как слово, возникшее во время Реформации, встало на ноги.]

«Если бы они (правительство) утверждали, что католическому народу следует позволить поддерживать свое собственное католическое духовенство, они могли бы справедливо заявить, что мы, как протестантский народ, не будем вмешиваться на основании нашей неприязни к католическому вероучению. Но когда они требуют поддерживать католицизм из общих фондов, они вовлекают нас в вопрос, содержит ли (в целом) эта религия больше истины или заблуждения; и я думаю, они вынуждают тех, кто видит ее в черных красках, настаивать на кличе "Нет папизму". В этом я склонен оправдать антимейнутскую войну. Сэр Р. Инглис может быть фанатиком в своем взгляде на католицизм... но я думаю, он не "нарушает порядок", вторгаясь с религиозным несовершенством католицизма в парламентскую дискуссию. Если бы эта мера была отклонена, я боюсь, Ирландия была бы ужасно озлоблена. И все же я надеюсь, что яростная оппозиция остановит любой будущий план сохранения синекурной церкви нетронутой и наделения священников имперскими деньгами... Таким образом, я колеблюсь между двумя мнениями».

В ноябре 1843 года Ньюман кратко касается Оксфордского движения следующим образом:—

«Вы, кажется, не знаете, что "Рекорд" поднимал шум в последний месяц по поводу публичного заявления епископа Оксфордского о том, что он никогда не просил моего брата подавить Трактат 90. Все, что он сделал, это предложил, чтобы "публикация Трактатов была прекращена", что означало, что не будет никакого № 91. Епископ с негодованием отвергает идею о том, что мой брат был непослушен.

* * * * *

Я уже неделю отдыхаю от берберского языка, написав М. д'Авезаку в Париж с вопросом, правдив ли слух, который я слышал, что он готовит словарь к нему. Я также заказал амхарскую грамматику и хочу сравнить их, но я ненавижу эфиопский шрифт!... Я не могу добиться от Китто ответа, удовлетворительны ли продажи энциклопедии».

Что касается ирландских дел:—

«Я недавно выступал на собрании Друзей Ирландии и отправил в местную газету "Гардиан" [Сноска: Манчестер Гардиан.] в ответ на их требование, чтобы я уточнил какой-либо план, статью о фиксации владения для ирландских коттьеров. Я не сомневаюсь, что это вскоре должно стать великим ирландским вопросом, представляющим даже больший интерес, чем церковный...».

А в марте он дает больше новостей о своем «берберском» языке:—

«Я снова за работой над берберской рукописью, к которой не прикасался с 1 октября. Королевское азиатское общество приняло мое предложение отредактировать ее. В настоящее время их страницы заняты историей Дария Гистаспа со скал (я думаю) Беситун, близ Хамадана — самый любопытный документ, который выявили недавние исследования, и, как мне говорят, подтверждающий в деталях рассказы Геродота».

Два следующих письма доктору Николсону касаются в основном дел, связанных с Джоном Стерлингом (который недавно умер), и договоренностями Ньюмана об усыновлении одного из его детей.

Возможно, большинство людей знакомы с биографией Стерлинга, написанной Карлейлем, но, возможно, стоит сказать здесь, что он был блестящим писателем, либералом в политике и живо интересовался генералом Торрихосом и его группой испанских изгнанников. Будучи в колледже, в возрасте девятнадцати лет, он попал под влияние Джулиуса Хэра, своего наставника. Когда ему было двадцать шесть, он снова встретился с Хэром в Бонне, и здесь произошла одна из ошибок его жизни. Главным образом благодаря влиянию Хэра он принял сан дьякона и проработал под началом Хэра в Херстмонсо в течение лучшей части года. Очень скоро после этого он начал чувствовать, как разрыв между его собственными убеждениями и теми, которым учила Церковь, становится все шире. Следовательно, он никогда не принимал сан священника. Из-за тяжелого нездоровья он проводил зимы в Бордо, в Италии или на Мадейре. Он умер в Вентноре 18 сентября 1843 года.

«Сегодня во время верховой езды я размышлял о постоянном напряжении, которое натяжение поводьев моей лошади создавало на левую руку, в то время как правая бездействовала; и мне пришло в голову, что это может способствовать увеличению мышц на этой стороне. Также моя жена всегда опирается на левую сторону, так как она сильнее в своей правой руке... Самая тяжелая работа, которую мне приходится выполнять, — это держать зонтик против сильного ветра; и в этом моя правая рука, безусловно, превосходит левую... У меня не было плохих ночей с тех пор, как я покинул Манчестер, за исключением двух, которые я приписываю возбуждению от встречи с сестрой, которую не видел восемь лет... Я намерен вернуться домой в следующую субботу. С тех пор как я расстался с вами, в моей домашней экономике произошла важная перемена в перспективах. Я принял ответственную должность опекуна старшего сына (тринадцати лет) моего дорогого умирающего друга Стерлинга, которого я ездил навестить в Вентнор, остров Уайт. Мальчик приедет в Манчестер на следующей неделе и в будущем будет жить в нашем доме, и я верю, что буду любить его как сына. Он кажется очень ласковым мальчиком. Его мать умерла около восемнадцати месяцев назад. Я нашел своего бедного друга в целом сильнее, чем ожидал, но неуклонно угасающим: давно убежденным, что его случай безнадежен (и, действительно, ожидающим своего конца скорее, чем окружающие), но совершенно спокойным и смирившимся с милостивой волей Того, Кто так распорядился. Не скорбеть о столь высоких талантах и столь прямой воле, так преждевременно потерянных для нас, было бы невозможно, даже если бы я не знал, как поистине братски в своей привязанности его сердце к нам. Он оставит шестерых детей-сирот. И все же это бедствие облегчается нежностью его брата к ним и наличием адекватных средств для всех разумных нужд... Скажите своему маленькому сыну, что я сегодня был на прогулке с моим племянником (Джонни Кеннауэем), почти его возраста, и он едет на маленьком белом пони. Он был почти слишком горяч для него, и я однажды испугался, что он убежит с ним; но я не мог сделать ничего, чтобы помочь ему, кроме как натянуть поводья своей лошади и крикнуть ему сделать то же самое...».

«Верьте мне, мой дорогой Николсон,

Ваш любящий друг,

Фрэнсис У. Ньюман».

Это письмо было написано из Эскота, Оттери-Сент-Мэри, Девон, [Сноска: Старый дом его жены.] в сентябре 1844 года.

В 1841 году Уорд из Баллиола выпустил очень сильную брошюру и обвинил Реформацию во многих изменениях в Английской церкви; как говорит преподобный Дж. Б. Мозли в своих «Письмах», это была «своего рода сильная интерпретация № XC, точно так же, как трактат Пьюзи... является смягчающим, доказывающим, что № XC не говорит ничего, кроме того, что наши богословы говорили раньше». Что касается «статута», Гебдомадальный совет в начале этого года «предложил новый статут» для присвоения степеней бакалавра богословия.

«30 декабря 1844 г.

… Полагаю, вы заняты грамматикой Эвальда [Сноска: Доктор Николсон был учеником Эвальда и первым переводчиком его "Еврейской грамматики".] .... Я буду более спокоен, когда обстоятельства поставят меня в тот прямой конфликт с текущим мнением, который я не смею провоцировать, выходя из своего пути, и все же чувствую, что это моя естественная стихия. Мой антагонизм к "вещам, как они есть" — политически, научно и теологически — растет вместе со мной; и я верю, что каждый год, который задерживает перемены, все больше и больше угрожает разрушением нашему социальному устройству».

Я не могу удержаться от цитирования здесь письма, недавно полученного мной от моего дальнего кузена, мистера Джорджа Грея Батлера. Он говорит: «Помню, однажды за столом мистер Ньюман сказал (когда его спросили о его отношении к различным общественным вопросам): "О! Я против рабства, против алкоголя, против табака, против всего!" с искоркой в глазах, которая вызвала взрыв веселья среди его слушателей».

Преподобный Дж. Б. Мозли продолжает: «Пьюзи не примет испытание» (или статут), «о котором он заявил публично... Хасси, профессор, Иден, Баден Пауэлл и несколько либералов, Прайс из Регби, все решительно против него.... Гладстон очень решителен и считает, что все усилия должны быть направлены против него».

7 октября 1844 года Ньюман ожидает прибытия сына своего старого друга Джона Стерлинга. «Эдвард Стерлинг, вероятно, приедет к нам сегодня; его сундук уже здесь. Не думаю, что вы знаете, что земной путь его отца окончен.... Завещание Стерлинга похоже на него самого. У него такое сильное чувство несправедливости и абсурдности возложения ответственности на людей при одновременном ограничении их свободы действий, что он оставил самые полные полномочия, какие только возможно, как своему брату в качестве исполнителя для управления его имуществом и другими детьми, так и мне в отношении Эдварда. Он распорядился выплачивать мне 300 фунтов стерлингов в год на Эдварда.... Он был поистине благородной душой, и немногие знают, какая это потеря; но те немногие оценивают ее высоко. Как сказал капитан Стерлинг (его брат), он всю жизнь накапливал мудрость, и если бы он мог прожить еще двадцать лет, чтобы излить ее, он действительно оставил бы после себя драгоценное наследие.... Томас Карлейль написал прекрасное письмо о нем. Его маленький сын совсем не знает, какого отца он потерял; а что касается меня, я хочу рассказать ему, но чувствую, как это трудно».

В 1845 году налоги на зерно вызвали большие бедствия в Англии. Но гораздо хуже была беда в Ирландии; ибо практически из-за картофельного голода, из-за тысяч акров, которые были поражены болезнью, буквально тысячи умирали от голода. Дешевую еду там было достать гораздо труднее, чем в Англии, и в конце концов, в конце года, сэр Роберт Пиль сказал, что отменит Хлебные законы полностью. В 1846 году законопроект с этой целью прошел через Палату общин и Палату лордов и стал законом. Но следствием этой меры фактически стал сигнал к уходу Пиля с поста, и его место занял лорд Джон Рассел.

Вернемся к письму Ньюмана.

«Вы, возможно, знаете, что либералы в Оксфорде, скорее всего, встанут на сторону Уорда против глав колледжей. Я не вижу, что еще они могут сделать; и я искренне надеюсь, что этот узел невозможно будет развязать иначе, как путем отмены подписок на статьи. Прайс из Регби весь кипит по этому поводу. Я очень восхищаюсь его духом. Баден Пауэлл протестует in toto против этого статута».

6 ноября 1845 г.

«Дорогой Николсон,

* * * * *

Ваши новости о картофеле, к сожалению, не являются частной информацией, а звучат у всех на устах, и я все больше сомневаюсь, стоит ли нам надеяться на открытие портов. Я полагаю, Лига права, говоря, что следующий шаг сэра Роберта будет направлен на установление абсолютно свободной торговли; но когда этот следующий шаг будет сделан, должно отчасти зависеть от его коллег; и стране, возможно, придется много пострадать, прежде чем они перейдут на его сторону или он наберется смелости бросить вызов их оппозиции….

«Если вы читали New Prospective, смею предположить, вы догадаетесь, что статья о "церковной реформе" — моя. Я не пожалел, что ее напечатали, даже в таком издании (хотя я не знаю другого периодического издания, которое было бы достаточно свободным, чтобы осмелиться ее напечатать. Westminster Review недостаточно представлен в религиозных кругах), — потому что я хочу разослать ее в церкви различных направлений и узнать их мнение. Боюсь, я слишком оптимистично высказался о сотрудничестве диссентеров. Похоже, они говорят, что не поддержат ничего, что не доходит до отчуждения всей церковной собственности на светские нужды».

16 апреля 1846 года вновь затрагиваются политические вопросы.

16 апреля 1846 г.

«Дорогой Николсон,

Я отправил одну или две "Лиги" в последнее время своему зятю в Девоншир, полагая, что в них есть материал для его просвещения…. Разве Пил в последнее время не показал себя таким же мелким, как и раньше? И все же я радуюсь тому, что он препятствует созданию вигского министерства ортодоксального толка; и хотя его курс принес много страданий Ирландии, я полагаю, ничто менее суровое не заставило бы Англию принять строгие меры, которые одни только могут спасти эту страну; — да и мы еще не дошли до нужной точки!…

«Я закончил работу над берберской рукописью в той части, где был переведен арабский текст, а именно двадцать восемь страниц фолио: осталось еще четыре, из которых я не могу понять ни берберского, ни арабского. Полагаю, мистер Ходжсон тоже не смог их понять; ибо, хотя он утверждает, что перевел весь арабский текст, он молча опустил эти страницы. Я естественным образом обращаюсь к вашей помощи. Я совершенно убедился, что арабский и берберский языки действительно соответствуют друг другу….

«Я пытаюсь переехать, то есть переселиться в новую скорлупу, подальше от дыма. [Сноска: Ньюман еще не покинул Манчестерский новый колледж.] Младший брат Эдварда Стерлинга, пяти с половиной лет, сейчас с нами; и особенно ради него я хочу иметь чистый воздух…. Мне жаль говорить, что она» (жена Ньюмана) «все больше страдает от ревматизма. Я собираюсь отправить ее в Малверн, где сейчас находится одна из ее сестер, чтобы попробовать лечение у тамошнего врача-гидропата — человека с регулярным образованием. Поскольку она должна взять с собой маленького Джонни С., свою горничную и еще одну помощницу для купаний и присмотра за ребенком, это настоящее кочевое переселение и целый обоз скифов».

«Ребенок моей сестры, мальчик возраста Джонни С., упал в огонь шесть или семь недель назад и чуть не сгорел заживо. Бедный малыш перенес муки, но наконец почти поправился…. Это кажется чудесным выздоровлением».

В следующем письме сообщается о его избрании профессором латыни в Университетском колледже.

Лондон. 6 июля 1846 г.

«Дорогой Николсон,

Несколько слов, чтобы сказать, что в субботу я был избран профессором латыни в L. U. C., и еще раз поблагодарить вас за вашу ценную помощь. Надеюсь, миссис Н. по-прежнему чувствует себя хорошо, с добрыми пожеланиями ей и детям,

«Остаюсь всегда искренне ваш,

«Фрэнсис У. Ньюман».

ГЛАВА VIII

ПИСЬМА ПРОФЕССОРА НЬЮМАНА ДОКТОРУ НИКОЛСОНУ В ПОСЛЕДУЮЩИЕ ГОДЫ: 1850–1859 Первое письмо, представляющее особый интерес в этой серии, датировано мартом 1850 года и касается латинских штудий Ньюмана, а также дел в Индии и Китае.

«Сэр Чарльз Тревельян делает все возможное, чтобы внедрить английский алфавит в индийские языки. Он верит, как и я, в его политическую, образовательную и религиозную важность; но, похоже, ему противостоят все английские ученые. Эдвин Норрис говорит, что даже санскрит заимствовал свой алфавит из иностранного языка. Количество примитивных алфавитов так мало, а разнообразие языков так велико, что почти все языки должны были принять иностранные алфавиты. Поэтому я не могу понять возражений, выдвигаемых учеными почти a priori…. Следите ли вы за делами в Индии? Расформирование наших туземных индийских армий, перспектива верного профицита в индийской казне, необходимость примирительной политики по отношению ко всем индийским князьям, как только мы разоружимся, кажутся мне светом, пробивающимся сквозь темную тучу. Но я не спокоен (далеко не так), пока мы не выберемся из этой китайской передряги. Я годами утверждал, что чем больше мы воюем против Китая, тем больше мы будем обучать их военному искусству; и если мы не разорвем империю на части, поддерживая восстания, они в конце концов победят нас и станут хозяевами в индийских морях. Мы не можем бороться против трехсот восьмидесяти миллионов изобретательных, трудолюбивых, однородных людей под властью одного монарха с компактной страной, великолепными реками и гаванями, непревзойденной почвой и климатом — если только мы заставим их учиться военному искусству у Америки, как Петр Великий учился у Европы. Но я, кажется, insanus inter sobrios, ибо никто не принимает эту мысль от меня».

«Сердечный привет вам всем.

«Всегда ваш,

«Ф. У. Ньюман».

Напомним, что в 1851 году, хотя и только в декабре, Луи Наполеон, племянник Наполеона Бонапарта, преуспел в своем стремлении стать президентом Французской республики. Но он фактически прошел со своей армией через море крови, чтобы достичь этого автократического положения. Позже, в 1852 году, он заставил французский народ провозгласить его "императором французов" под титулом Наполеона III.

Лорд Рассел со своими министрами завершил срок своих полномочий; и лорд Дерби стал премьер-министром во главе консервативной партии. Однако он оставался на посту лишь недолгое время, и его преемником стал лорд Абердин, а мистер Гладстон стал канцлером казначейства.

В следующем письме Ньюман защищает честь Кошута, чьим другом и помощником он был, когда Кошут приехал в Англию за средствами для начала новой венгерской революции против Австрии. Со взглядами Чарльза Диккенса Ньюман, конечно, не испытывал ни малейшей симпатии.

7 P.V.E., 19 декабря 1851 г.

«Дорогой Николсон,

* * * * *

Я никогда не вижу Household Narrative Диккенса и поэтому не могу ответить; но я не верю, что существует какая-то "альтернативная сторона" против характера Кошута. (Диккенс, на мой взгляд, глупый человек; он пишет о централизации и деспотизме как австриец: впрочем, так же часто делает и Карлейль.) Но все, что можно сказать против Кошута, это то, что до двадцати двух или двадцати трех лет он был легкомысленным молодым человеком, который любил охоту и азартные игры. С того возраста он безупречен, доказательством чего является то, что австрийская Times не может сказать о нем ни слова плохого. Их клевета о Фонде сирот была сразу опровергнута графом Ладиславом Ваем, но они не захотели напечатать письмо графа Вая или даже признать его. Я действительно думаю, что континентальные республиканцы могут гордиться своими лидерами».

* * * * *

«Лорд Палмерстон кажется мне запутанным в рутине и старых догмах, так что он не воздает должного своим лучшим стремлениям; но я также думаю, что он любит свое место больше, чем осуществление этих стремлений….

«Всегда искренне ваш,

«Ф. У. Ньюман».

Письмо в январе 1853 года, следующее по порядку, в значительной степени касается Мадзини. Как известно, Мадзини был итальянским патриотом и республиканцем, родившимся в том же году, что и Ньюман. Когда ему было всего шестнадцать, увидев беженцев, спасавшихся от неудачного восстания в Пьемонте, он решил тогда же спасти свою страну, когда станет достаточно взрослым для этого. Он принес "первую великую жертву в своей жизни", отказавшись от изучения литературы (которую любил) ради прямой политической деятельности. Он вступил в ряды карбонариев в 1829 году, хотя и не разделял их целей или организации.

В 1830 году он был заключен в тюрьму сардинской полицией. Там, в своей тюремной камере, он обдумал свой план действий для страны, а после освобождения организовал ассоциацию "Молодая Италия". Ее целью было научить массы людей сначала осознать свои права, а затем получить их. Итогом всех его усилий для своего народа в отношении него самого стало следующее:—

В 1832 году он был изгнан из страны, но ему удалось скрываться в Марселе; и с того времени в течение двадцати лет он вел "жизнь добровольного заточения в четырех стенах маленькой комнаты". В 1844 году Мадзини обвинил английское правительство в том, что оно вскрывало его письма и сообщало их содержание властям Италии. Это настроило всю Англию против него, но Карлейль в значительной степени защищал его и свидетельствовал о ценности его благородной борьбы за свободу своей страны. Позже, в 1848 году, когда вспыхнуло ломбардское восстание, он энергично принял сторону революционеров.

В 1852 году он планировал восстание в Мантуе, а в 1853 году — в Милане. Другие были начаты позже. Он основал в Лондоне (вместе с Кошутом) Европейскую ассоциацию и выпустил в сентябре 1855 года ее "республиканский манифест". Он решительно осудил соглашение, заключенное в 1859 году между Наполеоном III и Пьемонтом, потому что предвидел его неизбежные последствия. Мадзини, Гарибальди и Кавур были трио, которое в значительной степени влияло на судьбу своей страны. Гарибальди называли странствующим рыцарем; Мадзини — пророком итальянского единства; а Кавур был ступицей, которая составляла центр колеса судьбы Италии.

[Иллюстрация: ФАКСИМИЛЕ ПИСЬМА ФРЭНСИСА НЬЮМАНА, ДЕКАБРЬ 1855 Г.]

7 P.V.E. Пятница вечером, 28 января 1853 г.

«Дорогой Николсон,

* * * * *

«Что касается Мадзини, я и рад, и огорчен. Я не могу притворяться, что знаю правду, и боюсь сказать то, что может несправедливо опорочить его; но он немного упал в моем тайном суждении. Мне говорят (и я не могу проверить это утверждение), что Мадзини писал в Италию, умоляя своих соотечественников быть терпеливыми и не предпринимать никаких попыток сопротивления, даже если лучшие из них будут перебиты; и добавил: "Но если вы хотите и должны предпринять свою попытку сейчас, то, конечно, я приеду — не для того, чтобы победить с вами; ибо на это у меня нет надежды, — а чтобы умереть с вами". Теперь я не могу узнать, было ли это одновременно с тем, как он писал нам, что полон больших надежд на успех и ему нужно всего 3000 фунтов стерлингов, чтобы превратить вероятность в нечто вроде уверенности. Если это было одновременно, он не стал меньшим патриотом; но он думает, что "дело чести" требует, чтобы он солгал своим английским друзьям, чтобы получить средства для мученической смерти; и это делает очень трудным доверять его простой правде в будущем. Но если (как думает один его друг) мнение самого Мадзини изменилось, это снижает наше представление о его проницательности. На самом деле, мне это едва ли верится. Есть те, я обнаружил, кто недавно помогал ему деньгами, прямо думая, что это путь к мученичеству, но веря, что он был полон решимости, и что, возможно, он теперь может принести больше пользы Италии своей смертью, чем когда-либо сможет своей жизнью. Я не могу принять эту точку зрения. Я верю, что у тиранов хватило бы здравого смысла уничтожить его так тайно, что никакой моральный эффект не последовал бы за его смертью; и если он совершенно не одобрял восстание, я не понимаю "чести", которая должна заставить его идти на бесполезное разрушение, когда его жизнь может быть столь ценной. Это не то же самое для изгнанника, что для солдата в строю, ибо изгнанник неизбежно опаздывает. Однако я не знаю, может ли в этот момент Мадзини быть замаскированным в Италии: он так скрытен и так осторожен. Я ожидаю, что он будет предан рано или поздно, если ведет столь смелую игру. Тем не менее я рад, что (по какой бы то ни было причине) итальянцы все еще спокойны. Луи Наполеон, безусловно, рано или поздно впутается; и если не было новых фактов, неизвестных мне… я искренне надеюсь, что они подождут. Немцы — медлительный народ; но они двинутся вовремя. Каждый немец, которого я вижу, верит в это…. "Мы без них не можем быть усовершенствованы", кажется мне ключом к европейским притеснениям. Пока глупое варварство существует в массах, оно будет инструментом тирании против более образованных, утонченных и богатых….

«Всегда ваш, Ф. У. Ньюман».

В ноябре 1855 года он обсуждает с доктором Николсоном общественные дела в связи с Луи Наполеоном:—

«….Я действительно хотел бы поговорить об общественных делах, как вы предлагали; но с тех пор все изменилось! Мои друзья боятся, что трудности французских финансов подтолкнут Луи Н. к позорному миру. Я же утверждаю: тогда он будет настолько позорным, что французы его не потерпят. Ибо русские знают о французских трудностях; и если предложения о мире исходят первыми от Франции, или если они увидят, что французские действия становятся более вялыми, они не уступят ничего и обеспечат себе мир, который сохранит всю их территорию и зарезервирует все их свободные действия…. Только вчера пришли новости о победе Омара-паши 5 ноября. Даже если они преувеличены, все равно отпор под Карсом и это новое поражение делают невозможным для России заключить мир сейчас без унижения, которое Л. Н. не может попытаться избежать. Может так случиться, что Л. Н. будет взорван своими финансами и народным недовольством; может также случиться, что его трудности заставят его пойти на народные уступки духу свободы, как это обычно бывает, когда от нации требуются великие жертвы; или может быть, что он выберется из борьбы, поставив французские финансы на более здоровое основание, чем когда-либо прежде. Но я думаю, если он устоит, он должен продолжать войну; и чем больше он чувствует свои опасности, тем яростнее он будет полон решимости ни перед чем не останавливаться ради успеха, и будет делать высокие ставки, чтобы заставить Швецию присоединиться к нам, что означает лишить Россию Финляндии и Польши».

«А если он будет свергнут, вся Италия восстанет, а вслед за ней Венгрия, а затем Германия и Польша….

«Меня очень огорчает, что Кошут объединил свое имя с Ледрю-Ролленом; и в целом я думаю, что Кошут настолько ожесточен неправомерным поведением западных кабинетов, что теряет здравие суждений и справедливость рассуждений…. В течение 1854 года его тон стал более демагогическим, менее достойным, более вызывающим по отношению к властям. Теперь он пренебрежителен и к британской нации, хотя я думаю, что она на протяжении всего времени проявляла именно тот здравый инстинкт, который он так часто приписывает нациям и из которого, по его словам, государственный деятель должен черпать свое вдохновение. Наша нация не знала того, что знал он — что Австрия дала справедливый повод для войны Турции, — что Турция была готова в октябре 1853 года заключить союз с Венгрией против Австрии; не могла она знать и того, каковы были военные возможности для свержения Австрии, ни того, было ли упорное сопротивление Луи Наполеона тем, что заставило Абердина проводить свою политику. Но нация после русского вторжения в Венгрию практически почувствовала, насколько опасна для всей иностранной свободы русская мощь, и абсолютную необходимость подавления и ограничения ее; и эта решимость народа сделала войну реальностью, дала силу той стороне кабинета, которая одна была готова идти вперед, проявила себя одинаково в нашем глубочайшем бедствии и нашем главном триумфе, что Кошут должен чтить….

«Я сомневаюсь, что его союз с Ледрю-Ролленом одобряется кем-либо из выдающихся венгров в Англии.

«Хотя я сожалею обо всем этом, я все же ожидаю, что Кошут снова станет великим, когда возобновятся действия в Венгрии; но он не может хорошо переносить бездействие; и, увы! Я не сомневаюсь, что его личные ресурсы не могут выдержать задержек. Я почти начинаю бояться, что он жаждет быть публично изгнанным в Америку нашим правительством, так как это менее позорно, чем быть доведенным до того же шага голодом. Я не могу понять… как он не видит, что если мы ослабим Россию, мы усилим шансы на свободу, хотя Абердин не позволил бы его конкретной политике в 1853-4 годах. Мы делаем так много больше, чем он просил у американцев в 1852 году, что тон, который он принимает, удивителен. И потом насмехаться, как он это делает, будто мы ничего не сделали, уничтожив русский Черноморский флот и опрокинув весь престиж их военного превосходства. Быть побежденным турками — это еще более унизительно…. Интересно, есть ли у вас какая-либо тревога по поводу Америки. У меня была бы некоторая тревога, если бы Никарагуа и Москитовый берег были предметом спора; ибо я думаю, что американцы действительно воевали бы с нами как единая нация, чтобы помешать нам обосноваться на американской земле к югу от них. Им достаточно не нравится наше северное положение….

«Искренне ваш,

«Ф. У. Ньюман».

* * * * *

Мы переходим к письмам Ньюмана в 1856 году; и первое из этой серии говорит о "Гарри", который упоминается в другом месте этого тома как профессор Аллейн Николсон из Абердина. Он собирался остановиться у профессора Ньюмана во время семестра:—

7 P.V.E. R.P., 28 октября 1856 г.

«Грамматика, используемая в школе Университетского колледжа, — это Key's Grammar…. До сих пор в школе не использовалась никакая конкретная греческая грамматика, но греческий язык преподавался через Robson's Constructive Greek Exercises, по которым, я полагаю, Гарри должен немедленно начать работать…. Греческая грамматика мистера Гринвуда, как ожидается, будет готова к Рождеству и будет введена в школе. Она будет новой для всех; и Гарри будет наравне с остальными в этом отношении.

* * * * *

«Robson's Constructive Latin Exercises… используются в школе…. Передайте ему» (Гарри) «мой самый добрый привет и скажите, что его маленькая спальня здесь кажется мне пустынной, пока он не приедет; но я не могу льстить ему, что у меня есть что-то, чтобы заполнить пустоту сердца, которую он почувствует, когда потеряет не только папу и маму, но и своего верного помощника в учебе — Энни! Серьезно, вам придется подумать о его вечерних развлечениях, ибо нельзя учиться утром и вечером. Что вы думаете о том, чтобы выделить определенное время для рисования каждый вечер? У него такой большой вкус к рисованию насекомых, что он не может не преуспеть в контурах. У нас есть маленькая комната, которую мы называем "комнатой мальчика", где он может разместить любые свои коллекции по естественной истории, которые, как вы считаете, ему стоит попробовать, но у нас нет бабочек для ловли — мало даже летом».

* * * * *

В конце июля Ньюман отправился погостить к доктору Николсону и его семье в Пенрит, и есть одна или две заметки относительно его поездки туда. Следующее письмо датировано 24 августа 1856 года. Таким образом, он писал, когда Крымская война все еще продолжалась. Та война, которая среди ошибочной политики, неуклюжей правительственной тактики и бесцельных амбиций занимает первое место. Только в конце 1855 года она подошла к концу. После атаки на Севастополь французы — чья армия пострадала от ужасной зимы и болезней и т. д. не меньше нашей — преуспели во взятии Малахова кургана. Это сделало невозможным для русских защищать Севастополь дольше, и в марте 1856 года был провозглашен мир. Затем последовали русские обещания, которые давались так же легко, как и нарушались.

7 Park Village, East. 24 августа 1856 г.

«Дорогой Николсон,

* * * * *

«События доказали, что Россия тоже мучительно знала свою слабость. Вероятно, он» (Луи Наполеон) «уже в декабре знал, что она это знает, и война была слишком непопулярна среди французов, чтобы продолжаться иначе, как на основе другой политики, с новыми необходимостями и новыми призами, которые нужно было завоевать. Наша политика с марта 1853 по март 1855 года была настолько пустой и глупой, что никакая мудрость не могла впоследствии исправить положение или сделать результаты войны достойными затрат; но сравнительный результат в марте 1856 года — это такой огромный выигрыш по сравнению с тем, что девять из десяти наших государственных деятелей (так называемых) планировали принять в марте 1855 года, что я не могу открыть рот против мира как такового. Я ни в коем случае не мог желать продолжения войны, кроме как на новых принципах ради более достойных целей. Однако Россия действительно получила ужасный урок и великое унижение. То, что она не могла взять Силистрию или Карс против турецких войск, кроме как из-за случайности голода, никогда не будет забыто немецкими армиями или государственными деятелями…. Родные русские крестьяне и простые люди еще не знают, что царь был побежден; они полагают, что он победил с огромными затратами; но знать знала правду, и она просочится к самым низшим слоям населения, я ожидаю, в течение нескольких лет. Я думаю, что Европа имеет передышку в четверть века от кошмара России; и если в этот интервал Габсбурги будут свергнуты, все еще наладится. Боюсь, мы все еще вынуждены снова (несмотря на Мадзини и Кошута) считать, что инициатива революций принадлежит французам. Я решил отказаться от всех лишних и ненужных усилий мозга, пока не смогу действительно избавиться от определенных болезненных симптомов, вполне хронических, которые меня беспокоят, так что мой запланированный латинский анализ лежит в зародыше.

«… Я получил удовлетворительное одобрение моей "Илиады" от моего брата, доктора Ньюмана, привередливого критика и поэта-практика, а также из других частных источников, на которые я очень рассчитываю; но рецензии пока не замечают меня…. У меня нет высоких ожиданий, что само существование книги станет известным, кроме как медленно для многих, кто, возможно, был бы рад ей, если бы знал о ней….

«Всегда ваш верный друг,

«Ф. У. Ньюман».

В октябре того же года он так отзывается о школе Университетского колледжа:—

«… Школа U.C. в этом сезоне удивительно полна учеников. В моем младшем классе необычно взрослые ученики; я еще не знаю их качества. Одного (мистер Сассун, еврей?) [Сноска: Вероятно, это был отец нынешнего сэра Эдварда Сассуна, второго баронета.] я принял за немца, но он сказал мне, что он араб индусского происхождения, и немного говорит по-арабски и на хиндустани, но знает английский лучше, чем любой другой язык. Его английский хорош, хотя произношение немного иностранное».

В другом письме, написанном в том же месяце, он говорит о Мадзини как о человеке, знающем, что "свободы Италии не могут быть в безопасности без революции во Франции или Австрии". Что он чувствует, что это должно произойти рано или поздно, так что для Италии было бы лучше действовать и страдать, чем стать "отупевшей". Ньюман заявляет, что правительства знают это, и это причина, по которой они "ненавидят Мадзини, поскольку… успех в Италии вызовет взрывы в других местах».

Ньюман продолжает: "Для себя я смотрю на это так. Освобождение Италии не может прийти от правительств (если только они не будут сначала революционизированы); оно может прийти только через восстание. Никто извне никогда не может знать или судить, когда время для обнадеживающего восстания: это должно быть сделано изнутри и, как правило, без плана. Мой единственный вопрос: законно ли это дело? Я нахожу, что да. Я оставляю итальянцам судить о времени. Тем временем каждый год я буду отдавать от своего избытка на помощь патриотическим усилиям…. Потерпеть неудачу десять раз может быть необходимо для успеха в одиннадцатый. Если бы они теряли мужество и становились денационализированными, дело было бы плохим; но все наоборот. Слияние с Австрией невозможно. Чем больше они истекают кровью, тем больше они объединены и тем более решительны…. Моя жена рада узнать, что Гарри пойдет к мистеру Брюсу в воскресенье. Черное пятно лежало на ее сердце, я обнаружил, от страха, что он никуда не пойдет в церковь. Я посылаю вам исправленную копию моего перевода первого хора в "Антигоне", так как вы чтите его, помещая в свой "Софокл»….

«Всегда ваш любящий друг,

«Ф. У. Ньюман. Доктору Дж. Николсону и др.»

Еще одно упоминание о переводе я также вставляю здесь. Он смог уделить ему гораздо больше времени, чем если бы был в Лондоне, ибо в сентябре он проводил некоторое время в Вентноре. "Юноша, представленный мне миссис Пульски, увлечен греческими трагиками, и я помогал ему с небольшим количеством "Софокла", что натолкнуло меня на перевод 1-го хора после того, как я читал его с ним…."

Вот перевод, на который делается намек:—

«СОФОКЛ, АНТИГОНА» 1-Я ХОРОВАЯ ПЕСНЯ 1-я строфа

«О луч Солнца, прекраснейший, Что над ручьями Дирки К Фивам семивратным Был когда-либо в старину явлен, Позолотив веко небес; Наконец твое великолепие было пролито на нас, Побуждая к поспешному повороту поводьев Аргивского воина, белого щитом, И нагруженного в полном вооружении, Кто мчался в авангарде бегущих. Встревоженный издалека против нашей земли Из-за сомнительной распри Полиника, Он, подобно орлу, парящему, пришел, Защищенный крылом снега незапятнанного, Со множеством крепкого снаряжения И шлемами с конскими гребнями».

1-я антистрофа

«У устья врат семи Над нашими обителями он парил С копьями, что жаждали резни; Но исчез, прежде чем его челюсти Резней Фив были насыщены; Прежде чем мерцание смоляного пламени Могло взобраться на венец башен. Столь яростный грохот войны вокруг Был излит на его тыл змеем-врагом, Тяжело сошедшимся в смертельной схватке. Ибо Юпитер чрезмерно хвастливый язык Высшей степени ненавидит. Их полный поток Золота, грохота и гордости Он увидел и поразил размашистым пламенем Того, кто на вершине своей цели Поднял бы звон Победы».

2-я строфа.

«Обескураженный в своем неистовом порыве, Хотя все еще с порывами ненависти против нас неистовствуя, Вниз упал он, с факелом и всем, И тяжело ударил Землю, которая вверх оттолкнула его. Такое предзнаменование войны Для нас было благоприятным; и в другом месте новые успехи Случились, на чем правый Великий Арес, направляя, развернул колесничную битву».

«Ибо, расставленные у семи врат, Равные равным, семь вождей Трофееносному Юпитеру Платежи из твердой меди завещали. Если не считать того, что мрачносердые двое, Происходящие от одной матери и одного отца, Насадили с враждебным ударом копье И заслужили судьбу общую».

2-я антистрофа

«Но теперь, поскольку Победа, Могучая именем, наконец пришла, наслаждаясь В Фивах, ведомых колесницами; Отныне забудем прошлую досаду битвы. Но всю долгую ночь Давайте в священном союзе приблизимся к храмам, И Вакх к танцу — Бог, который сотрясает почву Фив, — будь лидером».

«Но вот Креон, смотри! идет, Сын Менекея, недавно возвышенный Скипетр этой земли направлять. Теперь при новых знамениях богов, Мне кажется, какое-то мудрое устройство он применяет. Поэтому для специального парламента Он общим призывом собрал Эту встречу старейшин».

Следующее письмо в значительной степени касается Персии. И необходимо помнить, что в начале девятнадцатого века она начала, по предложению Франции, крайне неудачную (для себя) войну с Россией.

В 1826 году была еще одна война, и она стоила Персии всех остальных ее владений в Армении. Налогообложение народа, которое правители принудительно ввели, чтобы оплатить расходы на войну, заставило первых подняться на восстание в 1829 году. Смерть наследного принца в 1833 году показалась решающим ударом по судьбе Персии, ибо он был единственным человеком, который серьезно пытался поднять свою страну с глубин, в которые она пала.

В 1848 году сын шаха, который с помощью Британии и России получил трон, вступил в должность, и он решил выдвинуть претензии на Афганистан и Белуджистан. Когда правитель Герата согласился, что у шаха есть претензии, английское правительство заставило шаха подписать соглашение в 1853 году, что он прекратит настаивать на своих претензиях в отношении Герата. Но в 1856 году персы отвоевали этот город, потому что заявили, что эмир Кабула планирует наступление на Герат. Вслед за этим британская армия под командованием генерала Аутрама и Хавелока была отправлена в Персию, и поражение за поражением для персов последовало за их прибытием, и в июле 1857 года они были вынуждены сдать Герат. С тех пор Персия не решалась приложить руку к "ключу от Индии».

7 P.V.E., Лондон, 19 декабря 1856 г.

«Доктор Барт, африканский путешественник, снова соблазнял (меня) на Lingua Amazighana, от которой я отрекся. Я не уверен, что из этого что-то не выйдет — по крайней мере для меня. Я уже построил воздушный замок, что когда-нибудь в будущем я стану "профессором ливийского языка" в U.C.

* * * * *

«Как ужасно, что мы смогли ввязаться в войну с Персией, объявленную в Бомбее 1 ноября, и никто здесь не знает, почему это или чего она ищет; и честь страны скомпрометирована, пока парламент даже не заседает. И ради этого мы бросаем Италию и… Швейцарию? Вы видели недавние письма Кобдена о морской войне? Я очень радуюсь им и думаю, что невзгоды улучшили его тон. С сердечными пожеланиями миссис Н. и всем,

«Я, всегда ваш,

«Ф. У. Н.». Письма, к которым мы теперь подошли, — это те, что были написаны в течение 1857 года. Первое датировано мартом, и я цитирую некоторые отрывки из него, чтобы показать собственные взгляды профессора относительно вечерней домашней подготовки для мальчиков, которые работают в школе в течение дня, потому что мне кажется, что его мнение по этому вопросу должно иметь вес:—

«Мне очень не нравится, когда у мальчика есть и работа в школе, и затем вечерняя работа дома, когда он становится сонным и должен иметь отдых. Это неприятность дневных школ, и совершенно вредно для учебы, если дома некому ответить на вопросы. Кроме того, Гарри» (это Гарри Николсон, упомянутый два или три раза в этих письмах как посещающий школу Университетского колледжа) «настолько прилежен сам по себе, что очень желательно, чтобы у него было время для добровольной работы. Я считаю, что это было очень полезно для меня в школе, где мне никогда не задавали достаточно работы, чтобы заполнить половину моего времени».

Письмо, которое следует, датировано апрелем, и в нем мы находим, что "Гарри" только что вернулся домой, и что его отчет свидетельствовал о его прилежании и прогрессе. В конце письма приходит этот маленький штрих относительно некоторых школьных принадлежностей, которые были оставлены в доме профессора Ньюмана. "Гарри оставил разные раковины улиток, прикрепленные на картоне. Возможно, он не знал, как безопасно их нести».

6 мая упоминание о владельце раковин улиток повторяется снова:—

«Миссис Ньюман была несколько разочарована отсутствием церемоний при моем расставании с Гарри. Его исчезновение кажется сном. Полагаю, она как Гекуба, опечалена тем, что не могла устроить похороны Гектора. (Я даже не поцеловал Гарри по доверенности за нее!) Она с радостью отдает его миссис Николсон; и все же, мне кажется, она хотела похоронной церемонии при потере его».

На протяжении всех этих писем, относящихся к 1857 году, нет особого упоминания об индийском восстании. И все же невозможно сомневаться, что оно занимало большое место в мыслях Ньюмана. Никто, кто писал об Индии и наших отношениях с ней, как он это делал, не мог не написать свои собственные твердые взгляды на прискорбное бесхозяйство, которое привело к восстанию. Но, скорее всего, письма, касающиеся его, либо не были сохранены доктором Николсоном, либо Ньюман просил их вернуть, как он часто делал в отношении своих собственных писем к концу своей жизни. У него была теория, что письма не следует хранить, и многие люди говорили мне, что он просил свои письма обратно, чтобы уничтожить их. К счастью, однако, это не та теория, которой придерживаются все. Действительно, для многих из нас Прошлое лежит так близко к написанному слову, что почти пробуждается между складками письма; действительно, во многих случаях Прошлое и Настоящее встречаются только через него. В этом смысле это единственное, что удерживает картину прошлого перед нашими усталыми глазами. Litera scripta manet — это живая истина. Следующее письмо от Ньюмана к Николсону было написано 20 июня 1857 года. 8 июня этого года умер Дуглас Джерролд, драматург, сатирик и автор. Мистер Уолтер Джерролд говорит нам, что в 1852 году он принял редакторство Lloyd's Weekly Newspaper. О ней говорили, что он "нашел ее на улице и присоединил к литературе».

Его судьба как писателя началась, когда ему было всего шестнадцать. Его способность к работе и его настойчивость в работе были огромны. В 1825 году он написал огромное количество пьес и фарсов; но помимо всего этого, он вносил вклад, как известно, в Punch (в его начале в 1841 году), а также в множество журналов и политических трактатов и т. д. Ньюман намекает на то, что Джерролд получал 2000 фунтов стерлингов в год от Lloyd's Weekly News.