«Место человека в природе и другие эссе»

EVERYMAN’S LIBRARY ПОД РЕДАКЦИЕЙ ЭРНЕСТА РИСА

НАУКА

ЭССЕ ГЕКСЛИ С ПРЕДИСЛОВИЕМ СЭРА ОЛИВЕРА ЛОДЖА

ИЗДАТЕЛИ EVERYMAN’S LIBRARY БУДУТ РАДЫ БЕСПЛАТНО ВЫСЛАТЬ ВСЕМ ЖЕЛАЮЩИМ СПИСОК ОПУБЛИКОВАННЫХ И ПЛАНИРУЕМЫХ К ВЫПУСКУ ТОМОВ, КОТОРЫЕ БУДУТ ОБЪЕДИНЕНЫ ПОД СЛЕДУЮЩИМИ ДВЕНАДЦАТЬЮ РУБРИКАМИ:

ПУТЕШЕСТВИЯ ☙ НАУКА ☙ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА ТЕОЛОГИЯ И ФИЛОСОФИЯ ИСТОРИЯ ☙ КЛАССИКА ДЕТСКИЕ КНИГИ ЭССЕ ☙ ОРАТОРСКОЕ ИСКУССТВО ПОЭЗИЯ И ДРАМА БИОГРАФИИ РОМАНЫ

В ДВУХ ВАРИАНТАХ ПЕРЕПЛЕТА: ТКАНЕВЫЙ, С ПЛОСКИМ КОРЕШКОМ И ЦВЕТНЫМ ОБРЕЗОМ, И КОЖАНЫЙ, С ЗАКРУГЛЕННЫМИ УГОЛКАМИ И ЗОЛОЧЕНЫМ ОБРЕЗОМ.

Лондон: J. M. DENT & CO.

Первое издание, февраль 1906 г. Переиздано в июле 1906 г.

CONTENTS

PAGE I.On the Natural History of the Man-Like Apes1 II.On the Relations of Man to the Lower Animals52 III.On Some Fossil Remains of Man111 IV.The Present Condition of Organic Nature151 V.The Past Condition of Organic Nature168 VI.The Method by which the Causes of the Present and Past Conditions of Organic Nature are to be Discovered.—The Origination of Living Beings186 VII.The Perpetuation of Living Beings, Hereditary Transmission and Variation208 VIII.The Conditions of Existence as Affecting the Perpetuation of Living Beings225 IX.A Critical Examination of the Position of Mr. Darwin’s Work, “On the Origin of Species,” in Relation to the Complete Theory of the Causes of the Phenomena of Organic Nature245 X.On the Educational Value of the Natural History Sciences264 (Lecture delivered at St. Martin’s Hall, July 22, 1854). XI.On the Persistent Types of Animal Life283 (Lecture delivered at the Royal Institution, June 3, 1859.) XII.Time and Life287 (Macmillan’s Magazine, December 1859.) XIII.Darwin on the Origin of Species299 (Westminster Review, April 1860.) XIV.The Darwinian Hypothesis337 (Times, December 26, 1859.) XV.A Lobster; or, The Study of Zoology352 (Lecture delivered at South Kensington Museum, May 14, 1860).

ВВЕДЕНИЕ

Сорок лет назад положение научных исследований было не столь прочно утверждено, как сегодня, и для обеспечения их всеобщего признания потребовалась борьба. Силы обскурантизма и легкого, ничем не обоснованного догматизма ополчились против них; и подобно тому, как в прошлые века астрономия, а в более недавние времена геология, так и в нашей жизни биологии пришлось занять жесткую, боевую позицию, дабы ее прогресс не был затруднен враждебностью, порожденной предвзятыми мнениями, и фанатизмом самозваных стражей консервативных взглядов.

Человеком, который, вероятно, сделал для борьбы за науку в девятнадцатом веке столько же, сколько кто-либо другой, и обеспечил победу свободного исследования и прогрессивного знания, является Томас Генри Гексли; и примечателен тот факт, что по прошествии времени стало возможным представить его труды в дешевом издании вниманию множества заинтересованных читателей. Однако воинственная позиция, которая сорок лет назад была уместна, теперь стала несколько архаичной; конфликт, конечно, не завершен, но он либо полностью сменил почву, либо продолжается на старом поле битвы главным образом силами ветеранов и немногих представителей молодого поколения, воспитанных в старом духе.

Истины материализма ныне почти не рискуют быть отвергнутыми или проигнорированными, они, пожалуй, даже рискуют быть преувеличенными. Блестяще верные и успешные на своей территории, они время от времени выталкиваются восторженными последователями за пограничную черту, в области, где они могут лишь потерпеть крах. Словно восторженные поклонники автомобилей, гордящиеся их работой на хороших дорогах Франции, решили бы перевезти их в Сахару или испытать в полярной экспедиции.

Это представляет собой ошибку, которую в наше время совершают небрежные мыслители. Они склонны навязывать материалистические утверждения и научные доктрины такого великого человека, как Гексли, так, словно они охватывают все сущее. Это на самом деле не расширение материалистического взгляда на вещи, а сужение всего остального; это попытка ограничить вселенную одним из ее аспектов.

Но эту ошибку совершают не только и даже не столько те ревностные последователи, которые преследуют обманчивый свет материалистической философии — для них есть надежда, попытка — это полезное упражнение, и со временем они обнаружат свою ошибку; но эту ошибку совершают и те, кто особенно впечатлен духовной стороной вещей, кто настолько наслаждается тем, что видит руководство и управление повсюду, что хочет закрыть глаза на сам механизм, посредством которого это осуществляется. Они думают, что те, кто указывает на механизм и усердно изучает его, подрывают основы веры. Ничего подобного. Путешественник в каюте океанского лайнера может предпочесть игнорировать двигатели, кочегаров, все механизмы и труд, которые роскошно влекут его вперед по волнам под солнцем; он может попытаться вообразить, что находится на парусном судне, движимом лишь свободным воздухом небес; но в обоих случаях навигации природные силы используются для достижения цели в равной степени, и каждая деталь парохода, вплоть до последней капли пота с грязного тела кочегара, является неоспоримой реальностью.

Есть люди, которые до сих пор возмущаются выводами биологии относительно места человека в природе и пытаются противодействовать им; но, как сказал покойный профессор Ричи («Философские исследования», стр. 24) —

«Это ошибка, которую постоянно совершали в прошлом те, кто беспокоится о духовных интересах человека, — вмешиваться в изменения, происходящие в научных концепциях. Такое вмешательство всегда заканчивалось поражением сторонников квазинаучных доктрин, которые развивающаяся наука того времени отбрасывала. Теология вмешивалась в дела Галилея и в конечном итоге ничего не выиграла от своего вмешательства. Астрономия, геология, биология, антропология, историческая критика в разные периоды вызывали тревогу в умах тех, кто боится материалистического взгляда на природу человека; и с самыми лучшими намерениями они пытались бороться с предполагаемым врагом на его собственной почве, жадно приветствуя, например, каждый признак разногласий между дарвинистами и ламаркистами или каждый спор между различными школами исторических критиков, как если бы духовное благополучие человечества было связано с научными верованиями семнадцатого или даже более раннего века, как если бы, например, для духовной природы человека имело значение, был ли он создан непосредственно из неорганической пыли или медленно произошел от низших органических форм. Это вопросы, которые должны решаться специалистами. С другой стороны, философская критика уместна, когда научный специалист начинает догматизировать о вселенной в целом, когда он говорит, например, так, словно точное описание различных этапов, посредством которых низшие формы жизни перешли в высшие, является для нас достаточным объяснением тайны существования».

Поэтому следует понимать, что наука — это одно, а философия — другое: что наука самым правильным образом занимается материей и движением и сводит явления, насколько может, к механизму. Чем успешнее она это делает, тем полнее она выполняет свою цель и задачу; но когда, опираясь на это достижение, она стремится расцвести в философию, когда она пытается заключить, что ее сфера полна и всеобъемлюща, что во вселенной не существует ничего, кроме механизма, и что взгляд на вещи с научной точки зрения — это их единственный аспект, — тогда она становится узкой и фанатичной и заслуживает порицания. Такое порицание она получила от Гексли, такое порицание она всегда будет получать от ученых, которые должным образом осознают масштаб существования и огромные потенциальные возможности вселенной.

Наши возможности исследования хороши, насколько это возможно, но они не обширны; мы живем, так сказать, в растворе одного из камней собора Святого Павла; и все же мы настолько усердно развивали свои способности, что можем проследить нечто от очертаний всего замысла и начали осознавать план здания — удивительный подвиг для насекомых с ограниченными способностями. И — продолжая притчу — возникли две школы мысли: одна говорит, что оно было задумано в уме архитектора, спроектировано и построено полностью им, другая говорит, что оно было собрано камень за камнем в соответствии с законами механики и физики. Оба утверждения верны, и те, кто подчеркивает последнее, тем самым не отрицают существование Кристофера Рена, хотя неразумным энтузиастам со стороны замысла может показаться, что они это делают. Каждая сторона излагает истину, и ни одна сторона не излагает всю истину. И нам было бы нелегко со всеми нашими усилиями исчерпывающе изложить всю истину даже о такой вещи. Те, кто отрицает любую сторону истины, в той мере являются неверующими, и Гексли был праведно возмущен теми близорукими фанатиками, которые богохульствовали против того аспекта божественной истины, который был специально открыт ему. Это то, что он жил проповедовать, и этому он был верен до конца.

Пусть о нем думают как о преданном стороннике истины и исследователе более материалистической стороны вещей, но пусть никогда не думают о нем как о философском материалисте или как о человеке, который изобиловал дешевыми отрицаниями.

Возражение, которое необходимо выразить в отношении материализма как целостной системы, основано не на его утверждениях, а на его отрицаниях. Поскольку он делает позитивные утверждения, воплощающие результат научных открытий и даже основанных на них научных предположений, в нем нет ничего предосудительного; но когда, опираясь на это, он претендует на роль философии вселенной — всеобъемлющей, следовательно, и исключающей ряд истин, воспринимаемых иначе, или взывающих к другим способностям, или которые одинаково истинны и не являются действительно противоречащими законно материалистическим утверждениям, — тогда и следует показать его недостаточность и узость. Как сказал профессор Ричи: «Легитимный материализм наук просто означает временную и удобную абстракцию от когнитивных условий, при которых для нас вообще существуют «факты» или «объекты»; именно «догматический материализм» является метафизикой дурного толка».

Вероятно, будет поучительно и, возможно, достаточно, если я покажу, что два великих лидера научной мысли (один из них — величайший из всех когда-либо живших ученых), хотя и хорошо осведомленные о многом, что можно сказать позитивно с материалистической стороны, и очень желающие признать или даже расширить область науки или точного знания до предела, тем не менее были очень далеки от того, чтобы быть философскими материалистами или воображать, что другие способы рассмотрения вселенной тем самым исключаются.

Великие лидеры мысли, по сути, не привыкли придерживаться узкого взгляда на существование или предполагать, что один способ рассмотрения его или один набор формул, выражающих его, может быть достаточным и полным. Даже лист бумаги имеет две стороны: земной шар представляет разные аспекты с разных точек зрения; кристалл имеет множество граней; и совокупность существования вряд ли проще, чем любая из них — вряд ли может быть легко выражена в какой-либо форме слов или быть полностью постижима любым человеческим разумом.

Возможно, стоит помнить, что сэр Исаак Ньютон был теистом самого ярко выраженного и глубокого убеждения, хотя он имел большое отношение к сведению великого Космоса к механике, т. е. к его объяснению с помощью разработанного аппарата простых сил; и он допускал, что в ходе прогресса науки этот процесс сведения к механике будет продолжаться, пока не охватит почти все явления природы. (См. отрывок ниже.) Это, действительно, было стремлением науки с тех пор, и в этом заключается законная основа для материалистических утверждений, хотя и не для материалистической философии.

Следующие здравые замечания относительно Ньютона взяты из книги Гексли «Юм», стр. 246:—

«Ньютон продемонстрировал, что все небесное воинство — лишь элементы огромного механизма, регулируемого теми же законами, что выражают падение камня на землю. В предисловии к первому изданию «Начал» есть отрывок, который показывает, что Ньютон был проникнут, так же полностью, как Декарт, верой в то, что все явления природы выразимы в терминах материи и движения:—

««Хотелось бы, чтобы остальные явления природы можно было вывести из механических принципов с помощью подобного рода рассуждений. Ибо многие обстоятельства заставляют меня подозревать, что все эти явления могут зависеть от определенных сил, в силу которых частицы тел по причинам, еще не известным, либо взаимно притягиваются друг к другу и сцепляются в правильные фигуры, либо отталкиваются и удаляются друг от друга; поскольку эти силы неизвестны, философы до сих пор исследовали природу тщетно. Но я надеюсь, что либо с помощью этого метода философствования, либо с помощью какого-то другого и лучшего, изложенные здесь принципы могут пролить некоторый свет на этот вопрос»».

Здесь содержится вполне зрелое предвосхищение понятного изложения Вселенной в терминах материи и силы — существенной основы того, что люди меньшего масштаба называют материализмом и развивают в то, что они считают материалистической философией. Но нет никакой необходимости в какой-либо подобной схеме; и профессор Гексли, о котором малоосведомленные люди обычно говорят так, словно он был философским материалистом, на самом деле был совсем не таким; ибо хотя он, подобно Ньютону, был полностью проникнут механистической доктриной и, конечно, гораздо лучше осведомлен о биологических отделах природы и открытиях, сделанных в последнем столетии, — и хотя он справедливо считал своей миссией сделать научную точку зрения понятной своим невежественным современникам и был полон энтузиазма по поводу фактов, на которых стоят материалисты, — он ясно видел, что одних их недостаточно для философии. Следующие отрывки из тома о Юме покажут, что он полностью отвергал материализм как удовлетворительную или полную философскую систему и что он был особенно суров к необоснованным отрицаниям, применяемым к областям, выходящим за пределы нашего понимания:—

«Хотя вершиной человеческой мудрости является познание предела наших способностей, может быть разумно помнить, что мы не имеем большего права делать отрицания, чем выдвигать утверждения о том, что лежит за этим пределом. Имеет ли «субстанцию» разум или материя — это проблема, которую мы некомпетентны обсуждать: и столь же вероятно, что общепринятые представления по этому вопросу могут быть верными, как и любые другие.... «Те же принципы, которые на первый взгляд ведут к скептицизму, доведенные до определенной точки, возвращают людей к здравому смыслу»» (стр. 282).

«Более того, конечные формы существования, которые мы различаем в нашей маленькой частице вселенной, возможно, являются лишь двумя из бесконечных разновидностей существования, не только аналогичных материи и аналогичных разуму, но и таких видов, которые мы не способны даже вообразить, — посреди которых, действительно, мы могли бы оказаться, не имея большего представления о том, что нас окружает, чем червь в цветочном горшке на лондонском балконе имеет о жизни великого города» (стр. 286)

И снова на стр. 251 и 279:—

«Стоит любых усилий... знать по собственному опыту великую истину... что честное и строгое следование аргументу, который ведет нас к «материализму», неизбежно выводит нас за его пределы».

«Подытожим. Если материалист утверждает, что вселенная и все ее явления сводимы к материи и движению, Беркли отвечает: верно; но то, что вы называете материей и движением, известно нам только как формы сознания; их бытие заключается в том, чтобы быть мыслимыми или познанными; и существование состояния сознания отдельно от мыслящего разума — это противоречие в терминах.

«Я полагаю, что это рассуждение неопровержимо. И поэтому, если бы я был вынужден выбирать между абсолютным материализмом и абсолютным идеализмом, я чувствовал бы себя обязанным принять последнюю альтернативу».

Пусть же ликующий, но необразованный и сравнительно невежественный материалист-любитель остерегается и подумает дважды или даже трижды, прежде чем вообразит, что он понимает вселенную и компетентен изливать презрение на интуицию и восприятие великих людей в тех областях мысли и опыта, которые могут быть для него чуждыми.

Пусть он объяснит, если сможет, что он подразумевает под своей собственной идентичностью или идентичностью любого мыслящего или живого существа, которое в разное время состоит из совершенно разного набора материальных частиц. Что-то явно есть, что придает личную идентичность и составляет индивида: это свойство, характерное для каждой формы жизни, даже самой скромной; но оно еще не объяснено и не понято, и не является ответом безосновательно утверждать, что существует какая-то фундаментальная субстанция или материальная основа, от которой зависит эта идентичность, не более чем объяснением является утверждение, что она зависит от души. Все это лишь формы слов. Как говорит Юм, процитированный Гексли с одобрением в уже упомянутой работе, стр. 194:—

«Невозможно придать какое-либо определенное значение слову «субстанция», когда оно используется для гипотетического субстрата души и материи.... Если говорят, что наша личная идентичность требует допущения субстанции, которая остается неизменной, в то время как акциденции восприятия сдвигаются и меняются, возникает вопрос, что подразумевается под личной идентичностью?... Растение или животное в ходе своего существования, от состояния яйца или семени до конца жизни, остается неизменным ни в форме, ни в структуре, ни в материи, из которой оно состоит: каждый атрибут, которым оно обладает, постоянно меняется, и все же мы говорим, что это всегда один и тот же индивид» (стр. 194).

А в своем собственном предисловии к тому о Юме Гексли выражается решительно так — столь же антагонистично, как было в его обычае, и к мнимому другу, и к мнимому врагу, как только они сходили с того, что он считал прямым путем:—

«То, что нам, возможно, не следует забывать, заключается в том, что первое зафиксированное судебное убийство мыслителя-ученого [Сократа] было задумано и осуществлено не деспотом и не священниками, а было вызвано красноречивыми демагогами.... Ясное знание того, чего не знаешь, так же важно, как знание того, что действительно знаешь....»

«Развитие точного естественного знания во всем его огромном диапазоне, от физики до истории и критики, является следствием реализации в этой области решимости «не принимать ничего за истину без ясного знания того, что это так»; рассматривать все убеждения как открытые для критики; рассматривать ценность авторитета как не большую и не меньшую, чем та, которую он может доказать. Современный дух — это не дух «который всегда отрицает», наслаждающийся только разрушением; еще меньше это тот, который строит воздушные замки, лишь бы не созидать; это тот дух, который работает и будет работать «без спешки и без отдыха», собирая урожай за урожаем истины в свои амбары и пожирая заблуждения неугасимым огнем» (стр. viii).

Сбор урожая истины — довольно безопасная операция, ибо если какая-то ложь будет непреднамеренно собрана вместе с зерном, мы можем надеяться, что, имея менее крепкую и выносливую природу, она вскоре будет обнаружена по своему тлетворному запаху; но выкорчевывание и пожирание заблуждений неугасимым огнем — более опасное предприятие, поскольку пламя склонно распространяться вне нашего контроля; и отсутствие непогрешимости в выборе заблуждений может стать болезненно очевидным для будущих поколений.

Эта фраза, однако, отражает хорошее, здоровое, энергичное настроение, и в мире, склонном зарастать сорняками и задыхаться от отходов, очищающая работа факела может время от времени быть необходимостью, чтобы свободный ветер небес и солнечный свет могли снова достичь плодородной почвы.

Но несправедливо считать Гексли даже в молодости факельщиком, хотя верно, что он был в некоторой степени человеком войны, и хотя яростное и всепоглощающее настроение более заметно в его ранних трудах, чем в его поздних работах.

Боевая позиция была неизбежна сорок лет назад, потому что тогда истины биологии встречались с враждебностью, и свободная наука и философия более позднего времени, казалось, имели мало шансов на жизнь. Но мир изменился или меняется сейчас, полезное влияние огня сделало свое дело, и было бы довольно варварским анахронизмом применять то же средство среди молодых зеленых побегов здорового знания, которые пробиваются на расчищенной земле.

ОЛИВЕР ЛОДЖ.

1906.

Среди ранних опубликованных работ Т. Г. Гексли (1825–1895) и эссе, содержащихся в этом томе: «Дарвиновская гипотеза» впервые появилась в Times, 26 декабря 1859 г.; «Об образовательной ценности наук о естественной истории» (речь, произнесенная в Сент-Мартинс-холле) была опубликована в 1854 г.; «Время и жизнь» (Macmillan’s Magazine), декабрь 1859 г.; «Происхождение видов» (Westminster Review), апрель 1860 г.; «Лобстер: или Изучение зоологии», 1861 г. «Геологическая одновременность и устойчивые типы жизни» (речь в Геологическом обществе), 1862 г., была переиздана в «Светских проповедях», том viii; «Шесть лекций для рабочих о явлениях органической природы», 1863 г., в «Собрании эссе», том vii. «Свидетельства о месте человека в природе», 1863 г. Из других его работ перевод Гексли и Баска «Руководства по гистологии человека» Кёлликера появился в 1853 г. «Лекции по элементам сравнительной анатомии», «Элементарный атлас сравнительной остеологии»; две научные лекции: «Кровообращение» и «Кораллы и коралловые рифы», а также «Уроки элементарной физиологии» в 1866 г. «Введение в классификацию животных», 1869 г. «Светские проповеди, эссе и обзоры», 1870 г. «Критика и обращения», 1873 г. «О дрожжах: лекция», 1872 г. «Руководство по анатомии позвоночных животных», 1871 г. «Руководство по анатомии беспозвоночных животных», 1877 г. «Американские лекции», 1877 г. «Физиография», 1877 г. «Юм» в серии «Английские люди литературы», 1878 г. «Рак: введение в изучение зоологии», 1880 г. «Наука и культура и другие эссе», 1881 г. «Эссе по некоторым спорным вопросам», 1892 г. «Эволюция и этика» (лекция Ромейнеса), 1893 г. Гексли также помогал в редактировании серии «Научные буквари», опубликованной издательством Macmillan, и сам написал вводный том. «Собрание эссе» в девяти томах, содержащее все, что он хотел сохранить, 1893 г. «Научные мемуары Т. Г. Гексли», под редакцией профессора Майкла Фостера и профессора Э. Рэя Ланкестера, в пяти томах, 1898–1903 гг. Его «Жизнь и письма», под редакцией его сына Леонарда Гексли, были опубликованы в 1900 г.

Photographically reduced from Diagrams of the natural size (except that of the Gibbon, which was twice as large as nature), drawn by Mr. Waterhouse Hawkins from specimens in the Museum of the Royal College of Surgeons.

ЭССЕ ГЕКСЛИ

I О ЕСТЕСТВЕННОЙ ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕКОПОДОБНЫХ ОБЕЗЬЯН.

Древние предания, когда их подвергают строгим процессам современного исследования, довольно часто исчезают, превращаясь в простые сны: но удивительно, как часто сон оказывается полуявью, предвещающей реальность. Овидий предвосхитил открытия геолога: Атлантида была воображением, но Колумб нашел западный мир: и хотя причудливые формы кентавров и сатиров существуют только в сфере искусства, существа, приближающиеся к человеку по своему основному строению ближе, чем они, и при этом столь же грубые, как козья или лошадиная половина мифического существа, теперь не только известны, но и печально знамениты.

Я не встречал упоминаний об одной из этих человекоподобных обезьян более ранних, чем те, что содержатся в «Описании королевства Конго» Пигафетты [1], составленном по записям португальского моряка Эдуардо Лопеса и опубликованном в 1598 году. Десятая глава этой работы озаглавлена «De Animalibus quæ in hac provincia reperiuntur» и содержит краткий отрывок о том, что «в стране Сонган, на берегах Заира, обитает множество обезьян, которые доставляют большое удовольствие знати, подражая человеческим жестам». Поскольку это могло относиться почти к любому виду обезьян, я бы не придал этому значения, если бы братья Де Бри, чьи гравюры иллюстрируют работу, не сочли нужным в своем одиннадцатом «Argumentum» изобразить двух из этих «Simiæ magnatum deliciæ». Та часть гравюры, которая содержит этих обезьян, точно скопирована на ксилографии (Рис. 1), и можно заметить, что они бесхвостые, длиннорукие и большеухие; и размером примерно с шимпанзе. Возможно, что эти обезьяны — такие же плоды воображения изобретательных братьев, как и крылатый, двуногий, крокодилоголовый дракон, украшающий ту же гравюру; или, с другой стороны, возможно, что художники создали свои рисунки на основе какого-то по сути верного описания гориллы или шимпанзе. И в любом случае, хотя эти фигуры заслуживают беглого упоминания, самые старые достоверные и определенные сведения о любом животном такого рода датируются 17-м веком и принадлежат англичанину.

Fig. 1.—Simiæ magnatum deliciæ.—De Bry, 1598.

Первое издание той весьма забавной старой книги «Паломничество Пёрчаса» было опубликовано в 1613 году, и в нем можно найти много ссылок на утверждения того, кого Пёрчас называет «Эндрю Баттелл (мой близкий сосед, живущий в Ли в Эссексе), который служил под началом Мануэля Сильверы Переры, губернатора при короле Испании, в его городе Сан-Паулу, и вместе с ним ушел далеко в страну Ангола»; и далее: «мой друг Эндрю Баттелл, который много лет жил в королевстве Конго» и который, «из-за некоторой ссоры между португальцами (среди которых он был сержантом отряда) и им, прожил восемь или девять месяцев в лесах». От этого закаленного старого солдата Пёрчас с изумлением услышал «о своего рода больших обезьянах, если их можно так назвать, ростом с человека, но вдвое крупнее по чертам своих конечностей, с соразмерной силой, волосатых повсюду, в остальном совершенно похожих на мужчин и женщин по всему строению тела [2]. Они питались дикими фруктами, которые давали деревья и леса, а по ночам ночевали на деревьях».

Этот отрывок, однако, менее детален и ясен в своих утверждениях, чем отрывок в третьей главе второй части другой работы — «Паломники Пёрчаса», опубликованной в 1625 году тем же автором, — который часто, хотя едва ли когда-либо совсем правильно, цитировался. Глава озаглавлена: «Странные приключения Эндрю Баттелла из Ли в Эссексе, отправленного португальцами в качестве пленника в Анголу, который прожил там и в прилегающих регионах около восемнадцати лет». А шестой раздел этой главы озаглавлен: «О провинциях Бонго, Калонго, Майомбе, Маникесок, Мотимбас: об обезьяне-монстре Понго, охоте на них; идолопоклонстве; и различных других наблюдениях».

«Эта провинция (Калонго) на востоке граничит с Бонго, а на севере — с Майомбе, которая находится в девятнадцати лье от Лонго вдоль побережья.

«Эта провинция Майомбе — сплошные леса и рощи, настолько заросшие, что человек может путешествовать двадцать дней в тени без солнца или жары. Здесь нет никакого вида зерна, так что люди живут только на платанах и корнях разных сортов, очень хороших; и орехах; нет и никаких домашних животных или кур.

«Но у них много мяса слона, которое они очень ценят, и много видов диких зверей; и много рыбы. Здесь есть большой песчаный залив, в двух лье к северу от мыса Негро [3], который является портом Майомбе. Иногда португальцы грузят в этом заливе кампешевое дерево. Здесь есть большая река под названием Банна: зимой у нее нет бара, потому что общие ветры вызывают большое волнение. Но когда солнце имеет свое южное склонение, тогда лодка может войти; ибо тогда там гладко из-за дождя. Эта река очень большая, и в ней много островов, и на них живут люди. Леса настолько покрыты бабуинами, обезьянами и попугаями, что любого человека пугает путешествие в них в одиночку. Здесь также есть два вида монстров, которые обычны в этих лесах и очень опасны.

«Самый большой из этих двух монстров называется Понго на их языке, а меньший называется Энгеко. Этот Понго во всех пропорциях похож на человека; но он скорее похож на гиганта по росту, чем на человека; ибо он очень высокий и имеет лицо человека, с глубоко посаженными глазами, с длинными волосами на бровях. Его лицо и уши без волос, а также руки. Его тело полно волос, но не очень густых; и они дурного цвета.

«Он не отличается от человека, кроме ног; ибо у них нет икры. Он всегда ходит на ногах и носит руки, сцепленные на затылке, когда идет по земле. Они спят на деревьях и строят укрытия от дождя. Они питаются фруктами, которые находят в лесах, и орехами, ибо не едят никакого мяса. Они не могут говорить и не имеют понимания больше, чем зверь. Люди в этой стране, когда путешествуют по лесам, разводят костры там, где спят ночью; и утром, когда они уходят, Понго приходят и сидят вокруг огня, пока он не погаснет; ибо у них нет понимания, чтобы сложить дерево вместе. Они ходят группами и убивают многих негров, которые путешествуют по лесам. Много раз они нападают на слонов, которые приходят кормиться там, где они находятся, и так бьют их своими кулаками и кусками дерева, что те с ревом убегают от них. Этих Понго никогда не берут живыми, потому что они настолько сильны, что десять человек не могут удержать одного из них; но все же они берут многих их детенышей отравленными стрелами.

«Детеныш Понго висит на животе матери, крепко обхватив ее руками, так что, когда сельские жители убивают кого-либо из самок, они забирают детеныша, который крепко держится за свою мать.

«Когда они умирают среди своих, они покрывают мертвых большими кучами веток и дерева, что обычно находят в лесу» [4].

Не кажется трудным определить точный регион, о котором говорит Баттелл. Лонго — это, несомненно, название места, которое обычно пишется как Лоанго на наших картах. Майомбе до сих пор лежит примерно в девятнадцати лье к северу от Лоанго вдоль побережья; а Чилонго или Килонга, Маникесок и Мотимбас до сих пор зарегистрированы географами. Мыс Негро Баттелла, однако, не может быть современным мысом Негро на 16° ю. ш., поскольку сам Лоанго находится на 4° ю. ш. С другой стороны, «большая река под названием Банна» очень хорошо соответствует «Камме» и «Фернан-Вас» современных географов, которые образуют большую дельту в этой части африканского побережья.

Теперь эта страна «Камма» расположена примерно в полутора градусах к югу от экватора, в то время как в нескольких милях к северу от линии лежит Габон, а в градусе или около того к северу от него — река Мани — обе хорошо известны современным натуралистам как местности, где были получены самые крупные из человекоподобных обезьян. Более того, в настоящее время слово Энгеко, или Н’шего, применяется туземцами этих регионов к меньшей из двух больших обезьян, которые их населяют; так что не может быть разумного сомнения в том, что Эндрю Баттелл говорил о том, что знал по собственному опыту или, по крайней мере, по непосредственным сообщениям туземцев Западной Африки. «Энгеко», однако, — это тот «другой монстр», чью природу Баттелл «забыл описать», в то время как название «Понго» — применяемое к животному, чьи характеристики и повадки так полно и тщательно описаны, — по-видимому, вышло из употребления, по крайней мере в своей первоначальной форме и значении. Действительно, есть свидетельства того, что не только во времена Баттелла, но и до самого недавнего времени оно использовалось в совершенно ином смысле, чем тот, в котором он его применяет.

Например, вторая глава работы Пёрчаса, которую я только что процитировал, содержит «Описание и историческую декларацию Золотого королевства Гвинеи и т. д. Переведено с голландского и также сравнено с латинским», где утверждается (стр. 986), что—

«Река Габон лежит примерно в пятнадцати милях к северу от Рио-де-Ангра и в восьми милях к северу от мыса Лопес-Гонсалвеш (мыс Лопес) и находится прямо под экваториальной линией, примерно в пятнадцати милях от Сент-Томаса, и является большой землей, хорошо и легко узнаваемой. В устье реки лежит песок глубиной в три или четыре сажени, на котором сильно бьет поток, вытекающий из реки в море. Эта река в устье имеет ширину не менее четырех миль; но когда вы находитесь около острова под названием Понго, она имеет ширину не более двух миль.... По обе стороны реки стоит много деревьев.... Остров под названием Понго, на котором есть чудовищно высокий холм».

Французские морские офицеры, чьи письма приложены к превосходному эссе покойного М. Исидора Жоффруа Сент-Илера о горилле [5], отмечают в подобных выражениях ширину Габона, деревья, которые окаймляют его берега до самой кромки воды, и сильное течение, которое исходит из него. Они описывают два острова в его эстуарии; один низкий, называемый Перроке; другой высокий, представляющий три конических холма, называемый Конике; и один из них, М. Франке, прямо заявляет, что ранее вождь Конике назывался Мени-Понго, означая тем самым Лорд Понго; и что Н’понги (как, в согласии с доктором Сэвиджем, он утверждает, называют себя туземцы) называют эстуарий самого Габона Н’Понго.

Так легко, имея дело с дикарями, неправильно понять их применение слов к вещам, что сначала склоняешься к подозрению, что Баттелл перепутал название этого региона, где его «большой монстр» до сих пор в изобилии, с названием самого животного. Но он настолько прав в других вопросах (включая название «меньшего монстра»), что не хочется подозревать старого путешественника в ошибке; и, с другой стороны, мы обнаружим, что путешественник на сто лет более поздней даты говорит о названии «Богго», применяемом к большой обезьяне жителями совсем другой части Африки — Сьерра-Леоне.

Fig. 2.—The Orang of Tulpius, 1641.

Но я должен оставить этот вопрос на усмотрение филологов и путешественников; и я вряд ли останавливался бы на нем так долго, если бы не любопытная роль, которую сыграло это слово «Понго» в более поздней истории человекоподобных обезьян.

Поколение, которое сменило Баттелла, увидело первую из человекоподобных обезьян, которая когда-либо была привезена в Европу, или, по крайней мере, чей визит нашел историка. В третьей книге «Медицинских наблюдений» Тульпиуса, опубликованной в 1641 году, 56-я глава или раздел посвящены тому, что он называет Satyrus indicus, «называемому индейцами орангутаном, или Человеком-из-лесов, а африканцами — Куояс Морроу». Он дает очень хороший рисунок, очевидно, с натуры, экземпляра этого животного, «nostra memoria ex Angolâ delatum», подаренного Фредерику Генриху, принцу Оранскому. Тульпиус говорит, что он был размером с трехлетнего ребенка и такой же крепкий, как шестилетний: и что его спина была покрыта черными волосами. Это явно молодой шимпанзе.

Тем временем стало известно о существовании других, азиатских, человекоподобных обезьян, но поначалу в очень мифическом виде. Так, Бонтиус (1658) дает совершенно баснословное и нелепое описание и рисунок животного, которое он называет «орангутаном»; и хотя он говорит: «vidi Ego cujus effigiem hic exhibeo», упомянутое изображение (см. Рис. 6 для копии Хоппиуса) — это не что иное, как очень волосатая женщина довольно приятного вида, с полностью человеческими пропорциями и ступнями. Рассудительный английский анатом Тайсон был прав, сказав об этом описании Бонтиуса: «Признаюсь, я не доверяю всему этому представлению».

Именно последнему упомянутому автору и его помощнику Куперу мы обязаны первым описанием человекоподобной обезьяны, которое имеет какие-либо претензии на научную точность и полноту. Трактат под названием «Орангутан, или Homo Sylvestris; или Анатомия пигмея в сравнении с анатомией обезьяны, человекообразной обезьяны и человека», опубликованный Королевским обществом в 1699 году, действительно является работой выдающегося достоинства и в некоторых отношениях послужил моделью для последующих исследователей. Этот «пигмей», говорит нам Тайсон, «был привезен из Анголы, в Африке; но сначала был взят гораздо выше по стране»; его волосы «были угольно-черного цвета и прямые», и «когда он ходил как четвероногое на всех четырех, это было неловко; не ставя ладонь руки плашмя на землю, но он ходил на своих костяшках, как я наблюдал, когда он был слаб и не имел достаточно сил, чтобы поддерживать свое тело». — «От макушки головы до пятки ноги, по прямой линии, он измерял двадцать шесть дюймов».

Figs. 3 and 4.—The “Pygmie” reduced from Tyson’s figures 1 and 2, 1699.

Эти признаки, даже без хороших рисунков Тайсона (Рис. 3 и 4), были бы достаточны, чтобы доказать, что его «пигмей» — молодой шимпанзе. Но поскольку возможность исследовать скелет самого животного, которое препарировал Тайсон, совершенно неожиданно представилась мне, я могу дать независимое свидетельство того, что это был подлинный Troglodytes niger [6], хотя и очень молодой. Хотя Тайсон полностью оценил сходство между своим пигмеем и человеком, он отнюдь не упустил из виду различия между ними и завершает свои мемуары, суммируя сначала пункты, в которых «орангутан или пигмей больше напоминал человека, чем обезьяны», под сорока семью отдельными заголовками; а затем приводя в тридцати четырех аналогичных кратких абзацах аспекты, в которых «орангутан или пигмей отличался от человека и больше напоминал обезьяний род».

После тщательного обзора литературы по предмету, существовавшей в его время, наш автор приходит к выводу, что его «пигмей» не идентичен ни орангутанам Тульпиуса и Бонтиуса, ни Куояс Морроу Даппера (или, скорее, Тульпиуса), ни Баррису д’Аркоса, ни Понго Баттелла; но что это вид обезьяны, вероятно, идентичный пигмеям древних, и, говорит Тайсон, хотя он «так сильно напоминает человека во многих своих частях, больше, чем любой из обезьяньего рода или любое другое животное в мире, которое я знаю: все же я ни в коем случае не рассматриваю его как продукт смешанного поколения — это Brute-Animal sui generis, и особый вид обезьяны».

Название «шимпанзе», под которым одна из африканских обезьян теперь так хорошо известна, по-видимому, вошло в употребление в первой половине восемнадцатого века, но единственное важное дополнение, сделанное в тот период к нашему знакомству с человекоподобными обезьянами Африки, содержится в «Новом путешествии в Гвинею» Уильяма Смита, которое датировано 1744 годом.

Описывая животных Сьерра-Леоне, стр. 51, этот автор говорит:—

«Далее я опишу странный вид животного, называемого белыми людьми в этой стране мандрилом [7], но почему он так называется, я не знаю, и никогда не слышал этого имени раньше, и те, кто их так называет, не могут сказать, если только не из-за их близкого сходства с человеческим существом, хотя они совсем не похожи на обезьяну. Их тела, когда они полностью вырастают, по окружности такие же, как у человека среднего размера — их ноги намного короче, а ступни больше; их руки и кисти пропорциональны. Голова чудовищно большая, а лицо широкое и плоское, без каких-либо волос, кроме бровей; нос очень маленький, рот широкий, а губы тонкие. Лицо, которое покрыто белой кожей, чудовищно уродливо, будучи все в морщинах, как от старости; зубы широкие и желтые; на руках нет больше волос, чем на лице, но та же белая кожа, хотя все остальное тело покрыто длинными черными волосами, как у медведя. Они никогда не ходят на четвереньках, как обезьяны; но плачут, когда их раздражают или дразнят, совсем как дети....»

Fig. 5.—Facsimile of William Smith’s figure of the “Mandrill,” 1744.

«Когда я был в Шербро, некий мистер Каммербус, о котором у меня будет повод упомянуть позже, сделал мне подарок в виде одного из этих странных животных, которые называются туземцами Богго: это был детеныш женского пола, шести месяцев от роду, но даже тогда крупнее бабуина. Я поручил его одному из рабов, который знал, как кормить и ухаживать за ним, будучи очень нежным видом животного; но всякий раз, когда я уходил с палубы, матросы начинали дразнить его — некоторые любили видеть его слезы и слышать, как он плачет; другие ненавидели его сопливый нос; один, который причинил ему боль, будучи остановлен негром, который заботился о нем, сказал рабу, что он очень любит свою соотечественницу, и спросил его, не хотел бы он ее в жены? На что раб очень охотно ответил: «Нет, это не моя жена; это белая женщина — это подходящая жена для тебя». Эта неудачная острота негра, я полагаю, ускорила его смерть, ибо на следующее утро он был найден мертвым под брашпилем».

«Мандрил» или «Богго» Уильяма Смита, как свидетельствуют его описание и рисунок, был, без сомнения, шимпанзе.

Fig. 6.—The Anthropomorpha of Linnæus.

Линней ничего не знал по собственным наблюдениям о человекоподобных обезьянах ни Африки, ни Азии, но диссертацию его ученика Хоппиуса в «Amœnitates Academicæ» (VI. «Anthropomorpha») можно рассматривать как воплощение его взглядов на этих животных.

Диссертация проиллюстрирована гравюрой, уменьшенной копией которой является прилагаемая ксилография, Рис. 6. Фигуры озаглавлены (слева направо): 1. Troglodyta Bontii; 2. Lucifer Aldrovandi; 3. Satyrus Tulpii; 4. Pygmæus Edwardi. Первая — это плохая копия вымышленного «орангутана» Бонтиуса, в существование которого, однако, Линней, по-видимому, полностью верил; ибо в стандартном издании «Systema Naturæ» он перечисляется как второй вид Homo; «H. nocturnus». Lucifer Aldrovandi — это копия фигуры из Альдрованди, «De Quadrupedibus digitatis viviparis», кн. 2, стр. 249 (1645), озаглавленной «Cercopithecus formæ raræ Barbilius vocatus et originem a china ducebat». Хоппиус придерживается мнения, что это может быть один из тех хвостатых людей, о которых Николаус Кёпинг утверждает, что они съели экипаж лодки, «gubernator navis» и всех остальных! В «Systema Naturæ» Линней называет его в примечании Homo caudatus и, по-видимому, склонен рассматривать его как третий вид человека. Согласно Темминку, Satyrus Tulpii — это копия фигуры шимпанзе, опубликованной Скотеном в 1738 году, которую я не видел. Это Satyrus indicus из «Systema Naturæ», и Линней рассматривает его как, возможно, отдельный вид от Satyrus sylvestris. Последний, названный Pygmæus Edwardi, скопирован с фигуры молодого «Человека из лесов», или настоящего орангутана, приведенной в «Gleanings of Natural History» Эдвардса (1758).

Бюффону повезло больше, чем его великому сопернику. Он не только получил редкую возможность изучить молодого шимпанзе в живом состоянии, но и стал обладателем взрослой азиатской человекообразной обезьяны — первого и последнего взрослого экземпляра любого из этих животных, привезенного в Европу за многие годы. При ценном содействии Добантона Бюффон дал превосходное описание этого существа, которое из-за его необычных пропорций он назвал длиннорукой обезьяной, или гиббоном. Это современный Hylobates lar.

Таким образом, когда в 1766 году Бюффон писал четырнадцатый том своего великого труда, он был лично знаком с детенышем одного вида африканских человекообразных обезьян и со взрослым экземпляром азиатского вида, в то время как орангутан и мандрил Смита были известны ему лишь по слухам. Более того, аббат Прево перевел значительную часть «Паломников» Пёрчаса на французский язык в своей «Всеобщей истории путешествий» (1748), и там Бюффон нашел версию рассказа Эндрю Баттелла о понго и энгеко. Все эти данные Бюффон пытается привести к гармонии в своей главе под названием «Орангутаны, или Понго и Жоко». К этому заголовку добавлено следующее примечание:

«Орангутан — название этого животного в Ост-Индии; Понго — название этого животного в Ловандо, провинция Конго.

Жоко, Энжоко — название этого животного в Конго, которое мы приняли. En — это артикль, который мы отбросили».

Так «энгеко» Эндрю Баттелла превратился в «жоко» и в таком виде распространился по всему миру благодаря широкой популярности трудов Бюффона. Однако аббат Прево и Бюффон вместе взятые исказили трезвый рассказ Баттелла гораздо сильнее, чем просто «отбросив артикль». Так, утверждение Баттелла о том, что понго «не умеют говорить и не обладают разумом большим, чем зверь», Бюффон передает как «qu’il ne peut parler quoiqu’il ait plus d’entendement que les autres animaux» (что он не может говорить, хотя и обладает большим разумом, чем другие животные); а утверждение Пёрчаса: «Он рассказал мне при встрече, что один из этих понго забрал у него мальчика-негра, который прожил с ними месяц», — во французской версии звучит так: «un pongo lui enleva un petit negre qui passa un an entier dans la societé de ces animaux» (один понго забрал у него маленького негра, который провел целый год в обществе этих животных).

Процитировав рассказ о великом понго, Бюффон справедливо замечает, что все «жоко» и «оранги», привезенные до сих пор в Европу, были молодыми; и он предполагает, что во взрослом состоянии они могли быть такими же большими, как понго или «великий оранг»; поэтому он предварительно рассматривал жоко, орангов и понго как один вид. И, возможно, это было все, что позволяло утверждать состояние знаний того времени. Но как получилось, что Бюффон не заметил сходства «мандрила» Смита со своим собственным «жоко» и спутал первого с совершенно другим существом — сицелицым павианом, понять не так просто.

Двадцать лет спустя Бюффон изменил свое мнение и выразил убеждение, что оранги составляют род с двумя видами — крупным, понго Баттелла, и мелким, жоко: что мелкий (жоко) — это восточно-индийский оранг; а молодые животные из Африки, наблюдавшиеся им самим и Тульпиусом, — просто молодые понго.

Тем временем голландский натуралист Восмаер в 1778 году дал очень хорошее описание и изображение молодого оранга, привезенного живым в Голландию, а его соотечественник, знаменитый анатом Питер Кампер, опубликовал (1779) эссе об орангутане, имеющее такую же ценность, как и работа Тайсона о шимпанзе. Он препарировал нескольких самок и самца, всех которых, судя по состоянию их скелета и зубной системы, он справедливо считает молодыми. Однако, судя по аналогии с человеком, он заключает, что во взрослом состоянии они не могли превышать четырех футов в высоту. Более того, он очень четко высказывается о видовой обособленности настоящего восточно-индийского оранга.

«Оранг, — говорит он, — отличается не только от пигмея Тайсона и от оранга Тульпиуса своим особым цветом и длинными пальцами ног, но и всей своей внешней формой. Его руки, кисти и стопы длиннее, в то время как большие пальцы рук, напротив, гораздо короче, а большие пальцы ног гораздо меньше в пропорции». И далее: «Настоящий оранг, то есть азиатский, с Борнео, следовательно, не является Pithecus, или бесхвостой обезьяной, которую описывали греки и особенно Гален. Это ни понго, ни жоко, ни оранг Тульпиуса, ни пигмей Тайсона — это животное особого вида, что я докажу самым ясным образом с помощью органов голоса и скелета в следующих главах» (l. c. p. 64).

Несколько лет спустя М. Радермахер, занимавший высокий пост в правительстве голландских владений в Индии и бывший активным членом Батавского общества искусств и наук, опубликовал во второй части «Трудов» этого общества описание острова Борнео, написанное между 1779 и 1781 годами, которое, среди прочего интересного материала, содержит некоторые заметки об оранге. Мелкий вид орангутана, а именно тот, что описан Восмаером и Эдвардсом, по его словам, встречается только на Борнео, главным образом в окрестностях Банджермассинга, Мампаувы и Ландака. Таких он видел около пятидесяти во время своего пребывания в Индии; но ни один из них не превышал 2,5 футов в длину. Более крупный вид, который часто считали химерой, продолжает Радермахер, возможно, долго оставался бы таковым, если бы не усилия резидента в Рембанге М. Пальма, который, возвращаясь из Ландака в Понтиану, застрелил одного и отправил его в Батавию в спирте для пересылки в Европу.

Письмо Пальма с описанием поимки гласит: «Сим направляю Вашему Превосходительству, вопреки всем ожиданиям (поскольку я давно предлагал туземцам более ста дукатов за орангутана четырех или пяти футов ростом), оранга, о котором я услышал сегодня около восьми часов утра. Долгое время мы делали все возможное, чтобы взять страшного зверя живым в густом лесу на полпути к Ландаку. Мы даже забыли поесть, так боялись упустить его; но необходимо было следить, чтобы он не отомстил, так как он постоянно ломал тяжелые куски дерева и зеленые ветки и швырял их в нас. Эта игра продолжалась до четырех часов дня, когда мы решили застрелить его; что мне удалось очень хорошо, и даже лучше, чем я когда-либо стрелял с лодки; ибо пуля попала прямо в бок его груди, так что он не был сильно поврежден. Мы затащили его на нос еще живым и крепко связали, а на следующее утро он умер от ран. Вся Понтиана пришла на борт посмотреть на него, когда мы прибыли». Пальм указывает его рост от головы до пят как 49 дюймов.

Очень умный немецкий офицер, барон фон Вурмб, занимавший в то время пост на голландской службе в Ост-Индии и бывший секретарем Батавского общества, изучал это животное, и его тщательное описание под названием «Beschrijving van der Groote Borneosche Orang-outang of de Oost-Indische Pongo» содержится в том же томе «Трудов» Батавского общества. После того как фон Вурмб составил свое описание, он сообщает в письме от 18 февраля 1781 года, что экземпляр был отправлен в Европу в бренди, чтобы быть помещенным в коллекцию принца Оранского; «к сожалению, — продолжает он, — мы слышали, что корабль потерпел крушение». Фон Вурмб умер в течение 1781 года, и письмо, в котором встречается этот отрывок, было последним, что он написал; но в его посмертных бумагах, опубликованных в четвертой части «Трудов» Батавского общества, есть краткое описание с измерениями самки понго ростом четыре фута.

Fig. 7.—The Pongo Skull, sent by Radermacher to Camper, after Camper’s original sketches, as reproduced by Lucæ.

Достиг ли хоть один из этих оригинальных экземпляров, на которых основаны описания фон Вурмба, Европы? Обычно полагают, что достигли; но я сомневаюсь в этом факте. Ибо к мемуару «De l’Ourang-outang» в собрании сочинений Кампера, том I, стр. 64–66, приложено примечание самого Кампера, ссылающееся на бумаги фон Вурмба и продолжающееся так: «До сих пор этот вид обезьян никогда не был известен в Европе. Радермахер имел любезность прислать мне череп одного из этих животных, которое измерялось пятьдесят три дюйма, или четыре фута пять дюймов, в высоту. Я отправил несколько его эскизов М. Земмерингу в Майнц, которые, однако, лучше приспособлены для того, чтобы дать представление о форме, чем о реальном размере частей».

Эти эскизы были воспроизведены Фишером и Люка и датированы 1783 годом, причем Земмеринг получил их в 1784 году. Если бы хоть один из экземпляров фон Вурмба достиг Голландии, они вряд ли были бы неизвестны в это время Камперу, который, однако, продолжает: «По-видимому, с тех пор было поймано еще несколько этих чудовищ, ибо целый скелет, очень плохо собранный, который был отправлен в Музей принца Оранского и который я видел только 27 июня 1784 года, был более четырех футов высотой. Я снова осмотрел этот скелет 19 декабря 1785 года, после того как он был превосходно приведен в порядок изобретательным Онимусом».

Очевидно, таким образом, что этот скелет, который, несомненно, является тем, что всегда носило имя понго Вурмба, не принадлежит животному, описанному им, хотя, несомненно, сходен во всех существенных пунктах.

Кампер продолжает отмечать некоторые из наиболее важных особенностей этого скелета; обещает описать его подробно позже; и явно сомневается в отношении этого великого «понго» к своему «маленькому орангу».

Обещанные дальнейшие исследования так и не были проведены; и так случилось, что понго фон Вурмба занял свое место рядом с шимпанзе, гиббоном и орангом в качестве четвертого и колоссального вида человекообразной обезьяны. И действительно, ничто не могло выглядеть менее похожим на известных тогда шимпанзе или орангов, чем понго; ибо все наблюдавшиеся экземпляры шимпанзе и орангов были небольшого роста, удивительно человекоподобными по виду, кроткими и послушными; в то время как понго Вурмба был чудовищем почти вдвое больше их, огромной силы и свирепости, с очень грубым выражением; его большая выступающая морда, вооруженная сильными зубами, была дополнительно обезображена разрастанием щек в мясистые доли.

В конце концов, в соответствии с обычными мародерскими привычками революционных армий, скелет «понго» был вывезен из Голландии во Францию, и в 1798 году Жоффруа Сент-Илер и Кювье опубликовали заметки о нем, специально предназначенные для демонстрации его полной отличимости от оранга и родства с павианами.

Даже в «Tableau Elementaire» Кювье и в первом издании его великого труда «Regne Animal» «понго» классифицируется как вид павиана. Однако уже в 1818 году Кювье, по-видимому, нашел основания изменить это мнение и принять точку зрения, предложенную несколькими годами ранее Блуменбахом, а вслед за ним Тилезиусом, что борнейский понго — это просто взрослый оранг. В 1824 году Рудольфи по состоянию зубной системы более полно и полно, чем его предшественники, доказал, что оранги, описанные до того времени, были молодыми животными и что череп и зубы взрослой особи, вероятно, будут такими же, как у понго Вурмба. Во втором издании «Regne Animal» (1829) Кювье делает вывод, исходя из «пропорций всех частей» и «расположения отверстий и швов головы», что понго — это взрослая особь орангутана, «по крайней мере, очень близкого вида», и этот вывод был окончательно поставлен вне всяких сомнений мемуаром профессора Оуэна, опубликованным в «Zoological Transactions» за 1835 год, и Темминком в его «Monographies de Mammalogie». Мемуар Темминка примечателен полнотой доказательств, которые он предоставляет относительно модификации, которую форма оранга претерпевает в зависимости от возраста и пола. Тидеманн первым опубликовал описание мозга молодого оранга, в то время как Сандифорт, Мюллер и Шлегель описали мышцы и внутренности взрослой особи и дали самую раннюю подробную и достоверную историю повадок великой индийской обезьяны в естественном состоянии; а поскольку более поздние наблюдатели внесли важные дополнения, мы в данный момент лучше знакомы со взрослой особью орангутана, чем с любой из других крупных человекообразных обезьян.

Это, безусловно, понго Вурмба; и столь же безусловно, это не понго Баттелла, учитывая, что орангутан полностью ограничен великими азиатскими островами Борнео и Суматра.

И в то время как прогресс открытий таким образом прояснил историю оранга, также стало установлено, что единственными другими человекообразными обезьянами в восточном мире были различные виды гиббонов — обезьяны меньшего роста, а потому привлекающие меньше внимания, чем оранги, хотя они распространены на гораздо более широкой территории и, следовательно, более доступны для наблюдения.

Хотя географическая область, населенная «понго» и «энгеко» Баттелла, находится гораздо ближе к Европе, чем та, где обитают оранг и гиббон, наше знакомство с африканскими обезьянами развивалось медленнее; действительно, лишь в последние несколько лет правдивая история старого английского искателя приключений стала полностью понятной. Только в 1835 году стал известен скелет взрослого шимпанзе благодаря публикации вышеупомянутого превосходного мемуара профессора Оуэна «Об остеологии шимпанзе и оранга» в «Zoological Transactions» — мемуара, который благодаря точности своих описаний, тщательности сравнений и превосходству своих рисунков ознаменовал эпоху в истории наших знаний о костном каркасе не только шимпанзе, но и всех антропоидных обезьян.