«Макиавелли. Том I»

Их план.

Написанные одновременно с «Государем», хотя и завершенные позже, «Рассуждения» содержат почти все мысли и намерения более известной книги, но с несколько иным применением. «Государь» прослеживает путь амбициозного человека, «Рассуждения» — путь амбициозного народа» — это меткая, хотя и неполная критика. Макиавелли был не первым итальянцем, который думал и писал о проблемах своего времени. Но он был первым, кто обсуждал серьезные вопросы на современном языке. Он был первым современным политическим писателем, который писал о людях, а не о человеке, ибо сам Государь — это коллективная индивидуальность.

«Это должно рассматриваться как общее правило», — постоянно твердит Макиавелли, в то время как Гвиччардини не находит ценности в общем правиле, а только в «долгом опыте и достойном благоразумии». Один рассуждал о политике, другой — о политике. Гвиччардини рассматривал конкретно, какими методами контролировать и организовывать существующее Правительство. Макиавелли стремился создать науку, которая показала бы, как основывать, поддерживать и предотвращать упадок государств в общем понимании. Даже Кавур считал первого более практическим руководством в делах. Но Макиавелли был теоретиком человечества в политике, а не только наблюдателем. Он различал два порядка исследования. И во время итальянского Возрождения такое различение было крайне необходимо. С разрушенной теологией, языческим Папой, среди краха законов и путаницы социального порядка, il suo particolare и virtù, индивидуальность и способность (энергия, политический гений, доблесть, жизненная сила: virtù невозможно перевести, и это единственное, что не означает добродетель), были доминирующими и неумолимыми факторами жизни. Никколо Макиавелли, в отличие от Монтескье, соглашался с Мартином Лютером в том, что человек плох. И для виттенбергца, и для флорентийца, каждый по-своему, было делом основать школу и владеть бичом. В обнаженной и бесстыдной откровенности того времени Гвиччардини мог сказать, что ненавидит папство и все его дела. «При всем том, — добавляет он, — должности, которыми я пользовался, заставили меня ради моих личных целей привязаться к папскому величию. Если бы не это соображение, я бы любил Мартина Лютера как самого себя». В «Рассуждениях» Макиавелли горько обвиняет Церковь в том, что она «лишила итальянцев религии и свободы». Он полностью осуждает Савонаролу, однако он мог любить Данте и учиться у него, и мог бы почти сказать вместе с Пимом: «Величайшая свобода Королевства — это Религия. Тем самым мы освобождаемся от духовных зол, и никакие налоги не так тягостны, как те, что налагаются на душу».

Религия.

Флорентиец постулирует религию как существенный элемент сильного и стабильного Государства. Возможно, вместе с Гиббоном он считал ее полезной для Магистрата. Но его наука безлична. Он не потерпит Церковь, которая вторгается в его политические владения. Хорошая догма делает плохую политику. Она не должна посягать на свободу или безопасность. И, безусловно, вместе с Данте в «Раю» он либо преобразовал бы, либо опустил бы третью Заповедь блаженства, что кроткие наследуют землю. С таким темпераментом Макиавелли должен всегда сохранять связь со здравым смыслом. Не ему, как Аристотелю, было воображать, каким должно быть идеальное Государство, а скорее исследовать, чем Государства были на самом деле и чем они могли бы стать. Он ищет прежде всего «пользу, которую можно извлечь из истории в политике»; не из ее инцидентов, а из ее общих принципов. Его любимый образец Государства можно найти там, где его нашел Данте, — в Римской республике. Память и даже суть Данте встречаются снова и снова. Но вдохновение Данте было духовным: Макиавелли — откровенно языческим, и у последнего Фортуна занимает место Бога. Данте не любил папство, но Макиавелли, указывая на то, как даже в Древнем Риме религия была политической или утилитарной, подводит к своей знаменитой атаке на Римскую церковь, которой он приписывает все позор и потери, политические, социальные, моральные, национальные, которые Италия понесла от ее рук. И теперь впервые необходимость Итальянского Единства изложена ясно, а Церковь и ее светская власть осуждены как главные препятствия. В самой религии Секретарь видел много достоинств. «Но когда речь идет об абсолютном вопросе благополучия нашей страны, тогда справедливость или несправедливость, милосердие или жестокость, похвала или позор должны быть отброшены, и мы должны искать только тот путь, который может сохранить существование и свободу государства». На протяжении всех «Рассуждений» Макиавелли в более свободной и обширной форме предлагает, обсуждает или подтверждает идеи «Государя». Там присутствует то же отсутствие суждения о моральной ценности индивидуального поведения; то же острое решение его практического эффекта как политического акта. Но здесь, больше, чем в «Государе», он имеет дело с действиями и поведением народа. С его страстью к личному и современному воплощению он находит в швейцарцах своего времени римлян Республиканского Рима и подробно повторяет это сравнение. Феодализм, наемники, политические ассоциации, воплощенные в Искусствах и Гильдиях, Светская власть Церкви — все это отброшено, и вместо них он провозглашает новое и дерзкое евангелие, что для органического единства подданные должны рассматриваться как равные, а не как низшие. «Доверяйте народу» — это максима, которую он повторяет и подкрепляет снова и снова. И он не уклоняется, а скорее настаивает на следствии: «Вооружите народ». Действительно, не было бы дерзким парадоксом заявить об идеале Макиавелли, хотя он номинально предпочитал Республику, как об Ограниченной Монархии, правящей Нацией в Оружии. Несомненно, он стремился, как это было вполне естественно в его время, построить Государство извне, а не направлять и поощрять его эволюцию изнутри. Ему казалось, что в таком океане коррупции Сила была лекарством, а Обман — не неряшливой служанкой. «Vice n'est-ce pas», — пишет Монтень о таких насильственных актах Правительства, — «car il a quitté sa raison à une plus universelle et puissante raison». Даже так Государь и народ могли быть оправданы только результатами. Но общественная жизнь имеет большую ценность, чем частная, и иногда один человек должен быть распят ради тысячи. Несмотря на все предрассудки и притворство, такое правило и практика существовали от Ассамблей Афин до Парламентов двадцатого века. Но Макиавелли первым откровенно передал это нежелающей совести и умам людей, и именно он был избран козлом отпущения, чтобы нести грехи народа. Его искренность заставляет его противоречить своему собственному предписанию сохранить имя и отнять вещь. В этом, как и в тысяче других случаев, он не был слишком глубоко скрыт; он был слишком прост. «Макиавелли, — говорит тот, кто изучал флорентийца, как мало кто другой, — Макиавелли hat gesündigt, aber noch mehr ist gegen ihn gesündigt worden». Свобода — это хорошо, но Единство — ее единственное верное основание. Именно к Единству Правительства и Народа ведут мысли как «Государя», так и «Рассуждений», хотя инциденты представлены так обнаженно, что шокируют робких и раздражают похотливых, пуритан и злых мыслителей. Народ должен подчиняться Государству и сражаться и умирать за его спасение, а для Государя ненависть подданных никогда не бывает хороша, но их любовь, и лучший способ ее получить — «не мешать подданному в спокойном пользовании его имуществом». Даже такой мягкий и нежный дух, как поэт Грей, не может не прокомментировать: «Я радуюсь, когда вижу, что Макиавелли защищают или иллюстрируют, который мне кажется одним из мудрейших людей, которых когда-либо произвела любая нация в любую эпоху».

Искусство войны.

На протяжении как «Государя», так и «Рассуждений» постоянно встречаются аллюзии на военные дела, а часто и долгие дискуссии о них. Армия глубоко интересовала Макиавелли как основное условие национального существования и стабильности, а также, когда он размышлял о контрасте между древним Римом и Флоренцией, в которой он жил, как предмет, увлекательный сам по себе. Его «Искусство войны» было, вероятно, опубликовано в 1520 году. До этой даты флорентийский секретарь имел некоторое личное соприкосновение как с теорией, так и с практикой войны. Как ответственный чиновник в лагере под Пизой он видел как осадные работы, так и сражения. Потеряв веру в наемные войска, он предпринял огромные попытки сформировать Национальное ополчение и был назначен канцлером Nove della Milizia. В Швейцарии и Тироле он изучал армейские вопросы. Он планировал вместе с Пьетро Наварро оборону Флоренции и Прато против Карла V. В Вероне и Мантуе в 1509 году он внимательно изучал знаменитую осаду Падуи. От рождения до смерти война и битвы бушевали вокруг него, и он имел личное знание о великих капитанах Эпохи. Более того, он видел в Италии войска каждой страны, каждого качества, на каждой стадии дисциплины, в каждом способе формирования. Его любовь к древнему Риму привела его естественным образом к изучению Ливия и Вегеция, и из них в отношении формирований, относительной ценности пехоты и кавалерии и других тактических моментов он извлек или вывел много выводов, которые остаются верными и сегодня. Действительно, немецкий штабной офицер писал, что, читая флорентийца, думаешь, что слушаешь современного теоретика войны. Но для теоретика тех дней на пути стоял лев. Искусство войны не было исключением из быстрой и полной трансформации, которую претерпевали все земные и духовные вещи. Порох, давно изобретенный, применялся. Доспехи, которые с самого начала спасали и человека, и лошадь, теперь потеряли половину своей ценности. Стены крепостей, неприступные в течение тысячи лет, стали как трутовые валы. Конный воин с удивлением обнаружил, что не может сравниться с легкобронированным, но проворным пехотинцем. Швейцарцы, как было видно, легко держались против рыцарства Австрии и Бургундии. Вольные роты теряли в ценности и престиже то, что добавляли в свою коррупцию и предательство. Все эти вещи стали ясны Макиавелли. Но его почти фатальным несчастьем было то, что он наблюдал и писал в середине момента перехода. Он не верил в огнестрельное оружие, и что касается портативного огнестрельного оружия тех дней, он был прав. После артиллерийских работ при Равенне, Новаре и Мариньяно утверждают, что он должен был знать лучше. Но он не присутствовал ни в каких великих битвах, а пика, копье и меч были стабильным оружием четырех тысяч лет. Они были действительно слишком просты, чтобы быть значительно измененными, и будущее механизмов и взрывчатых веществ ни один не вдохновленный пророк не мог предвидеть. И действительно, вооружение и формирование людей не были главным намерением мысли Макиавелли. Его внимание к деталям, особенно в фортификациях, которые он специально изучал, в лагерях, в планах, в расчетах, огромно. Ничто не является настолько тривиальным, чтобы быть оставленным неточным.

Новая модель.

Но он сосредоточил свое наблюдение и воображение на происхождении, характере и дисциплине действующей армии. Он рисует ужас, расточительство и неудачу наемной системы и указывает на фатальную ошибку в Италии — отделение гражданской жизни от военной, превращение последней в профессию. Таким образом, солдат становится зверем, а гражданин — трусом. Все это должно быть изменено. Основная идея этого поразительного Секретаря — сформировать Национальную Армию, пополняемую призывом и вдохновленную духом Новой модели Кромвеля. Все трудоспособные мужчины в возрасте от семнадцати до сорока лет должны проходить обучение в назначенные дни и находиться в постоянной готовности. Раз или два в год каждый батальон должен быть мобилизован и маневрировать, как в военное время. Дисциплина должна быть постоянной и суровой. Люди должны быть не только крепкими и хорошо обученными, но, прежде всего, добродетельными, скромными и готовыми к любой жертве ради общественного блага. Настолько они должны быть пропитаны долгом и высокой преданностью своей стране, что, хотя они могут справедливо обмануть врага, вознаградить вражеских дезертиров и использовать шпионов, все же «яблоня, нагруженная плодами, могла бы стоять нетронутой посреди их лагеря». Пехота должна значительно превосходить кавалерию, «поскольку именно пехотой выигрываются сражения». Секретность, мобильность и знание местности должны быть объектами особой заботы, и позиции должны быть выбраны так, чтобы наступление было безопаснее отступления. На войне эта армия должна возглавляться одним единственным лидером, а когда мир снова воссияет, они должны вернуться довольными к своим благодарным соотечественникам и своим привычным способам жизни. Замысел и основание такой схемы, в такое время, таким человеком действительно поразительны. Он порвал с прошлым и со всеми современными организациями. Он предсказал будущее военной Европы, хотя его собственная Италия последней добилась своего искупления благодаря его планам. «Взято в целом, — говорит немецкий военный писатель, — мы можем признать Макиавелли в его вдохновенном знании принципов универсальной военной дисциплины как истинного пророка и как одного из самых весомых мыслителей в области военного строительства и конституции. Он проник в сущность военной техники с точностью, совершенно чуждой его периоду, и это, так сказать, новое психологическое доказательство связи между искусством войны и искусством государственного управления, что основатель Современной Политики является также первым из современных Военных Классиков».

Но горе флорентийскому секретарю с его мыслями, рожденными на столетия раньше своего времени. Как в «Государе», так и в «Искусстве войны» он завершает страстным призывом, полным великой скорби и малейшего луча надежды. Где я надеюсь найти вещи, о которых я рассказал? Что такое Италия сегодня? Что такое итальянцы? Ослабленные, бессильные, подлые. Поэтому: «Я сетую на природу, которая либо не должна была сделать меня знатоком этого, либо должна была дать мне силу, чтобы я мог это исполнить: Ибо теперь, будучи старым, я не могу надеяться иметь какой-либо случай, чтобы быть способным так сделать: В соображении чего я был щедр с вами, которые, будучи серьезными молодыми людьми, можете (когда сказанное мной понравится вам) в должное время, в пользу ваших Государей, помочь им и посоветовать им. В чем я хотел бы, чтобы вы не были напуганы или недоверчивы, потому что эта Провинция кажется полностью отданной тому, чтобы поднять снова вещи мертвые, как видно по совершенству, к которому сейчас приведены Поэзия, живопись и письмо: Хотя, насколько ожидается от меня, будучи в годах, я не доверяю. Где, конечно, если бы Фортуна доселе даровала мне столько состояния, сколько достаточно для подобного предприятия, я бы не сомневался, но в кратчайшее время показал бы миру, сколько древние порядки помогают: и без сомнения, либо я бы увеличил это славой, либо потерял бы без стыда».

«История Флоренции».

В 1520 году Макиавелли был стареющим и разочарованным человеком. Он не был популярен ни у одной партии, но Медичи были готовы использовать его в мелких делах, если только чтобы обеспечить его приверженность. Джулио де Медичи поручил ему написать историю Флоренции с ежегодным пособием в 100 флоринов. В 1525 году он завершил свою задачу и посвятил книгу ее инициатору, Папе Клименту VII.

В «Истории», как и во многих других своих работах, Макиавелли обогащает науку о человечестве новым отделом. «Он был первым, кто созерцал жизнь нации в ее непрерывности, прослеживал действие политических сил через последовательные поколения, противопоставлял действие индивидов эволюции причин, над которыми они имели лишь малый контроль, и выделял выдающиеся черты национальной биографии путем подавления сравнительно неважных деталей». Он не нашел примеров для подражания, ибо Виллани, при всех его достоинствах, был иного порядка. Дневников и летописцев было в изобилии, а также трудов ученых людей во главе с Аретино, написанных на латыни и в основном риторических. Великий труд Гвиччардини был опубликован лишь спустя годы после смерти Секретаря. Макиавелли порвал с Хроникой или любой другой существующей формой. Он сознательно применил философию к последовательности фактов. Он организовал гражданскую и политическую историю. Первоначально он намеревался начать свою работу с 1234 года, года возвращения Козимо Старшего из изгнания и консолидации власти Медичи, на том основании, что более ранние периоды были охвачены Аретино и Браччолини. Но он быстро осознал, что они рассказывали только о внешних войнах и делах, в то время как сердце истории Флоренции оставалось нераскрытым. Работу нужно было сделать снова совсем иным образом, и именно так он ее сделал. На протяжении всего текста он поддерживает и настойчиво внушает свое неизменное объяснение страданий Италии: необходимость единства и зло папства, которое его предотвращает. В этой книге, посвященной Папе, он ничего не убавляет из своей ненависти к Святому Престолу. Он все еще ищет одного сильного человека в шумной стране с почти абсолютной властью, чтобы наказывать, разрушать и перестраивать на прочном фундаменте, ибо для его ясных глаз именно события рождаются от человека, а не человек от событий. Он первым заметил, что гибеллины были не только Имперской партией, но партией аристократов и влиятельных людей, тогда как гвельфы были партией не только Церкви, но и народа, и он прослеживает медленную, но растущую борьбу к триумфу демократии в Ordinamenti di Giustizia (1293). Но триумф не был окончательным. Флорентийцы были «неспособны сохранить свободу и не могли терпеть рабство». Так что борьба, изгнания, кровопролитие, жестокость, несправедливость начались снова. Дворяне были по происхождению германцами, указывает он, народ — латинянами; так что расовая горечь придавала акцент их ненависти. Но все же, добавляет он беспристрастно, когда раздавленное дворянство было вынуждено сменить свои имена и больше не смело быть услышанным, «Флоренция была лишена не только оружия, но и всякого великодушия». Невозможно проследить «Историю» в деталях. Вторая, седьмая и восьмая книги, пожалуй, самые мощные и драматичные. Внешние дела и менее важные события затронуты легко. Но ни одна история в мире не была рассказана с большей интенсивностью, чем истории заговоров в седьмой и восьмой книгах, и ни одна не дала более интимного и точного восприятия способов мышления и чувствования того времени. «История» заканчивается смертью Лоренцо де Медичи в 1492 году. Достаточно было сказано о широте ее охвата и оригинальности метода. Дух ясного пылающего патриотизма, неумирающей надежды, которая не отчаивается в самый темный день, пламенный призыв к Италии ради ее собственного великого блага очнуться и жить — все это встречается преимущественно в «Истории», как и везде, где Макиавелли говорит от глубины своего сердца. О стиле иностранец не может судить. Но те, кто являются настоящими судьями, утверждают, что по простоте и ясности, силе и мощи, мягкости, возвышенности и красноречию стиль Макиавелли «божественен» и остается, как стиль Данте среди поэтов, неоспоримым и непревзойденным среди всех писателей итальянской прозы.

Другие работы.

Хотя Макиавелли всегда должен оставаться политическим мыслителем, историком и военным теоретиком, было бы недостаточное представление о его умственной деятельности, если бы не было краткого упоминания о его других литературных произведениях. С его страстью к воплощению своих теорий в одной личности он написал «Жизнь Каструччо Кастракани», политико-военный роман. Его герой был солдатом удачи, родившимся в Лукке в 1281 году, и, играя свободно, Макиавелли сплетает жизнь приключений и романтики, в которой его постоянные идеи войны и политики проходят через почти воображаемый гобелен. Он, кажется, намеревался проиллюстрировать и популяризировать свои идеалы и достичь через историю многих, до кого его рассуждения не могли дойти. В стихах Макиавелли был беглым, едким и прозаичным. Незаконченный «Золотой осел» просто состоит из параграфов «Рассуждений», сплетенных в рифмы. И другие немногим лучше. Бесчисленные памфлеты, эссе и описания могут быть изучены без полной потери времени очень любопытными и очень досужими людьми. Многие депеши и многочисленные частные письма рассказывают историю как его жизни, так и его ума. Но короткая, но знаменитая «Новелла о Бельфагоре, архидьяволе» превосходна по остроумию, сатире и изобретательности. Как драматург он написал, среди многих меньших усилий, одну высшую комедию, «Мандрагору», которую Маколей объявляет лучшей, чем лучшие пьесы Гольдони, и лишь менее превосходной, чем самые лучшие пьесы Мольера. Итальянские критики называют ее лучшей пьесой на итальянском языке. Сюжет не для детского чтения, но там есть слезы, смех, жалость и гнев, чтобы снабдить обильного автора, и было не без основания замечено, что «Мандрагора» — это комедия общества, трагедией которого является «Государь».

Конец.

Об итальянцах Возрождения говорили, что при такой большой несправедливости в их политике, в их интеллекте была необычайная степень справедливости. Они были так же прямы в мысли, как извилисты в действии, и не видели зла в обмане человека, которого намеревались уничтожить. На такое обвинение — если это обвинение — Макиавелли охотно признал бы себя ответственным. Он наблюдал, чтобы знать, и хотел использовать свои знания для продвижения добра. Для него средства были безразличны, при условии, что они всегда были уместны и умеренны в соответствии с необходимостью. У хирурга нет места для сантиментов: у такого оператора жалость была бы преступлением. Его дело — исследовать, зондировать, диагностировать, не вздрагивая ни перед какой язвой, не щадя ни себя, ни своего пациента. И если он не может действовать, он должен очень ясно изложить причины, которые привели к его выводам, и указать способ, которым можно спасти саму жизнь, чего бы ни стоили ампутация и агония. Это было делом Макиавелли, и он применил свой глаз, свой мозг и свой нож с неумолимой настойчивостью, которую, только потому, что она была такой верной, не называли героической. И мы знаем, что он страдал, делая это, и что его сердце болело за его пациента. Но другого пути не было. Его послужной список ясен и сияющ. Его не обвиняли ни в каком предательстве, ни в каком злом действии. Его патриотизм к Италии как к родине, мечта, не виданная никем другим, никогда не светилась ярче, чем когда Италия лежала в позоре, руинах и отчаянии. Его вера никогда не колебалась, его дух никогда не отступал. И Италию, которую он видел сквозь темные порывы бури, сломленную и тонущую, мы видим сегодня плывущей в солнечной гавани, где он хотел бы ее видеть.

ГЕНРИ КАСТ.

CONTENTS

THE ARTE OF WARRE

THE PRINCE

ИСКУССТВО ВОЙНЫ

НАПИСАННОЕ ВПЕРВЫЕ НА ИТАЛЬЯНСКОМ

НИККОЛО МАКИАВЕЛЛИ

И ИЗЛОЖЕННОЕ НА АНГЛИЙСКОМ

ПИТЕРОМ УАЙТХОРНОМ

СТУДЕНТОМ ГРЕЙС-ИНН

С ДОБАВЛЕНИЕМ ДРУГИХ ПОДОБНЫХ ВОИНСКИХ ДЕЛ И ЭКСПЕРИМЕНТОВ

КАК В ТАБЛИЦЕ

В КОНЦЕ КНИГИ

МОЖЕТ БЫТЬ ВИДНО

1560

Месяц июль.

ВЕЛИЧАЙШЕЙ,

ВЫСОКОЙ И ПРЕВОСХОДНОЙ ГОСУДАРЫНЕ,

ЕЛИЗАВЕТЕ, милостью Божьей, Королеве

Англии, Франции и Ирландии,

защитнице веры и Церкви

Англии и Ирландии, на земле

после Бога, верховной

Правительнице.

Хотя обычно каждый человек, достойнейшая и прославленная Государыня, стремится специально хвалить и превозносить то, к чему он чувствует себя естественно склонным и предрасположенным, все же, отбросив всякую предвзятость и личную привязанность, следует думать (что для защиты, поддержания и продвижения Королевства или Содружества, или для хорошего и должного соблюдения мира и отправления Правосудия в нем) нет ничего более полезного, необходимого или более почетного, чем знание службы на войне и ратных дел; ибо, учитывая амбиции мира, невозможно для любого королевства или владения долго оставаться свободным в тишине и безопасности, где защита меча не всегда наготове. Ибо подобно тому, как греки, будучи заняты пустяковыми делами, находя удовольствие в чтении Комедий и других подобных суетных вещах, полностью пренебрегая Воинскими делами, дали повод Филиппу, царю Македонии, отцу Александра Великого, угнетать и приводить их в рабство, под свою власть, точно так же, несомненно, свобода не будет сохранена, но люди будут попираемы ногами и приведены к ужаснейшей нищете и бедствию, если они, предаваясь развлечениям и удовольствиям, оставят справедливое внимание к своей собственной защите и безопасности своей страны, которая в светском правлении главным образом состоит в воинском мастерстве. И поэтому древние Капитаны и могучие Завоеватели, пока они процветали, придумывали с величайшим усердием всевозможные способы, чтобы привести своих людей к совершенному знанию всего, что относится к войне: как явно видно по воинским играм, которые в старые времена князья Греции устраивали на горе Олимп, а также по порядкам и упражнениям, которые древние Римляне использовали в различных местах, и особенно на Марсовом поле, и в своих удивительно роскошных Театрах, которые они строили главным образом для этой цели. Благодаря чему они не только сделали своих Солдат настолько опытными, что они одерживали с немногими, сражаясь против огромного множества врагов, такие чудесные победы, о которых упоминается во многих достоверных Историях, но также благодаря тем же средствам их невооруженные и простонародные люди, которые следовали за их Лагерями, получили такое понимание в делах войны, что они в день битвы, будучи оставлены без помощи, были способны без какой-либо другой помощи привести себя в хороший порядок для своей защиты против врага, который стремился бы причинить им вред, и в такие опасные времена сослужили своей стране такую хорошую службу, что очень часто с их помощью противники были обращены в бегство, а поля были выиграны самым счастливым образом. Так что древность не ценила ничего более счастливого в содружестве, чем иметь в нем много людей, искусных в военных делах: благодаря чему их Империя постоянно расширялась и самым чудесным и триумфальным образом процветала. Ибо до тех пор, пока люди за свою доблесть вознаграждались и были в почете, счастлив был тот, кто мог найти повод рискнуть, да и потратить свою жизнь, чтобы принести пользу своей стране: как по мужественным актам, которые Марк Курций, Гораций Коклес и Гай Муций совершили для безопасности Рима, а также по другим бесчисленным подобным примерам ясно видно. Но когда из-за долгого и постоянного мира они начали предаваться удовольствиям и изнеженности, мало заботясь о Воинских делах, равно как и о тех, кто был искусен в практике оных: их владения и состояния не столько до этого увеличивались и процветали, сколько затем из-за таких средств и недосмотра они внезапно пришли в упадок и полное разрушение. Ибо такова поистине природа и условие как мира, так и войны, что там, где в управлении нет равного внимания к ним обоим, одно в конечном итоге работает и вызывает забвение и полное уничтожение другого. Поэтому, поскольку необходимость науки войн так велика, а также необходимая польза ее так очевидна, что даже сама Госпожа Мир, по сути, требует оттуда свою главную защиту и сохранение, а достоинство, более того, и честь ее так велики, что, как мы видим в прозе, совершенная слава ее не может легко найти корень, кроме как в сердцах самых благородных, мужественных и мужеподобных особ, я подумал, превосходнейшие Князья, что я не мог бы ни к особому удовлетворению вашего высочества, ни к всеобщему наслаждению всех прилежных джентльменов, ни к общей пользе общественного благосостояния, применить свои труды более прибыльно в выполнении моего долга и доброй воли, чем в изложении чего-то, что могло бы способствовать приумножению и увеличению знания о ней: особенно пример вашего высочества, самого политического правления над нами, дающий ясное свидетельство удивительного благоразумного желания, которое есть в вас, чтобы ваш народ был обучен этому виду службы, как для лучшей защиты вашего высочества, их самих и их страны, так и для того, чтобы обескуражить этим и быть способными противостоять злобе врага, который иначе стремился бы, возможно, вторгнуться в это благородное королевство или царство.

Поскольку около десяти лет назад, во время войн императора против мавров и некоторых турок в Варварии, при осаде и взятии Каллибии, Монастира и Африки, я, как для своего дальнейшего обучения в этих делах, так и для того, чтобы лучше освоить итальянский язык, перевел на английский книгу под названием «Искусство войны» знаменитого и превосходного Никколо Макиавелли, которую он в свое время, будучи советником и секретарем благородного города Флоренции, написал не без великой своей славы и похвалы; и, недавно вновь просмотрев ее, — ту самую, что была мною переведена в столь непрерывных смутах и беспокойствах, — я решил про себя, опубликовав ее, преподнести своим соотечественникам, не сведущим в итальянском языке, столь же великий дар (поскольку большего я был не в силах), какой я видел до того, как французы, немцы, испанцы и другие иноземные народы с величайшей любовью преподносили своим: тем более, несомненно, что, как при частном чтении этой книги я тогда почувствовал себя в этом знании удивительно обогащенным и возросшим, так и при распространении ее среди многих, наши англичане, обнаружив порядок и устройство военных подвигов, в ней содержащихся, благодаря помощи и руководству этих ясных и кратких наставлений, могли бы стать не менее несравненными в знании войн, чем в доблести и упражнении в них: каковой мой перевод, милостивейшая Государыня, вместе с тем, что мною было собрано и сочтено нужным добавить к нему, я осмелился посвятить Вашему Высочеству: не только потому, что, поскольку все бремя и оснащение военных советов и приготовлений определяются по усмотрению правителей и государей, трактат подобного рода должен также по праву зависеть от покровительства достойнейшей и благородной Патронессы, но и потому, что сам дискурс и труд иноземного автора под паспортом и охранной грамотой Вашего Высочества благороднейшего имени могли бы, благодаря особому авторитету оного, завоевать среди подданных Вашего Величества гораздо большее доверие и уважение. И если, могущественнейшая Королева, в такого рода философии (если я могу так выразиться) серьезные и мудрые советы, ученые и остроумные наставления, или политические и благоразумные увещевания не должны считаться наименьшими и низшими драгоценностями общественного блага, то я смею дерзко утверждать, что из многих чужеземцев, которые из заморских стран доселе прибывали сюда, в это Вашего Величества королевство, нет никого, кто в сравнении мог бы быть предпочтен этому достойному флорентийцу и итальянцу, который, принеся с собой свободно, без какой-либо корысти обмена (как после некоторого знакомства и близости станет лучше видно), богатейшее, редкое и обильное сокровище, заслуживает, я верю, того, чтобы все добрые английские сердца с величайшей любовью и дружелюбием приняли, обняли и лелеяли его. Чей новый английский наряд, как бы он ни казался мне сшитым в грубой манере, более пригодным для лагеря, нежели изысканно украшенным для ковра, и в сукне грубом скорее выставленным на битву, нежели в каком-либо пышном виде приготовленным к пиру, тем не менее, я верю, будет принят Вашей милостью благосклонно, ибо я придал фразе моего грубого слога форму, соответствующую цели моего труда, которая состояла скорее в том, чтобы принести пользу желающему быть воином, нежели усладить слух утонченного ритора или привередливого любопытного схоласта: смиреннейше умоляя Ваше Высочество принять мой труд здесь как первые плоды учения бедного солдата, который в меру своих малых сил на службе Вашего милостивейшего Величества и своего отечества будет во всякое время, согласно своему священному долгу и присяге, готов предаться любому труду, работе или опасности, какие бы ни случились. Молясь тем временем Всемогущему Богу даровать Вашему Высочеству в долгое процветающее правление совершенное здоровье, желанное спокойствие и против всех Ваших врагов удачливую и радостную победу.

Ваш покорный подданный и ежедневный оратор,

ПИТЕР УАЙТХОРН.

ПРОЛОГ

НИККОЛО МАКИАВЕЛЛИ,

гражданина и секретаря Флоренции,

к его книге об Искусстве войны, адресованный

Лоренцо Филиппо Строцци, одному из

флорентийской знати.

Лоренцо, многие придерживались и придерживаются того мнения, что нет ничего, что меньше соответствовало бы друг другу или было бы столь несхожим, как гражданская жизнь и жизнь солдатская. Отчего часто можно видеть, что если кто-либо решает преуспеть в упражнении этого рода службы, то он тотчас же меняет не только одежду, но также обычаи и манеры, голос и отходит от образа всякого гражданского обихода: ибо он считает неуместным облачать в гражданское платье того, кто хочет быть готовым и проворным ко всякого рода насилию, и не может тот человек иметь гражданских обычаев и нравов, который судит, что и те обычаи — женственны, и те нравы — не соответствуют его профессии: и не кажется ему подобающим использовать гражданские жесты и обычные слова тому, кто бранью и богохульствами будет устрашать других людей: что и заставляет в наше время считать такое мнение наиболее верным. Но если бы они рассмотрели древние порядки, то не нашли бы ничего более объединенного, более соразмерного и что по необходимости должно было бы так любить одно другое, как эти: поскольку все искусства, которые установлены в государстве ради общей пользы людей, все порядки, созданные в нем для жизни со страхом перед Законом и Богом, были бы тщетны, если бы силой оружия не была подготовлена их защита, которая, будучи хорошо устроена, поддерживает и тех, кто устроен не столь хорошо. И точно так же, напротив, добрые порядки без помощи солдат не меньше и не иначе приходят в беспорядок, чем жилище роскошного и королевского дворца, хотя бы оно было украшено золотом и драгоценными камнями, когда, не будучи покрытым, не имело бы чем защититься от дождя. И если в любых других порядках городов и королевств прилагалось всяческое усердие для того, чтобы сохранить людей верными, мирными и полными страха Божьего, то на военной службе оно удваивалось: ибо в ком страна должна искать большей верности, чем в том, кто должен обещать умереть за нее? В ком должна быть большая любовь к миру, чем в том, кому только война может причинить вред? В ком должен быть больший страх Божий, чем в том, кто каждый день, вверяя себя бесконечным опасностям, имеет наибольшую нужду в Его помощи? Эта необходимость, хорошо осознанная как теми, кто давал законы империям, так и теми, кто был назначен на упражнение службы, сделала так, что жизнь солдатская была восхваляема другими людьми и со всем усердием была ими усвоена и имитирована. Но порядки военной службы, будучи совершенно испорченными и далеко отступившими от древних нравов, породили эти зловещие мнения, которые заставляют людей ненавидеть военную службу и избегать общения с теми, кто ею занимается. Хотя я, судя по тому, что видел и читал, полагаю, что это не есть вещь невозможная — вернуть ее к древним нравам и придать ей некий облик былой доблести, — я решил, чтобы не проводить это мое праздное время без дела, написать то, что я понимаю, к удовлетворению тех, кто является любителем науки войны древних деяний. И хотя это дерзкое дело — рассуждать о том же предмете, в котором я иначе не имел профессии, тем не менее я верю, что нет ошибки в том, чтобы занять словами ту степень, которую многие с большей самонадеянностью заняли своими делами: поскольку ошибки, которые я могу допустить при написании, могут быть исправлены без вреда для кого-либо, но те, которые совершаются ими в делах, не могут быть познаны без гибели империй. Поэтому, Лоренцо, вы должны рассмотреть качество этого моего труда и своим суждением дать ему то порицание или ту похвалу, которых, как вам покажется, он заслужил. Который я посылаю вам как для того, чтобы показать себя благодарным, хотя мои способности не достигают тех благ, которые я получил от вас, так и потому, что, будучи обычаем почитать подобными трудами тех, кто сияет знатностью, богатством, мудростью и щедростью, я знаю, что вы по богатству и знатности не имеете многих равных, по мудрости — немногих, а по щедрости — никого.

ИСКУССТВО ВОЙНЫ

ТАБЛИЦА НЕКОТОРЫХ ГЛАВНЫХ ВЕЩЕЙ, СОДЕРЖАЩИХСЯ В ЭТОМ ТРУДЕ МАКИАВЕЛЛИ

В ПЕРВОЙ КНИГЕ

Почему добропорядочный человек не должен заниматься военным делом как своим ремеслом

Военные упражнения должны использоваться частным образом в мирное время для тренировки, а в военное время — по необходимости и ради славы

Сила армии — это пехота

Римляне обновляли свои легионы и имели людей в расцвете сил

Следует ли содержать наемных воинов

Что требуется для подготовки армии

Из какой страны следует выбирать солдат

Солдаты должны выбираться по приказу Государя из таких людей, которые являются его собственными подданными

Разница в возрасте, которую следует учитывать при выборе солдат для восстановления старой силы и для создания новой

Оружие или сила, подготовленная из естественных подданных государства, приносит пользу, а не вред

Какая причина помешала венецианцам не создать мировую монархию

Как армия может быть подготовлена в стране, где не было военных упражнений

Обычай, который использовали римляне при выборе своих солдат

Большее число людей — лучше

Является ли множество вооруженных людей причиной путаницы и беспорядка

Как запретить капитанам создавать раздоры

ВО ВТОРОЙ КНИГЕ

Какое вооружение использовала древность

Причина смелости немцев

Какой способ вооружения людей лучше: немецкий или римский

Различные примеры недавних дней

Пример Тиграна

Кого следует ценить больше: пехотинцев или всадников

Причина, почему римляне были побеждены парфянами

Какой порядок или какая доблесть делает так, что пехотинцы побеждают всадников

Как древние упражняли своих людей, чтобы научить их обращаться с оружием

Что древние считали самым счастливым в государстве

Способ поддержания порядка

Что такое легион, греками называемый фалангой, а французами — катервой

Разделение легиона и различные названия порядков

Порядок боевого построения и способ назначения битв

Как построить 450 человек для выполнения отдельного маневра

Вид битвы, которую швейцарцы строят в форме креста

Какие обозы должны иметь капитаны и количество обозов, необходимое для каждого отряда людей

Различные эффекты, вызванные различными звуками

Откуда происходит польза и беспорядок в армиях, которые существуют сегодня

Способ вооружения людей

Количество обозов, которые должны иметь тяжеловооруженные всадники и легкая кавалерия

В ТРЕТЬЕЙ КНИГЕ

Величайший беспорядок, который используется сегодня при построении армии

Как римляне делили свою армию на гастатов, принципов и триариев

Способ, который римляне использовали, чтобы перестроиться при поражении

Обычай греков

Основная битва швейцарцев

Сколько легионов римских граждан было в обычной армии

Способ, как разбить поле для сражения

Каким количеством сражающихся людей должна быть армия

Описание битвы, которая идет

Пример Вентидия, сражающегося против парфян

Пример Эпаминонда

Как артиллерия бесполезна

Как основная битва швейцарцев не может занять больше четырех пик

Как битвы, когда их становится восемь или десять, могут быть приняты в том же самом пространстве, которое приняло пять

Оружие, которое должно иметь знамя всей армии

Различные примеры древности

В ЧЕТВЕРТОЙ КНИГЕ

Должен ли фронт армии быть широким

Сколько вещей следует учитывать при построении армии

Пример Сципиона

В каком месте капитан может построить свою армию с гарантией не быть полностью разгромленным

Ганнибал и Сципион восхваляются за построение своих армий

Колесницы, используемые азиатами

Различные примеры древности

Благоразумие, которое капитан должен использовать при случайностях, происходящих в бою

Что должен делать капитан, который является победителем или побежденным

Капитан не должен давать битву, кроме как с преимуществом, если только он не принужден

Как избежать полевого сражения

Предостережения, которые должен иметь капитан

Речи к солдатам очень помогают сделать их мужественными и смелыми

Следует ли говорить всей армии или только ее начальникам

В ПЯТОЙ КНИГЕ

Способ, как вести армию через подозрительные места или для встречи с врагом

Пример Ганнибала

Следует ли отдавать приказы голосом или трубой

Причины, почему войны, ведущиеся сегодня, разоряют победителей так же, как и побежденных

Не следует верить вещам, которые не имеют ничего общего с разумом

Армия не должна знать, что капитан намерен делать

Различные примеры

В ШЕСТОЙ КНИГЕ

Способ, как разбить армию лагерем

Какой ширины должны быть пространства и пути внутри лагеря

Какой способ следует использовать, когда необходимо разбить лагерь рядом с врагом

Как должны быть назначены дозор и стража в лагере и какое наказание должны нести те, кто не выполняет свой долг

Как римляне запрещали женщинам находиться в своих армиях и использовать праздные игры

Как разбивать лагерь в соответствии с числом людей и какое число людей может быть достаточным против любого врага

Как сделать так, чтобы быть уверенным в верности тех, кто вызывает подозрение

Что должен делать капитан, будучи осажденным своими врагами

Пример Кориолана и других

Для капитана необходимо прежде всего держать своих солдат наказанными и оплаченными

Об авгуриях

Превосходнейшие предостережения и политики

Причина поражения французов при Гарильяно

В СЕДЬМОЙ КНИГЕ

Города сильны либо по природе, либо по искусству

Способ фортификации

Бастионы не должны строиться вне города на расстоянии от него

Пример Генуи

О графине Катерине

Вид опускных решеток, используемых в Германии

Как зубцы стен делались сначала и как они делаются сегодня

Припасы, которые уместно иметь для защиты города

Различные политики для осады и защиты города или крепости

Тайная передача писем

Защита против пролома

Общие правила войны

ПЕРВАЯ КНИГА

Поскольку я верю, что после смерти всех людей можно хвалить без обвинений, когда всякий повод и подозрение в лести устранены, я не побоюсь похвалить нашего Козимо Ручеллаи, чье имя никогда не вспоминалось мною без слез, ибо я знал в нем те качества, которые в добром друге или гражданине могли бы желать его друзья или его отечество: ибо я не знаю, что было настолько его, не исключая ничего (кроме его души), что ради своих друзей он не потратил бы охотно: я не знаю, какое предприятие испугало бы его, если бы стало известно, что оно на благо его отечества. И я открыто признаюсь, что не встречал среди столь многих людей, которых я знал и с которыми общался, человека, чей ум был бы более воспламенен, чем его, великими и великолепными вещами. И он не сетовал перед своими друзьями ни на что при своей смерти, кроме того, что был рожден умереть молодым человеком в своем собственном доме, прежде чем успел обрести честь и, согласно своему желанию, помочь кому-либо: ибо он знал, что о нем нельзя было сказать ничего иного, кроме того, что умер добрый друг. Однако из этого не следует, что мы и все другие, кто знал его, не способны засвидетельствовать (видя, что его дела не явлены) его похвальные качества. Правда, фортуна не была, несмотря на это, столь его врагом, что не оставила некоторой краткой записи о живости его ума, как объявляют некоторые его сочинения и создание любовных стихов, в которых (хотя он и не был влюблен), однако, чтобы не тратить время впустую, пока фортуна не привела бы его к более глубоким занятиям, он упражнялся в своем юношеском возрасте. Благодаря чему можно яснее всего понять, с какой легкостью он описывал свои замыслы и как высоко его ценили бы за поэзию, если бы он занимался ею ради ее цели. Фортуна, лишив нас общения с таким великим другом, мне кажется, не может найти иного средства, кроме как, насколько возможно, стремиться наслаждаться памятью о нем и повторять такие вещи, которые были им либо остроумно сказаны, либо мудро обсуждены. И поскольку нет ничего более свежего о нем, чем рассуждение, которое в его последние дни синьор Фабрицио Колонна вел с ним в его саду, где широко этим джентльменом обсуждались дела войны, как остроумно, так и благоразумно, по большей части по просьбе Козимо, я счел нужным, поскольку я присутствовал там с некоторыми другими нашими друзьями, привести это на память, чтобы, читая это, друзья Козимо, которые туда приходили, могли обновить в своих умах воспоминание о его доблести: а другая часть, скорбящая об их отсутствии, могла бы частично извлечь отсюда много вещей, полезных не только для жизни солдат, но и для жизни гражданских людей, что серьезно обсуждалось мудрейшим человеком. Поэтому я говорю, что Фабрицио Колонна, возвращаясь из Ломбардии, где долгое время с великой славой он служил на войнах католическому королю, решил, проезжая через Флоренцию, отдохнуть несколько дней в этом городе, чтобы посетить светлость герцога и увидеть некоторых джентльменов, с которыми он был знаком в прошлом. По каковой причине Козимо счел лучшим пригласить его в свой сад, не столько чтобы воспользоваться его щедростью, сколько чтобы иметь повод поговорить с ним на досуге и понять и узнать от него различные вещи, согласно тому, как можно надеяться от такого человека, казалось, имея повод провести день в рассуждении о таких делах, которые должны были бы лучше всего удовлетворить его ум. Затем пришел Фабрицио, согласно его желанию, и был принят Козимо вместе с некоторыми из его верных друзей, среди которых были Дзаноби Буондельмонти, Баттиста Палла и Луиджи Аламанни, все молодые люди, любимые им и наиболее пылкие к тем же самым занятиям, чьи добрые качества, поскольку каждый день и каждый час они сами себя хвалят, мы опустим. Фабрицио был тогда, согласно времени и месту, почтен всеми теми почестями, которые они могли только придумать: но пиршественные удовольствия прошли, стол был убран, и все приготовления к празднествам завершены, которые скоро заканчиваются на глазах у великих людей, чей ум настроен на почетные занятия, день был долгим, а жара сильной, Козимо решил, чтобы лучше удовлетворить свое желание, что было бы хорошо, воспользовавшись поводом избежать жары, привести его в самое тайное и тенистое место своего сада. Где они, придя и усевшись, кто на травы, кто в самых прохладных местах, другие на маленькие сиденья, которые были там устроены, под тенью высочайших деревьев, Фабрицио хвалит место как восхитительное и, особенно рассматривая деревья и не зная некоторых из них, он стоял, размышляя в своем уме, о чем Козимо, заметив это, сказал: вы, возможно, не были знакомы с некоторыми из этих видов деревьев: но не удивляйтесь этому, поскольку есть некоторые, которые больше ценились в древности, чем они ценятся обычно сегодня: и он назвал ему их имена и как Бернардо, его дед, трудился над таким видом посадок: Фабрицио ответил: я думал, что это должно быть то, о чем вы говорите, и это место, и это занятие заставили меня вспомнить некоторых государей Неаполитанского королевства, которые наслаждаются этим древним земледелием и тенью. И остановившись на этом разговоре и несколько пребывая в раздумье, сказал сверх того: если бы я думал, что не оскорблю, я бы высказал свое мнение, но я верю, что не оскорблю, общаясь с друзьями и споря о вещах, а не осуждая их. Насколько лучше они сделали бы (пусть это будет сказано без неудовольствия кому-либо), если бы стремились быть похожими на древность в вещах сильных и острых, а не в нежных и мягких: и в тех, что они делали на солнце, а не в тени: и перенять истинные и совершенные нравы древности: а не те, что ложны и испорчены: ибо когда эти занятия нравились моим римлянам, мое отечество пришло в упадок. На что Козимо ответил. Но чтобы избежать утомительности повторять столько раз «он сказал» и «другой ответил», будут отмечены только имена тех, кто говорит, без пересказа остального.

Тогда КОЗИМО сказал: вы открыли путь рассуждению, которого я желал, и я прошу вас говорить без стеснения, ибо то, о чем я без стеснения буду спрашивать вас, и если я, спрашивая или отвечая, буду оправдывать или обвинять кого-либо, это будет не для того, чтобы оправдать или обвинить, а чтобы понять от вас истину.

ФАБРИЦИО. И я буду очень доволен рассказать вам то, что я понимаю обо всем том, о чем вы будете спрашивать меня, верное это или нет, я предоставлю вашему суждению: и я буду рад, что вы спрашиваете меня, ибо я должен учиться как у вас, спрашивая меня, так и вы у меня, отвечая вам: поскольку часто мудрый спрашивающий заставляет задуматься о многих вещах и узнать многие другие, которые, не будучи спрошенными, он никогда бы не узнал.

КОЗИМО. Я вернусь к тому, что вы сказали сначала, что мой дед и те ваши государи должны были бы поступить мудрее, если бы уподобились древности в суровых вещах, а не в нежных, и я оправдаю свою часть, ибо другую я оставлю оправдывать вам. Я не верю, что в его время был какой-либо человек, который так сильно ненавидел жизнь в праздности, как он, и который был таким любителем той суровости жизни, которую вы хвалите: тем не менее он не знал, как быть способным лично, ни в своих сыновьях использовать ее, будучи рожденным в столь испорченном мире, где тот, кто хотел бы отклониться от общего обычая, был бы опозорен и презираем каждым человеком: учитывая, что если бы кто-то в самый жаркий день лета, будучи нагим, валялся бы на песке или зимой в самые холодные месяцы на снегу, как Диоген, его сочли бы безумцем. Если бы кто-то (как спартанцы имели обыкновение делать) воспитывал своих детей в деревне, заставляя их спать под открытым небом, ходить с головой и ногами нагими, мыться в холодной воде, чтобы закалить их, чтобы быть способными вынести много боли и чтобы заставить их меньше любить жизнь и меньше бояться смерти, его презирали бы и скорее сочли бы диким зверем, нежели человеком. Если бы видели также кого-то, кто питается горохом и бобами и презирает золото, как Фабрицио, его хвалили бы немногие, а следовали бы за ним никто: так что он, боясь этого нынешнего образа жизни, оставил древние обычаи и то, что он мог с наименьшим удивлением имитировать в древности, он делал.

ФАБРИЦИО. Вы оправдали это в этой части наиболее сильно: и, конечно, вы говорите правду: но я говорил не столько об этом суровом образе жизни, сколько о других нравах, более человечных и которые имеют с жизнью сегодня большее соответствие. Которые, я не верю, было трудно осуществить тому, кто причислен к государям города: для доказательства чего я никогда не буду искать иного, кроме примера римлян. Чьи жизни, если бы они были хорошо рассмотрены, и порядки того же государства, там можно было бы увидеть много вещей, не невозможных для внедрения в общину, если бы она имела в себе что-то доброе.

КОЗИМО. Что это за вещи, которые вы хотели бы внедрить подобно древности.

ФАБРИЦИО. Чтить и вознаграждать доблесть, не презирать бедность, ценить нравы и порядки военного дела, принуждать граждан любить друг друга, жить без сект, меньше ценить частное, чем общественное, и другие подобные вещи, которые легко могли бы быть сопровождены этим временем: каковые нравы нетрудно осуществить, когда человек хорошо обдумал бы их и вошел бы в них надлежащими средствами: поскольку в них истина настолько проявляется, что всякий обычный ум может легко заметить ее: что, кто устанавливает, сажает деревья, под тенью которых они пребывают более счастливо и более приятно, нежели под этими тенями этого прекрасного сада.

КОЗИМО. Я не буду говорить ничего против того, что вы сказали, но я оставлю это на суд тех, кто может легко судить, и я обращу свою речь к вам, который является обвинителем тех, кто в серьезных и великих делах не являются последователями древности, думая этим путем легче быть удовлетворенным в моем намерении. Поэтому я хотел бы узнать от вас, откуда происходит, что с одной стороны вы осуждаете тех, кто в своих делах не напоминает древность? С другой, в войне, которая является вашим искусством, в котором вы судимы превосходным, не видно, что вы старались привести ее к какому-либо такому концу или хоть сколько-нибудь напоминали в ней древние нравы.

ФАБРИЦИО. Вы попали в точку, где я ожидал: ибо моя речь не заслуживала иного вопроса: ни я не желал иного: и хотя я мог бы спасти себя легким оправданием, тем не менее для моего большего удовлетворения и вашего, видя, что сезон позволяет это, я войду в гораздо более долгое рассуждение. Те люди, которые хотят предпринять что-либо, должны сначала со всем усердием подготовить себя, чтобы быть готовыми и способными, когда представится случай, выполнить то, что они решили совершить: и поскольку, когда приготовления сделаны хитро, они не известны, нельзя обвинить никого в какой-либо небрежности, если сначала это не раскрыто случаем: в котором не работая, после видно, либо что не приготовлено столько, сколько достаточно, либо что не было подумано ни о какой части этого. И поскольку ко мне не пришел никакой случай быть способным показать приготовления, сделанные мною, чтобы свести службу войны к ее древним порядкам, если я не свел ее, я не могу быть вами или другими обвинен: я верю, это оправдание должно хватить для ответа на ваше обвинение.

КОЗИМО. Этого хватило бы, если бы я был уверен, что случай не пришел.

ФАБРИЦИО. Но поскольку я знаю, что вы можете сомневаться, пришел ли этот случай или нет, я широко (когда вы с терпением выслушаете меня) рассужу, какие приготовления необходимо сначала сделать, какой случай должен вырасти, какая трудность мешает, что приготовления не помогают, и почему случай не может прийти, и как эти вещи сразу, которые некоторые противоположные цели, наиболее трудно и наиболее легко сделать.

КОЗИМО. Вы не можете сделать ни мне, ни этим другим вещь более благодарную, чем эта. И если вам не будет утомительно говорить, нам никогда не будет тягостно слушать: но поскольку это рассуждение должно быть долгим, я с вашего разрешения возьму помощь этих моих друзей: и они, и я прошу вас об одной вещи, то есть, что вы не будете огорчены, если иногда с каким-то вопросом важности мы прервем вас.

Почему добропорядочный человек никогда не должен использовать упражнение оружия как свое искусство.

ФАБРИЦИО. Я очень доволен, что вы, Козимо, с этими другими молодыми людьми здесь, спрашиваете меня: ибо я верю, что молодость сделает вас любителями военных вещей и более легкими к тому, чтобы верить тому, что будет сказано мною. Эти другие, по причине того, что имеют теперь голову белую и имеют на своих спинах кровь застывшую, часть из них имеют обыкновение быть врагами войны, часть неисправимы, как те, кто верит, что времена, а не дурные нравы заставляют людей жить так: так что смело спрашивайте все у меня и без стеснения: что я желаю, как для того, чтобы это могло быть для меня небольшим отдыхом, так и для того, что я буду иметь удовольствие не оставлять в вашем уме никакого сомнения. Я начну с ваших слов, где вы сказали мне, что в войне, которая является моим искусством, я не старался привести ее к какому-либо древнему концу: на что я говорю, что это будучи искусством, которым люди любого возраста не могут жить честно, оно не может быть использовано как искусство, кроме как государством: или королевством: и одно и другое из них, когда они хорошо устроены, никогда не согласятся на то, чтобы кто-либо из их граждан или подданных использовал его как искусство, ни никогда никакой добрый человек не упражняет его как свое частное искусство: поскольку добрым он никогда не будет судим, кто делает упражнение из этого, где, намереваясь всегда получать выгоду этим, ему необходимо быть хищным, лживым, жестоким и иметь многие качества, которые по необходимости делают его не добрым: ни те люди не могут, которые используют его как искусство, как великие, так и малые, быть сделаны иначе: поскольку это искусство не питает их в мире. Поэтому они вынуждены либо думать, что нет мира, либо настолько преуспеть во время войны, что в мире они могли бы быть способны содержать себя: и ни одна из этих двух мыслей не случается у доброго человека: ибо, намереваясь быть способным найти себя во всякое время, возникают грабежи, насилие, убийства, которые такие солдаты делают как друзьям, так и врагам: и намереваясь не иметь мира, возникают обманы, которые капитаны используют против тех, кто нанимает их, с намерением, чтобы война продолжалась, и все же, хотя мир приходит часто, случается, что капитаны, будучи лишены своих стипендий и своей распутной жизни, воздвигают знамя приключений и без всякой жалости предают разграблению провинцию. Разве вы не помните из ваших дел, как, будучи многим солдатам в Италии без жалования, потому что война закончилась, они собрались вместе во многие компании и ходили, облагая налогами города и грабя страну, не будучи способными сделать какое-либо средство? Разве вы не читали, что карфагенские солдаты, первая война закончившись, которую они имели с римлянами, под Мато и Спендием, двумя капитанами, мятежно созданными из них, сделали более опасную войну карфагенянам, нежели ту, которую они закончили с римлянами? Во времена наших отцов Франческо Сфорца, с намерением быть способным жить достойно во время мира, не только обманул миланцев, чьим солдатом он был, но он отнял у них их свободу и стал их государем. Подобно ему были все другие солдаты Италии, которые использовали военное дело как свое частное искусство, и хотя они не стали через свою злобу герцогами Милана, тем больше они заслуживают быть обвиненными: ибо хотя они не получили столько, сколько он, они все (если бы их жизни были увидены) стремились привести подобные вещи к осуществлению. Сфорца, отец Франческо, принудил королеву Джованну броситься в объятия короля Арагона, внезапно покинув ее и посреди ее врагов, оставив ее разоруженной, только чтобы удовлетворить свою амбицию, либо облагая ее налогами, либо отнимая у нее королевство. Бракчо с тем же самым усердием стремился завладеть королевством Неаполя, и если бы он не был разгромлен и убит при Аквиле, он довел бы это до конца. Подобные беспорядки возникают не от других, как от таких людей, которые есть, что используют упражнение военного дела как свое собственное искусство. Разве у вас нет пословицы, которая укрепляет мои доводы, которая говорит, что война делает воров, а мир вешает их? Поскольку те, кто не знает, как жить другим упражнением, и в нем не находя никого, чтобы поддержать их, и не имея столько силы, чтобы знать, как свести себя вместе, чтобы сделать открытый мятеж, они вынуждены по необходимости грабить на больших дорогах, и правосудие вынуждено истреблять их.