«Логика: дедуктивная и индуктивная»

§ 3. Определение необходимо (если возможно) для каждого научного названия. Определить название — значит дать точное изложение его значения или коннотации. Название, которое нужно определить, является субъектом суждения, предикатом которого является список фундаментальных качеств, общих для вещей или процессов, которые обозначает субъект, и из-за обладания которыми это название дается им.

Так, кривая — это линия, ни одна часть которой не является прямой. Импульс движущегося тела — это произведение его массы на его скорость (выраженные в числах определенных единиц). Азот — это прозрачный бесцветный газ, атомный вес 14, удельный вес 0,9713, не вступающий легко в соединения и т. д. Лев — это плацентарное млекопитающее, хищное, ходящее на пальцах, с ночным образом жизни, с короткой округлой головой и мордой; зубная формула: резцы (3-3)/(3-3), клыки (1-1)/(1-1), премоляры (3-3)/(2-2), моляры (1-1)/(1-1) = 30; четыре пальца на задних и пять на передних лапах, втяжные когти, колючий язык, легкое и мускулистое телосложение, около 9,5 футов от морды до кончика хвоста, рыжеватого цвета, самцы с гривой, с кисточкой на хвосте. Если что-то соответствует этому описанию, оно называется львом; если нет, то нет: ибо в этом заключается значение названия.

Для обычных целей может быть достаточно дать неполное определение; то есть список качеств, не исчерпывающий, но содержащий достаточно для идентификации вещей, обозначаемых данным названием; как если мы скажем, что лев — это «крупный рыжеватый хищный зверь с кисточкой на хвосте». Таким целям может также служить описание; которое технически является суждением, упоминающим свойства, достаточные для различения обозначаемых вещей, но не свойства, которые входят в определение; как если азот указан как газ, составляющий 4/5 атмосферы.

§ 4. Правила для проверки определения таковы: I. — Что касается его содержания —

(1) Оно должно указывать всю коннотацию определяемого названия.

(2) Оно не должно включать какое-либо качество, производное от коннотации. Такое качество называется проприумом. Нарушение этого правила не может принести положительного вреда, но это отступление от научной экономии. Нет необходимости указывать в определении то, что может быть из него выведено; и все, что может быть выведено путем причинности или математического доказательства, должно быть представлено таким образом.

(3) Оно не должно упоминать какое-либо обстоятельство, которое не является частью коннотации, даже если оно повсеместно встречается в обозначаемых вещах. Такое обстоятельство, если оно не выводимо из коннотации, называется акциденцией. То, что, например, лев в настоящее время обитает только в Старом Свете, является акциденцией: если бы вид, в остальном похожий на льва, был найден в Бразилии, ему не отказали бы в названии льва по причине местоположения. Хотя, однако, правила логики запрещают включение проприума или акциденции в определение, на самом деле определения естественной истории часто упоминают такие атрибуты, когда они характерны. Действительно, определения субординированных классов — семейств и отрядов — нередко дают качества как обычно встречающиеся в подчиненных классах и в то же время упоминают исключительные случаи, в которых они не встречаются.

II. — Что касается его выражения —

(4) Определение не должно включать сам определяемый термин, ни какой-либо родственный. При определении «льва» мы не должны повторять «лев» или использовать «львиный»; это ничего не прояснит.

(5) Оно не должно быть изложено расплывчатым языком.

(6) Оно не должно быть в отрицательной форме, если можно получить положительную форму. Мы не должны довольствоваться тем, чтобы сказать, что лев — это «не вегетарианец» или «не любитель дневного света». Определить кривую как линию, «постоянно меняющую свое направление», может быть лучше, чем как «ни в одной части не прямую».

§ 5. Процесс определения дефиниции неотделим от классификации. Мы видели, что классификация состоит в распределении вещей по группам в соответствии с их сходствами и различиями, рассматривая как класс те индивиды, которые имеют больше всего общих качеств. Делая это, мы должны, конечно, распознать общие качества или точки сходства; и перечислить их — значит определить название класса. Если мы обнаруживаем качества, на которых основывается класс, путем прямого наблюдения и индукции, тем же методом мы обнаруживаем определение его названия.

Мы также видели, что классификация — это не просто определение изолированных групп вещей, а систематическое расположение таких групп в отношении друг к другу. Следовательно, опять же, определения не являются независимыми, а относительны друг к другу; и, конечно, таким же образом, как относительны классы. То есть, как класс помещается в подчинение более высоким или более всеобъемлющим группам, так и определение его названия подчинено определению их названий; и как класс стоит в контрасте с координационными классами (теми, которые находятся в той же степени подчинения тем же высшим группам), так и определение его названия находится в контрасте или координации с определениями их названий. Лев подчинен Felis, стопоходящим, хищникам и так далее вплоть до животного; и, за пределами царства животных, до феномена; он координирован с тигром, пумой и т. д.; и более отдаленно он координирован с собакой, шакалом, волком, которые подпадают под Canis — род, координированный с Felis. Определение льва, следовательно, подчинено определению Felis и всем выше него вплоть до феномена; и координировано с определением тигра и со всеми видами на той же ступени. Это основа старого метода определения per genus et differentiam.

Поскольку род является следующим классом над любым видом, differentia, или различие, состоит из качеств, которые отмечают этот вид в дополнение к тем, которые отмечают род, и которые поэтому отличают его от всех других видов того же рода. В приведенном выше определении льва, например, все свойства вплоть до «легкого и мускулистого телосложения» являются родовыми, то есть присущи всему роду Felis; а остальные четыре (размер, цвет, кисточка на хвосте и грива у самца) являются различием или видовыми свойствами, потому что в этих пунктах лев контрастирует с другими видами этого рода. Различия могут быть представлены так:

Lion.Tiger. Size:about 9½ feet from nose to tip of tail.About 10 feet. Colour:tawny.Warm tawny, striped with black. Tail:tufted.Tapering. Mane:present in the male.Both sexes maneless.

Существуют и другие различия в форме черепа. При определении льва, следовательно, было бы достаточно упомянуть род и свойства, составляющие различие; потому что свойства рода можно найти, обратившись к определению рода; и, по принципу экономии, то, что достаточно сделать, то и правильно делать. Определять «через род и различие» — это вопрос элегантности, когда род известен; но единственный способ узнать его — это сравнить индивидов, включенных в него и в координационные роды, в соответствии с методами научной классификации. Можно добавить, что, поскольку род представляет предковое происхождение, предикация рода в определении указывает на отдаленные причины явлений, обозначаемых определяемым названием. И этот способ определения соответствует методу двойного именования по роду и виду: Felis leo, Felis tigris и т. д.; Vanessa Atalanta, Vanessa Io и т. д.

Так называемое генетическое определение, главным образом используемое в математике, — это правило для построения того, что обозначает название, таким образом, чтобы гарантировать обладание им атрибутами, коннотируемыми названием. Так, для круга: возьмите любую точку и на любом постоянном расстоянии от нее прочертите линию, возвращающуюся в саму себя. В химии генетическое определение любого соединения может быть дано в форме указаний для необходимого синтеза элементов.

§ 6. Главная трудность в определении научных названий состоит в точном определении природы вещей, обозначаемых ими, как при классификации растений и животных. Если органические виды — это свободные образования, постоянно изменяющиеся, пусть даже постепенно, в зависимости от того, как обстоятельства дают некоторое преимущество одной форме перед другими, мы можем ожидать, что такие виды будут ветвиться на разновидности, которые значительно отличаются друг от друга в некоторых отношениях, хотя и недостаточно, чтобы составлять отдельные виды. Это так; и, следовательно, возникает некоторая неопределенность в сборе из всех разновидностей тех атрибутов, которые являются общими для вида в целом; и, следовательно, конечно, неопределенность в определении вида. Та же трудность может возникнуть при определении рода из-за степени, в которой некоторые из его видов отличаются от других, имея при этом достаточно общего характера, чтобы удержать классификатора от формирования отдельного рода на их счет. С другой стороны, наличие многочисленных промежуточных разновидностей может затруднить различение родов или видов вообще. Даже царства растений и животных трудно различить на низших уровнях организации. Теперь, где есть трудность классификации, там должна быть соответствующая трудность определения.

В таких случаях было предложено заменить определение типом; выбрать некоторую разновидность вида или вид рода как демонстрирующий его характер в выдающейся степени и рассматривать другие группы как принадлежащие к тому же виду или роду в зависимости от того, насколько они больше согласуются с этим типом, чем с другими типами, представляющими другие виды или роды. Но выбор одной группы в качестве типичной подразумевает признание ее атрибутов как преобладающих в целом (хотя и не повсеместно) во всем виде или роде; и признать эти атрибуты и все же отказаться перечислять их в определении кажется не таким уж большим выигрышем. Перечисление атрибутов типа как приблизительного определения вида или рода, верного для большинства групп, составляющих вид или род, отвечает той же цели, является более явным и не может ввести в заблуждение никого, кто действительно внимателен к изложению. Приблизительное определение, действительно, менее вводит в заблуждение, чем указание типа; ибо последний метод, по-видимому, подразумевает, что группа, которая сейчас является типичной, имеет большую устойчивость или реальность, чем ее координационные группы; тогда как, насколько нам известно, одна из внешних разновидностей или видов может даже сейчас вытеснять и уничтожать ее. Но утверждение определения как приблизительного — это честное признание того, что и определение, и классификация являются (подобно временной гипотезе) лишь наилучшим отчетом, который мы можем дать о предмете в соответствии с нашими нынешними знаниями.

§ 7. Пределы определения двояки: (а) название, значение которого не может быть проанализировано, не может быть определено. Это ограничение встречается нам только при работе с названиями метафизических частей или простых качеств объектов в соответствии со вторым требованием терминологии. Сопротивление и вес, цвет и его способы, многие названия звуков, вкусов, запахов, тепла и холода — фактически, все, что обозначает неанализируемое восприятие, не может быть сделано понятным для того, кто не имел опыта обозначаемых фактов; они не могут быть определены, а только проиллюстрированы примерами. Можно попытаться сделать своего рода генетическое определение, как если бы мы сказали, что цвет — это особое ощущение колбочек сетчатки, или что синий — это ощущение, производимое лучом света, вибрирующим около 650 000 000 000 000 раз в секунду; но такие выражения не могут дать никакого представления о нашем смысле слепому человеку или любому, кто никогда не видел синего объекта. Мы также не можем объяснить, на что похоже тепло или запах табака, тем, кто никогда не испытывал их; или звук C 128 тому, кто ничего не знает о музыкальной шкале.

Если мы отличаем свойство объекта от ощущения, которое оно возбуждает в нас, мы можем определить любое простое свойство как «способность производить ощущение»; цвет цветка как способность возбуждать в нас ощущение цвета. Тем не менее, это не дает никакой информации слепым или дальтоникам. Абстрактные названия могут быть определены путем определения соответствующего конкретного: определение «человеческой природы» такое же, как и «человека». Но если соответствующее конкретное является простым ощущением (как синий), то, будучи неопределимым, абстрактное (синева) также неопределимо.

(b) Второй предел определения — это невозможность исчерпать бесконечность, что было бы необходимо для передачи значения названия любой отдельной вещи или человека. Ибо, как мы видели в гл. IV, если при попытке определить собственное имя мы остановимся, не дойдя до бесконечности, наш список качеств или свойств может, возможно, обнаружиться у двух индивидов, и тогда он становится определением названия класса или общего названия, как бы мал ни был фактический класс. Следовательно, мы можем дать только описание того, что обозначает собственное имя, перечисляя достаточное количество его свойств, чтобы отличить его от всего остального, насколько позволяют наши знания.

§ 8. Пять предикабилий (вид, род, различие, проприум, акциденция) лучше всего обсуждать в связи с классификацией и определением; и при изложении классификации большая часть того, что нужно было сказать о них, была предвосхищена. Их название, действительно, связывает их с учением о суждениях; ибо предикабилии — это термины, которые могут быть предикатами, классифицированными в соответствии с их коннотативным отношением к субъекту суждения (то есть в соответствии с отношением, в котором их коннотация находится к коннотации субъекта): тем не менее, значимость отношений таких предикатов к субъекту является производной от общего учения о классификации.

Например, в суждении «X есть Y», Y должно быть одним из пяти видов предикабилий по отношению к X; но какого вида — зависит от того, чем является X (субъект) или что он означает. Субъект суждения должен быть либо определением, либо общим коннотативным названием, либо единичным названием.

Если X — это определение, Y должно быть видом; ибо ничего, кроме общего названия, нельзя предикатировать о определении: и, строго говоря, только в отношении к определению (как субъекту) вид может быть предикабилиями; когда он называется Species predicabilis (1).

Если X — это коннотативное название, оно само является видом (Species subjicibilis); и место субъекта суждения — обычное для вида. Предикат Y может тогда относиться к виду тремя различными способами. Во-первых, это может быть определение, точно эквивалентное виду; — фактически, ничто иное, как вид в явной форме, анализ его коннотации. Во-вторых, предикат может быть или коннотировать некоторую часть только определения или коннотации вида; и тогда это либо род (2), либо различие (3). В-третьих, предикат может коннотировать никакую часть определения, и тогда это либо выводимо из него, будучи проприумом (4), либо не выводимо из него, будучи акциденцией (5). Эти пункты учения будут расширены и проиллюстрированы на последующих страницах.

Если X — это единичное название, получающее коннотацию из своих составляющих терминов (гл. IV, § 2), как «нынешний император Китая», оно может рассматриваться как Species subjicibilis. Тогда то, что он «абсолютный монарх», предикатирует род; потому что это род «императора», часть единичного названия, которая дает ему коннотацию. То, что он носит желтую мантию, — это проприум, выводимый из церемониала его двора. То, что ему тридцать лет, — это акциденция.

Но если X — это собственное имя, не имеющее коннотации, Y всегда должно быть акциденцией; поскольку тогда не может быть определения X, а следовательно, ни вида, ни рода, ни различия, ни проприума. Следовательно, то, что «Джон Доу — человек», является случайным суждением: «человек» здесь не является Species predicabilis; ибо название могло быть дано собаке или горе. Это то, что позволяет суждению передавать информацию: оно было бы бесполезным, если бы собственное имя подразумевало «человечность».

«Вид» чаще всего используется (как в зоологии) для класса, обозначаемого общим названием; но в логике лучше рассматривать его как общее название, используемое коннотативно для атрибутов, которыми обладают вещи, обозначаемые им, и из-за которых они рассматриваются как класс: его иногда называют сущностью (§ 9). В этом коннотативном смысле вид — это неявно то, что определение есть явно; и поэтому они всегда просто обратимы. Так, «плоский треугольник» (вид) — это «фигура, ограниченная тремя прямыми линиями» (определение): ясно, что мы можем в равной степени сказать: «Фигура, ограниченная тремя прямыми линиями, есть плоский треугольник». Это простая идентичность.

Род также обычно рассматривается денотативно, как класс, содержащий меньшие классы, его виды; но в логике его, опять же, лучше рассматривать коннотативно, как название, определение которого является частью определения данного вида.

Различие — это остаток определения любого вида после вычитания данного рода. Следовательно, род и различие вместе составляют вид; откуда метод определения per genus et differentiam (ante, § 5).

В то время как в ботанике и зоологии вид фиксируется на низшей ступени классификации (разновидности не считаются классами), а род также фиксируется на ступени непосредственно над ним, в логике эти предикабилии рассматриваются как подвижные вверх и вниз по лестнице: любой низший класс является видом по отношению к любому высшему; который высший класс, где бы он ни был взят, таким образом становится родом. Лев может логически рассматриваться как вид стопоходящих, или млекопитающих, или животных; и тогда каждый из них является родом по отношению ко льву: или, опять же, стопоходящие могут рассматриваться как вид млекопитающих, или млекопитающие как вид животных. Высший класс, однако, никогда не является видом; поэтому он называется Summum Genus: а низший класс никогда не является родом; поэтому он называется Infima Species. Между этими двумя любая ступень может быть либо видом, либо родом, в зависимости от отношения, в котором она рассматривается к другим классам, и тогда называется субалтерной. Summum genus, опять же, может рассматриваться в отношении к данному универсуму или suppositio (то есть любой ограниченной области существования, которая сейчас является объектом внимания) или ко всему универсуму. Если мы возьмем царство животных как наше suppositio, животное — это summum genus; но если мы возьмем весь универсум, «все вещи» — это summum genus.

«Дерево Порфирия» используется для иллюстрации этого учения. Оно начинается с summum genus, «субстанция», и спускается путем добавления различий, шаг за шагом, к infima species, «человек». Оно также иллюстрирует деление путем дихотомии.

Начиная с «субстанции» как summum genus и добавляя различие «телесная», мы формируем вид «тело». Принимая «тело» как род и добавляя различие «одушевленное», мы формируем вид «живое тело»; и так далее, пока не будет достигнут «человек»; который, будучи infima species, поддается подразделению только на индивидов. Но деление человека на индивидов включает изменение принципа; это деление денотации, а не увеличение коннотации, как на более ранних этапах. В «дереве» прослеживается только одна сторона каждой дихотомии: если бы была взята другая сторона, бестелесной субстанцией был бы «дух»; который мог бы быть аналогично подразделен.

Род и вид, таким образом, имеют двойное отношение. В денотации род включает вид; в коннотации вид включает род. Отсюда учение о том, что, увеличивая коннотацию названия, мы уменьшаем его денотацию: если, например, к определению «льва» мы добавим «обитающий в Африке», азиатские львы больше не обозначаются им. С другой стороны, если мы используем название для обозначения объектов, к которым оно ранее не применялось, часть коннотации должна быть отброшена: если, например, название «лев» используется для включения «пум», кисточка на хвосте и грива больше не могут быть частью значения слова; поскольку пумы не обладают этими свойствами.

Это учение логически или формально истинно, но оно не всегда может быть истинным на самом деле. Оно логически истинно; потому что везде, где мы добавляем к коннотации названия, возможно, что некоторые вещи, к которым оно ранее применялось, теперь исключены из его денотации, хотя мы можем не знать о каких-либо таких вещах. Тем не менее, на самом деле объект может быть обнаружен как обладающий свойством, ранее неизвестным, и это свойство может быть фундаментальным и соразмерным денотации его названия или даже более широко распространенным. Открытие того, что кит — это млекопитающее, не ограничило класс «кит»; также открытие того, что львы, собаки, волки и т. д. ходят на пальцах, не повлияло на применение любого из этих названий.

Аналогичным образом, расширение названия на вещи, ранее не обозначавшиеся им, может на самом деле не изменить его определение; ибо расширение может быть сделано на том самом основании, что вещи, теперь впервые обозначаемые им, были обнаружены как обладающие свойствами, перечисленными в его определении, как когда название «млекопитающее» было применено к китам, дельфинам и т. д. Если, однако, «млекопитающее» ранее понималось как применимое только к наземным животным, так что его определение включало (по крайней мере, в популярном представлении) качество «живущий на суше», эта часть коннотации, конечно, была потеряна, когда денотация стала включать некоторых водных животных.

Проприум — это атрибут, производный от определения: будучи либо (а) подразумеваемым в нем, либо выводимым из него, как «имеющий сумму трех углов, равную двум прямым» может быть доказано из определения треугольника; или (b) причинно зависящим от него, как «опасный для стад» является результатом природы волка, и как «движение по эллипсу» является результатом природы планеты в ее отношении к солнцу.

Акциденция — это свойство, сопровождающее определяющие атрибуты, не будучи выводимым из них. Слово предполагает, что такое свойство является просто «случайным» или находится там «по воле случая»; но это означает лишь то, что мы не понимаем связи.

Проприум и акциденция имеют то же отношение друг к другу, что производные и эмпирические законы: предикация проприума — это производный закон, а предикация акциденции — это эмпирический закон. И акциденции, и эмпирические законы представляют проблемы, решение которых состоит в сведении их, соответственно, к проприумам и производным законам. Так, цвет животных когда-то рассматривался как акциденция, для которой нельзя было привести никаких причин; но теперь цвет животных рассматривается как эффект их природы и привычек, главными детерминантами которого является преимущество скрытности; в то время как в других случаях, как среди ярко окрашенных насекомых и змей, детерминантом может быть преимущество рекламирования их собственной вредности. Если такое рассуждение верно, цвет — это проприум (и если так, он не может логически быть включен в определение; но лучше быть рассудительным, чем формальным).

Если цвет животных — это проприум, мы должны признать различие между неотделимыми и отделимыми проприумами, в зависимости от того, всегда ли они сопровождают сущность или нет: ибо человечество рассматривается как один вид; но каждый цвет, белый, черный или желтый, отделим от него при различных климатических условиях; в то время как тигры везде окрашены и полосаты примерно одинаково; так что мы можем считать их окраску неотделимой, несмотря на исключительные экземпляры черного, белого или облачного цвета.

То же различие можно провести между акциденциями. «Обитание в Азии» — это неотделимая акциденция тигра, но отделимая акциденция льва. Даже случайные характеристики и занятия индивидов иногда называют отделимыми акциденциями вида; как, например, у человека — дальтонизм, плотницкое дело или бег.

Собственное свойство (proprium) в первоначальном значении этого термина (ἴδιον) было присуще только одному виду, никогда не встречалось ни у какого другого и, следовательно, было обратимо по отношению к субъекту; однако на этом ограничении больше не настаивают.

§ 9. Любая предикация рода, видового отличия или определения является вербальным, аналитическим или эссенциальным суждением; а любая предикация собственного свойства (proprium) или акциденции является реальным, синтетическим или акцидентальным суждением (гл. V, § 6). Суждение называется вербальным или аналитическим, когда предикат является частью или целым значения субъекта; и поскольку субъект есть вид, род или видовое отличие является частью, а определение — целым его значения или коннотации. Отсюда такое суждение также называют экспликативным. Далее, суждение называется реальным или синтетическим, когда предикат не является частью значения субъекта; и, поскольку субъект есть вид, собственное свойство или акциденция не являются частью его значения или коннотации. Отсюда такое суждение называют амплиативным.

Что касается эссенциального и акцидентального, то эти термины происходят из доктрины реализма. Реалисты утверждают, что сущность вещи, или то, что делает вещь тем, чем она является (или того рода, к которому она принадлежит), делает и все остальное того же рода тем, чем оно является. Сущность, говорят они, не свойственна каждой вещи в отдельности и не присуща ей обособленно, но является «универсалией», общей для всех вещей этого рода. Некоторые придерживаются мнения, что универсальная природа вещей любого рода — это Идея, существующая (отдельно от вещей) в умопостигаемом мире, невидимая для смертного взора и доступная только мысли; откуда Идея и называется ноуменом: что только Идея истинно реальна, а вещи (скажем, деревья, кровати и города), которые предстают перед нами в чувственном восприятии и которые поэтому называются феноменами, существуют лишь благодаря причастности к Идее каждого их рода или подражанию ей. Знамя этой школы несет девиз Universalia ante rem.

Но другие полагают, что универсалия не существует отдельно от частных вещей, а является их наличной сущностью; она придает им актуальность как индивидуальным субстанциям; «оформляет» их, или является их формальной причиной, и тем самым делает их тем, чем они являются в своем роде согласно определению: универсальный лев находится во всех львах и не просто подобен, а тождественен во всех них; ибо так универсальный Разум мыслит и действует в Природе. Эта школа начертала на своих знаменах: Universalia in re.

Таким образом, дать определение чему-либо — значит обнаружить его сущность, будь то трансцендентную или имманентную; и предикация определения или любой его части (рода или видового отличия) означает высказывание эссенциального суждения. Но собственное свойство (proprium), не будучи частью определения, хотя оно всегда сопутствует ему, не показывает, чем является вещь; как, разумеется, не делает этого и акциденция; так что предикация любого из них означает высказывание акцидентального суждения.

Другая школа метафизиков отрицает существование универсальных Идей или Форм; реальные вещи, согласно им, — это индивиды, которые, поскольку они в чем-то сходны друг с другом, рассматриваются как образующие классы; и единственной универсалией является имя класса, которое применяется универсально в одном и том же смысле. Поэтому их называют номиналистами. Смысл, в котором применяется любое имя, говорят они, выводится из сравнения индивидов и путем абстрагирования свойств, которые они имеют в общем; так и формируется определение. Universalia post rem — их девиз. Некоторые номиналисты, однако, полагают, что, хотя универсалии не существуют в природе, они существуют в нашем уме как абстрактные Идеи или Понятия; и что определить термин — значит проанализировать понятие, которое он обозначает; откуда этих философов называют концептуалистами.

Подобные вопросы относятся скорее к метафизике, чем к логике; и вышеизложенное является общепринятым описанием предмета, по каждому пункту которого существует множество разногласий.

§ 10. Учение о предикаментах, или категориях, настолько переплетено с историей умозрения и особенно логики, что, хотя его жизненность исчерпана, его вряд ли можно оставить без упоминания. Предикаменты Аристотеля — это рубрики классификации терминов как возможных предикатов конкретной вещи или индивида. Гамильтон (Logic: Лекция XI) дал их классификацию, которая, если ее и нельзя найти у Аристотеля, служит подспорьем для памяти и может быть представлена в виде таблицы:

Substance οὐσία(1) [Quantityποσόν(2) [Attribute]—[Qualityποιόν(3) [Relationπρόσ τι(4) [Whereποῡ(5) [Whenπότε(6) [Actionποιεῑν(7) [Modes of Relation][Passionπάσχειν(8) [Postureκεῑσθαι(9) [Habitἔχειν(10)

Взяв конкретную вещь или индивида, например «Сократа», мы имеем Субстанцию в собственном смысле слова, которая никогда не может быть предикатом, но является субъектом всех предикатов. Мы можем утверждать о нем: (1) Субстанцию во вторичном смысле (вид или род) — что он человек или животное; (2) Количество — такого роста или веса; (3) Качество — светлокожий или смуглый; (4) Отношение — ниже или выше Ксантиппы; (5) Где — в Афинах; (6) Когда — две с лишним тысячи лет назад; (7) Действие — что он задает вопросы или выступает в суде; (8) Страдание — что ему отвечают или его осуждают; (9) Положение — что он сидит или стоит; (10) Обладание — что он одет или вооружен.

В таком изложении (Categoriæ: гл. 4) предикаменты кажутся списком тем, в целом полезных для анализа и описания индивида, но лишенных научных качеств рационального упорядочивания, выведения и ограничения. Почему существуют именно эти рубрики и именно в таком количестве? Было высказано предположение, что они были определены грамматическими формами: ибо Субстанция выражается существительным; Количество, Качество и Отношение — прилагательными; «Где» и «Когда» — наречиями; а остальные четыре — глаголами. Правда, части речи не были систематически разграничены до времени спустя несколько лет после Аристотеля; но, поскольку они существовали, они могли бессознательно повлиять на его выбор и расположение предикаментов. Там, где принцип столь неясен, радуешься любой зацепке (ср. «Аристотель» Грота, гл. 3, и «Аристотель» Целлера, гл. 6). Но каково бы ни было происхождение и первоначальное значение предикаментов, долгое время они рассматривались как классификация вещей; и именно в этом смысле их критикует Милль (Logic: Кн. I, гл. 3).

Если, однако, предикаменты являются рубриками классификации предикабельных терминов, мы можем ожидать обнаружить некоторую связь с предикабилиями; и, по сути, вторичные Субстанции — это вид и род, в то время как остальные девять форм — это, как правило, акциденции. Но, опять же, мы можем ожидать некоторого соответствия между ними и фундаментальными формами предикации (см. выше, гл. I, § 5 и гл. II, § 4): Субстанция, будь то как основание атрибутов или как род и вид, предполагает предикацию соприсущности, которая является одним из видов Сосуществования. Количество предицируется как равенство (или неравенство) — вид Сходства; и другой вид Сходства вовлечен в предикацию Качества. Отношение, по сути, является абстракцией всякой предикации и не должно появляться в списке наряду со своими частными формами. «Где» — это положение, или Сосуществование в пространстве; а «Когда» — это положение во времени, или Последовательность. Действие и Страдание — наиболее интересные аспекты Причинности. Положение и Обладание — это сложные виды Сосуществования, но слишком специализированные, чтобы иметь какую-либо философскую ценность. Теперь, я не претендую на то, что это то, что имел в виду Аристотель и пытался сказать: но если Сходство, Сосуществование, Последовательность и Причинность являются фундаментальными формами предикации, то хороший ум, анализирующий факт предикации, вероятно, придет к ним в тех или иных словах.

Кантом слово «категория» было присвоено высшим формам суждения, таким как Единство, Реальность, Субстанция и Причина, посредством которых рассудок приводит феномены в порядок и тем самым конституирует Природу. Это изменение значения произошло не без определенной преемственности мысли; ибо формы суждения — это способы предикации. Но помимо изменения списков категорий и их значительного улучшения, Кант выдвинул под старым названием доктрину, столь оригинальную и наводящую на размышления, что она оказала широкое влияние на последующую историю философии. В то же время, и, вероятно, в результате моды на кантовскую философию, слово «категория» было вульгаризировано как синоним «класса», точно так же, как «предикамент» давно перешел из схоластической логики в общее употребление как синоним «затруднительного положения». Говорят, что министр «в затруднительном положении» (in a predicament) или подпадает под «категорию самозванцев».

ГЛАВА XXIII

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ОБЫЧНЫХ ТЕРМИНОВ

§ 1. Обычные слова могут нуждаться в определении, если в ходе изложения или аргументации их значение может быть истолковано неверно. Но поскольку определение не может дать человеку смысл популярного слова для всех случаев его использования, это операция большой тонкости. Фиксация значения при использовании отдельных слов противоречит духу общего словаря; поскольку каждое слово, обладая определенным преобладающим характером, должно использоваться со многими оттенками значения, чтобы выражать различные мысли и чувства множества людей в бесконечно разнообразных ситуациях; и его сила, всякий раз, когда оно используется, определяется другими словами, с которыми оно связано в предложении, его местом в структуре предложения, ударением или высотой его произношения по сравнению с другими словами.

Очевидно, что требование научного языка, «чтобы каждое слово имело одно хорошо определенное значение», слишком требовательно для популярного языка; потому что другое главное требование научного языка не может быть выполнено: «чтобы не было важного значения без названия». «Важные значения», или то, что кажется таковыми, слишком многочисленны, чтобы их можно было так обеспечить; и постоянно возникают новые, по мере того как каждый из нас преследует свои дела или удовольствия, свои размышления или полеты фантазии. Невозможно иметь отдельный термин для каждого значения; и поэтому термины, которые у нас есть, должны допускать вариативное применение.

Попытка ввести новые слова обычно вызывает отвращение. Мало кто освоил использование половины слов, которые уже можно найти в наших классиках. Гораздо больше было бы потеряно, чем приобретено при удвоении словаря. Правда, на определенных этапах роста народа может широко ощущаться потребность в принятии новых слов: таким, в нашем случае, был период Тюдоров и ранних Стюартов. Многие свежие слова, главным образом из латыни, тогда появлялись в книгах, часто встречались с осуждением и насмешками, иногда снова исчезали, иногда утверждались в языке: см. «Искусство английской поэзии» (приписываемое Паттенхему), кн. III, гл. 4, и «Поэстра» Бена Джонсона, акт V, сц. 1. Хорошие судьи не знали, действительно ли слово востребовано: даже Шекспир считал «вознаграждение» (remuneration) и «приспосабливать» (accommodate) смешными. Но такие национальные потребности возникают редко; и в наше время великие авторы выделяются пластической силой, с которой они заставляют обычные слова передавать необычные значения.

Однако, сколь бы текучим ни был и ни должен быть популярный язык, может возникнуть необходимость ради ясного изложения или для того, чтобы придать устойчивость ходу аргументации, избежать софистики или непреднамеренной путаницы, чтобы слова были определены и разграничены; и мы должны обсудить средства для этого.

§ 2. Научный метод применим, с некоторыми оговорками, к определению обычных слов. Классификация вовлечена в любую проблему определения: по крайней мере, если наша цель — найти значение, которое будет общеприемлемым и понятным. Несомненно, два спорщика могут, для собственного удовлетворения, принять любое произвольное определение слова, важного в их споре; или любой может определить слово, как ему угодно, рискуя быть неправильно понятым, при условии, что у него нет мошеннических намерений. Но в изложении или аргументации, адресованной публике, где слова используются в некоторых из своих обычных смыслов, следует признать, что значение каждого из них вовлекает значения многих других. Ибо язык вырос вместе с человеческим разумом, представляя его знание о мире: это знание состоит из сходств и различий вещей и деятельности вещей, то есть из классов и причин; и поскольку в мире существует такой порядок, он должен быть и в языке: язык, следовательно, воплощает нерегулярную классификацию вещей с их атрибутами и отношениями в соответствии с нашими знаниями и убеждениями. Лучшая попытка (известная мне) реализовать этот взгляд содержится в «Тезаурусе» Роже, который представляет собой классификацию английских слов по их значениям: основанный, как говорит нам автор, на моделях зоологии и ботаники, он обладает некоторыми требованиями логического словаря.

Популярный язык, действительно, выросший с преимущественно практическими целями, представляет собой очень несовершенную классификацию с философской точки зрения. Вещи, или аспекты, или процессы вещей, которые вызывали мало интереса, часто оставались безымянными: так что научные исследователи вынуждены, для научных целей, изобретать тысячи новых имен. Сильные интересы, с другой стороны, придают такой оттенок языку, что там, где они входят, трудно найти какие-либо безразличные выражения. Поскольку последовательность высоко ценится, хотя часто это удел тупицы, непоследовательность подразумевает не просто отсутствие предполагаемой добродетели, но положительный порок: красота привлекательна, а уродство — наоборот; если мы изобретаем слово для того, что не является ни тем, ни другим, «обычность» (plainness), оно сразу же окрашивается в уродливое. Мы, кажется, любим красоту и мораль настолько, что почти неспособны обозначить их отсутствие, не выразив отвращения.

Опять же, ошибочные теории человечества часто находили путь в популярную речь, и их термины оставались там долго после отвержения убеждений, которые они воплощали: как — лунатик, ауспиции, гадание, заклинание, экзорцизм: хотя, конечно, такие слова часто могут быть обращены на пользу, помимо интереса сохранения их первоначального смысла. Язык — это запись, а также указатель идей.

Язык, следовательно, будучи по существу классификационным, любая попытка установить значение слова, далеко не пренебрегая его отношениями к другим, должна быть направлена на их прояснение.

Каждое слово принадлежит к группе, а эта группа — к какой-то другой большей группе. Группа иногда формируется путем деривации, по крайней мере, в той мере, в какой различные значения отмечены просто флексиями, как short, shorter, shorten, shortly; но, по большей части, это слияние слов из многих различных источников. Repose, depose, suppose, impose, propose не близки по значению; но каждое из них по отдельности связано по смыслу гораздо теснее со словами, филологически отдаленными. Так, repose связано с rest, sleep, tranquillity; disturbance, unrest, tumult; в то время как depose в одном смысле связано с overthrow, dismiss, dethrone; restore, confirm, establish; а в другом смысле — с declare, attest, swear, prove и т. д. Группы слов, по сути, зависят от их значений, точно так же, как связь научных имен следует за сходством в характере обозначаемых вещей.

Слова, соответственно, связаны друг с другом, по большей части, хотя и очень нерегулярно, как род, вид и соподчиненные виды. Взяв repose как род, мы имеем в качестве его видов, хотя и не совсем соподчиненных друг другу, tranquillity с ментальной дифференцией (покой ума), rest, будь то ума или тела, sleep с дифференцией бессознательности (привативной). Синонимы — это виды или разновидности, везде, где в них можно обнаружить какое-либо различие; и чтобы разграничить их, мы должны сначала найти родовое значение; для которого может существовать, а может и не существовать отдельное слово. Так, equality, sameness, likeness, similarity, resemblance, identity — это синонимы; но если мы обратим внимание на то, как они фактически используются, возможно, ни один из них не может претендовать на то, чтобы быть родом по отношению к остальным. Если так, мы должны прибегнуть к составному термину для рода, такому как «отсутствие какого-либо рода различия». Тогда equality — это отсутствие различия в количестве; sameness часто — отсутствие различия в качестве, хотя употребление не строгое: likeness, similarity и resemblance в их фактическом использовании, возможно, не могут быть разграничены; если только likeness не является более конкретным, а similarity — более абстрактным; но все они могут использоваться совместимо с признанием большего или меньшего различия в сравниваемых вещах и даже подразумевать это. Identity — это отсутствие различия происхождения, непрерывность существования, с таким количеством тождественности от момента к моменту, которое совместимо с изменениями в ходе природы; так что яйцо, гусеница, куколка, бабочка могут быть идентичными на протяжении индивидуальной жизни, несмотря на различия количественные и качественные, так же верно, как шиллинг, который все время лежит в ящике.

Соподчиненные виды, когда они положительны, имеют наименьшую противоположность; но есть также оппозиты, а именно: отрицания, противоречия и более полные контрарии. Их можно рассматривать либо как соподчиненные роды, либо как виды соподчиненных родов. Так, repose будучи родом, not-repose является путем дихотомии соподчиненным родом и является отрицанием и противоречием; затем activity (подразумевающее цель), motion (ограниченное материей), disturbance (подразумевающее изменения из состояния спокойствия), tumult и т. д. являются соподчиненными видами not-repose и поэтому являются соподчиненными оппозитами, или контрариями, видов repose.

Что касается коррелятивных слов, таких как master и slave, husband и wife и т. д., может показаться натянутым сравнивать их с полами одного и того же вида растений или животных; но есть это сходство между двумя случаями, что половые имена являются коррелятивными, как «львица», и что один пол вида, как коррелятивное имя, не может быть определен без подразумевания другого; ибо если упоминается отличительный атрибут одного пола (как грива льва), подразумевается, что другой его лишен, и помимо этого подразумевания вид не определен: точно так же, как определение «хозяина» подразумевает «раба», который должен подчиняться.

Обычные слова, менее точные, чем термины научной номенклатуры, отличаются от них также тем, что одно и то же слово может встречаться в разных родах. Так, sleep — это вид repose, как указано выше; но это также вид unconsciousness, с соподчиненными видами swoon, hypnotic state и т. д. По сути, каждое слово стоит под столькими различными родами, по крайней мере, сколько существует простых или неопределимых качеств, которые должны быть перечислены в его определении.

§ 3. Частично подобно научной номенклатуре, обычный язык также имеет терминологию для описания вещей в соответствии с их качествами и структурой. Такова функция всех названий цветов, звуков, вкусов, контрастов температуры, твердости, приятности; короче говоря, всех описательных прилагательных и всех названий частей и процессов вещей. Любое слово, коннотирующее качество, может использоваться для описания многих очень разных вещей, до тех пор, пока они согласуются в этом качестве.

Но качество, коннотируемое словом и рассматриваемое как всегда одно и то же качество, часто является лишь аналогически тем же самым. Мы говорим о великом шторме, великом человеке, великой книге; но great в каждом случае не только относительно, подразумевая small и оставляя открытой возможность того, что то, что мы называем великим, все еще меньше чего-то другого своего рода, но оно также предицируется со ссылкой на какое-то качество или качества, которые могут быть очень разными в отдельных случаях его применения. Если книга ценится за мудрость или за воображение, ее величие заключается в этом качестве; если человек отличается влиянием или мужеством, его величие — той природы; если шторм примечателен силой или продолжительностью, его величие зависит от этого факта. Слово great, следовательно, не используется для этих вещей в одном и том же смысле, а только аналогически и эллиптически. Аналогично с good, pure, free, strong, rich и так далее. «Rest» не имеет того же значения в отношении камня и животного, ни «strong» в отношении мысли и мышцы, ни «sweet» в отношении сахара и музыки. Но здесь мы подходим к границе между буквальным и фигуральным использованием; каждый видит, что фигуральные эпитеты аналогичны; но по обычаю любое фигуральное использование может стать буквальным.

Опять же, многие общие имена широко различающегося значения объединяются при описании любого конкретного объекта, как животного или ландшафта, или при определении любого специфического термина. Это смысл доктрины, что любая конкретная вещь есть слияние общностей или универсалий: ее, по крайней мере, можно рассматривать таким образом; хотя кажется более естественным сказать, что объект представляет эти различные аспекты зрителю, который, чтобы полностью понять его, должен классифицировать его в каждом аспекте.

§ 4. Процесс поиска определения может направляться следующими максимами:

(1) Найдите употребление хороших современных авторов; то есть (поскольку они редко определяют слово эксплицитно), рассмотрите, что в различных отношениях они используют его для обозначения; из которых использований может быть собрана его коннотация.

(2) Но если этот процесс не дает удовлетворительного результата, составьте список обозначаемых вещей и тех, которые обозначаются соподчиненными и противоположными словами; и наблюдайте качества, в которых обозначаемые вещи согласуются и в которых они отличаются от тех, которые обозначаются контрариями и оппозитами. Если «цивилизация» должна быть определена, составьте списки цивилизованных народов, полуцивилизованных, варварских и диких: теперь, какие вещи являются общими для цивилизованных народов и отсутствуют у других соответственно? Это упражнение стоит предпринять. Если поэзия должна быть определена, изучите некоторые типичные примеры того, что хорошие критики признают поэзией, и сравните их с примерами плохой «поэзии», литературной прозы, ораторского искусства и науки. Определив характеристики каждого вида, расположите их напротив друг друга в параллельных колонках. Тот, кто пытается определить этим методом несколько важных, часто встречающихся слов, найдет свои мысли более ясными благодаря этому и соберет по пути много информации, которая может быть более ценной, чем само определение, если он когда-нибудь найдет его.

(3) Если род слова, которое нужно определить, уже известен, процесс может быть сокращен. Предположим, род поэзии — belles lettres (то есть «апеллирующие к хорошему вкусу»), этого достаточно, чтобы отделить ее от науки; но поскольку литературная проза и ораторское искусство также являются belles lettres, мы все еще должны искать видовое отличие поэзии путем сравнения ее с этими соподчиненными видами. Составное слово часто демонстрирует род и отличие на своем лице: как «re-turn», «inter-penetrate», «tuning-fork», «cricket-bat»; но два последних вряд ли были бы поняты без осмотра или дальнейшего описания. И как бы ни было обнаружено определение, хорошо изложить его per genus et differentiam.

(4) При определении любого термина мы должны избегать посягательства на значение любого из соподчиненных терминов; ибо иначе их полезность уменьшается: как делая «закон» включающим «обычай», или «богатство» включающим «труд» или «культуру».

(5) Если два или более термина оказываются точно синонимичными, может быть возможным (и, если так, это услуга языку) перенаправить один из них на любое соседнее значение, которое не имеет определенного выражения. Так, Вордсворт и Кольридж приложили большие усилия, чтобы различить Imagination и Fancy, которые стали в обычном употреблении практически эквивалентными; и они стремились ограничить «imagination» порядком поэтического эффекта, который (они говорили) преобладал в елизаветинскую эпоху, но был почти потерян во время галло-классической, и который было их миссией восстановить. Соподчиненные термины часто стремятся слиться и стать синонимичными, или один почти вытесняет другой, к последовательному обеднению нашей речи. В настоящее время proposition (что что-то является фактом) почти вытеснило proposal (что желательно сотрудничать в каком-то действии). Даже хорошие писатели и ораторы, своей собственной практикой, поощряют эту путаницу: они представляют Парламенту определенные «propositions» (предложения для законодательства) или даже делают «a proposition of marriage». Определение должно противодействовать такой тенденции.

(6) Мы должны избегать искушения расширить денотацию слова настолько, чтобы уменьшить или уничтожить его коннотацию; или увеличить его коннотацию настолько, чтобы сделать его более неприменимым к вещам, которые оно ранее обозначало: мы не должны ни чрезмерно обобщать, ни чрезмерно специализировать термин. Желательно ли определять education так, чтобы включать «уроки опыта»; или лучше ограничить его, подразумевая личного воспитателя? Если какое-либо слово подразумевает вину или похвалу, мы склонны распространять его на все, что мы ненавидим или одобряем. Но coward нельзя определить так, чтобы включить всех хулиганов, ни noble так, чтобы включить каждого честного человека, без некоторой потери в отчетливости мысли.

Те же импульсы заставляют нас специализировать слова; ибо, если два слова выражают одобрение, мы хотим применять оба к тому, чем мы восхищаемся, и отказывать в обоих тому, что нас не устраивает. Так, человек может решить не называть великим никого, кто не является добрым: величие, согласно ему, коннотирует доброту: откуда следует, что (скажем) Наполеон I не был великим. Другой человек испытывает отвращение к величию: согласно ему, доброе и великое — это взаимно исключающие классы, овцы и козлы, как в жалком каламбуре Грея: «Beneath the good how far, yet far above the great». По сути, однако, «good» и «great» — это описательные термины, иногда применимые к одному и тому же объекту, иногда к разным: но «great» — это более широкий термин, применимый к самой доброте, а также к порочности; тогда как, делая «great» коннотирующим доброту, он становится более узким термином. И как мы видели (§ 3), такие эпитеты могут быть применимы к объектам из-за разных качеств: good не предицируется на одном и том же основании о человеке и о лошади.

(7) При определении любого слова желательно иметь в виду его деривацию и сохранять связь значения с его происхождением; если нет преобладающих причин для его перенаправления, основанных на нашей потребности в слове для выражения определенного смысла и большей трудности поиска любого другого слова для той же цели. Лучше склоняться к классическому, чем к вульгарному смыслу «indifferent», «impertinent», «aggravating», «phenomenal».

(8) Строгое определение не должно предприниматься там, где предмет его не допускает. Некоторые виды вещей настолько сложны в своих качествах, и каждое качество может проявляться в столь многих степенях, никогда не допуская точного измерения, что у нас нет средств точно отделить их от других вещей, близко связанных, столь же сложных и столь же изменчивых. Если так, мы не можем точно определить их имена. Imagination и fancy таковы по своей природе, цивилизация и варварство, поэзия и другие виды литературного выражения. Что касается поэзии, некоторые думают, что она существует только в метре, но вряд ли утверждают, что метр должен быть строго регулярным: если нет, сколько нерегулярности ритма допустимо? Другие рассматривают определенное настроение страстного воображения как сущность поэзии; но они никогда не говорили нам, какая интенсивность этого настроения необходима. Мы также слышим, что поэзия такова по своей природе, что наслаждение ею является самоцелью; но поскольку не утверждается, что поэзия должна быть полностью неубедительной или бесполезной, кажется, нет средств решить, какое количество или заметность убеждения или наставления перевели бы произведение в область ораторского искусства или науки. Такие случаи делают метод определения с помощью типа действительно полезным: трудность вряд ли может быть преодолена без указания на типичные примеры каждого значения и признания того, что могут быть многие расхождения и неклассифицируемые случаи на границе между связанными значениями.

§ 5. Поскольку наука началась с общего знания, термины общего словаря часто принимались в науки, и многие до сих пор встречаются там: такие как вес, масса, работа, притяжение, отталкивание, диффузия, отражение, поглощение, основание, соль и так далее. В более точных науках расплывчатые популярные ассоциации с такими словами вряд ли являются неудобством: поскольку те, кто предан таким исследованиям, не ожидают освоить их, не пройдя специальную дисциплину; и, точно определив термины, они приобретают привычку мыслить ими в соответствии с их назначенным значением в тех исследованиях, для которых они подходят. Именно в социальных науках, особенно экономике и этике, использование популярной терминологии является одновременно неизбежным и вредным. Ибо предметы, промышленность и поведение жизни, — это дело каждого человека; и, соответственно, всегда обсуждались с осознанием их прямого практического влияния на общественные и частные интересы, и поэтому на общем языке, чтобы каждый мог, насколько это возможно, извлечь пользу из любого света, который может быть пролит на них. Общая практика экономистов и моралистов, однако, показывает, что, по их суждению, польза, извлекаемая из написания на общем языке, перевешивает зло: хотя иногда очевидно, что они сами были введены в заблуждение вненаучными значениями. Чтобы уменьшить зло насколько возможно, следующие меры предосторожности кажутся разумными:

(1) Пытаться найти и принять центральное значение слова (скажем, рента или деньги) в его текущих или традиционных применениях: чтобы уменьшить в большинстве случаев трение конфликтующих ассоциаций. Но если центральное популярное значение не соответствует научной концепции, которая должна быть выражена, может быть лучше изобрести новый термин.

(2) Определить термин с достаточной точностью, чтобы обеспечить его ясное и последовательное использование для научных целей.

(3) Когда популярный термин должен быть использован в смысле, который отходит от обычного таким образом, чтобы вызвать опасность недопонимания, квалифицировать его каким-либо дополнением или «пунктом об интерпретации».

Первое из этих правил не всегда соблюдается; и, в ходе прогресса науки, по мере того как обнаруживаются более тонкие и абстрактные отношения между фактами, значение термина, возможно, должно быть модифицировано и сдвинуто все дальше и дальше от его популярного использования. Термин «рента», например, используется экономистами в таком смысле, что они должны начинать обсуждение фактов, которые он обозначает, с объяснения того, что он не подразумевает никакой фактической выплаты одним человеком другому. Здесь, для большинства читателей, значение, к которому они привыкли, кажется уже полностью исчезнувшим. Трудности, однако, могут быть в значительной степени преодолены путем квалификации термина в его различных отношениях, как продуктовые ренты, земельные ренты, обычные ренты и так далее. (Ср. «Область и метод политической экономии» д-ра Кейнса, гл. 5.)