«Жизни алхимических философов»

Именно в городе Мессина Бальсамо впервые встретил таинственного алхимика Альтотаса, которого в своей сказочной автобиографии он представлял как восточного наставника своего детства. Прогуливаясь однажды недалеко от пристани на краю порта, он встретил человека, странно одетого и обладавшего весьма примечательной внешностью. Этот человек, на вид лет пятидесяти, казался армянином, хотя, согласно другим сведениям, он был испанцем или греком. Он носил некое подобие кафтана, шелковую шапочку, а края его бриджей были скрыты в паре широких сапог. В левой руке он держал зонтик, а в правой — конец веревки, к которой была привязана изящная албанская борзая.

То ли из любопытства, то ли по предчувствию, Калиостро поприветствовал это гротескное существо, которое слегка поклонилось, но с удовлетворенным достоинством.

«Вы не живете в Мессине, синьор?» — сказал он по-сицилийски, но с заметным иностранным акцентом.

Калиостро ответил, что задержится на несколько дней, и они начали беседовать о красоте города и его выгодном расположении, причем своего рода восточная образность индивидуализировала красноречие незнакомца, чьи замечания были, кроме того, ловко украшены несколькими уместными комплиментами. Он уклонился от расспросов о своей собственной личности, но предложил приоткрыть прошлое графа Калиостро и раскрыть то, что на самом деле происходило в его уме в тот момент. Когда Калиостро намекнул на колдовство, армянин улыбнулся несколько презрительно и распространился о невежестве нации, которая путает науку с колдовством и готовит костры для первооткрывателей.

Его слушатель, очень заинтересованный, осмелился спросить адрес прославленного незнакомца, который любезно пригласил его зайти. Они прошли мимо собора и остановились на небольшой четырехугольной улице, затененной платанами и имеющей очаровательный фонтан в центре.

«Синьор», — сказал незнакомец, — «вот дом, в котором я живу. Я никого не принимаю; но так как вы путешественник, так как вы молоды и вежливы, так как, более того, вы одушевлены благородной страстью к наукам, я разрешаю вам посетить меня. Я буду доступен для вас завтра незадолго до полуночи. Вы постучите дважды молотком» — он указал, говоря это, на дверь низкого дома — «затем еще три раза медленнее, и вы будете допущены. Адью! Спешите скорее в свою гостиницу. Пьемонтец пытается завладеть тридцатью семью унциями золота, которые спрятаны в вашем чемодане, который сам заперт в шкафу, ключ от которого в этот момент находится в вашем кармане. Ваш слуга, синьор!» — и он быстро удалился.

Калиостро, вернувшись в большой спешке, застал вора на месте преступления и, как законный и праведно возмущенный владелец, немедленно передал его правосудию.

На следующее утро, в назначенное время, он постучал в дверь маленького дома, в котором жил армянин. Она открылась после пятого удара без какого-либо видимого воздействия и закрылась, как только посетитель вошел. Калиостро осторожно продвигался по узкому коридору, освещенному маленькой железной лампой в нише стены. В конце коридора распахнулась просторная дверь, открывая доступ в гостиную на первом этаже, которая была освещена четырехрожковым канделябром, держащим восковые свечи, и была, по сути, лабораторией, обставленной всеми аппаратами, используемыми практическими алхимиками. Армянин, выйдя из соседнего кабинета, поприветствовал посетителя, справился о сохранности золота, получил подтверждение правдивости своего ясновидения и заслуженной участи злоумышленника, но прервал выраженное удивление и восхищение Калиостро, заявив, что искусство гадания — это просто результат научных комбинаций и тщательных наблюдений. Он закончил тем, что спросил своего слушателя, отрицает ли он непогрешимую достоверность судебной астрологии, но самопровозглашенный граф не отрицал ничего, кроме превосходства добродетели над личным интересом, на что армянин спросил, кому он обязан своим обучением.

«Я собирался сказать — заботе моих дядей и аптекарю в монастыре Бонифрателли», — сказал Калиостро, — «но к чему? Вы, несомненно, знаете».

«Я знаю», — ответил странный человек, — «что вы обучали себя сами; что аптекарь, как и ваши дяди, лишь открыл для вас дверь к знанию. Каковы ваши планы?»

«Я намерен обогатиться».

«То есть», — сказал другой высокопарно, — «вы хотите поставить себя выше слабоумной толпы — похвальный проект, мой сын! Вы собираетесь путешествовать?»

«Конечно, насколько хватит моих тридцати семи унций золота».

«Вы очень молоды», — сказал армянин. — «Как производится хлеб?»

«Из муки».

«А вино?»

«С помощью винограда».

«А золото?»

«Я пришел спросить вас».

«Мы решим эту проблему позже. Слушайте меня, молодой человек. Я собираюсь отправиться в Великий Каир, в Египет. Вы поедете со мной?»

«От всей души!» — воскликнул Калиостро, вне себя от радости, и они сели в большие дубовые кресла, каждый в своем конце стола, где был помещен канделябр.

«Египет», — сказал армянин, — «это родина всей человеческой науки. Астрономия одна имела Халдею своей родиной; там пастухи впервые изучали пути звезд. Египет воспользовался астро-халдейскими посвящениями и вскоре превзошел методы и приумножил открытия пастухов. Со времен правления фараона Манеса и его преемников, Бусириса, Озимандия, Ухорея и Мериса, египетское знание продвигалось гигантскими шагами. Иосиф, толкователь снов, заложил основы хиромантии; жрецы Осириса и Исиды изобрели Зодиак; космогонии Фре и Гора открыли сельское хозяйство и другие физические науки; жрицы Ансаки раскрыли секреты любовных напитков; жрецы Сераписа преподавали медицину. Я мог бы продолжить это возвышенное перечисление, но к чему? Будете ли вы верно следовать за мной в Египет? Я надеюсь отплыть завтра, и мы зайдем на Мальту по пути — возможно, также на Кандию — достигнув порта Фарос через восемь дней».

«Решено!» — крикнул обрадованный Калиостро. — «У меня есть мои тридцать семь унций золота на путешествие».

«А у меня ни единой кроны».

«Дьявол!» — воскликнул Калиостро.

«Что с того? Зачем иметь золото, когда знаешь, как его делать? Зачем обладать алмазами, когда можно извлечь их из углерода более красиво, чем из рудников Голконды? Полно! Вы чрезмерно простодушны».

«Поэтому, с вашего позволения, я намерен стать вашим учеником».

Армянин протянул руку, и их отъезд был назначен на завтра.

Этот Альтотас, или Альтотес, как нас уверяет Фигье, не был вымышленным персонажем. Римская инквизиция собрала много доказательств его существования, не установив, однако, где оно началось или закончилось, ибо таинственная личность исчезла, как метеор. Согласно итальянской биографии Джозефа Бальсамо, Альтотас владел несколькими арабскими рукописями и обладал большим мастерством в химии. Согласно Фигье, он был также магом и врачом, хотя другие представляют его презирающим и отвергающим злоупотребляемое имя врача. Что касается его прорицательных способностей, он уже дал убедительное доказательство их масштаба своему ученику, но он показал ему, что знаком со всеми его палермскими прецедентами.

Они сели на генуэзское судно, проплыли вдоль Архипелага, высадились в Александрии, где задержались на сорок дней, выполняя несколько операций по химии, с помощью которых, как говорят, они произвели значительную сумму денег, но было ли это трансмутацией или мошенничеством, не совсем ясно. Уважение Калиостро к своему учителю не помешало ему, с истинно сицилийской тонкостью, расспрашивать о его собственных прецедентах, пока Альтотас, устав прибегать к одним и тем же стратегиям уклонения, не заявил ему раз и навсегда, что он сам находится в полном неведении относительно своего рождения и происхождения.

«Это может вас удивить», — сказал он, — «но наука, которая может просветить нас относительно другого, почти неизменно бессильна наставить нас относительно нас самих».

Он объявил себя гораздо старше, чем кажется, но что он обладает определенными секретами для сохранения силы и здоровья. Он открыл научные методы производства золота и драгоценных камней, бегло говорил на десяти или двенадцати языках и был знаком почти со всем кругом человеческих наук. «Ничто не удивляет меня», — сказал он, — «ничто не огорчает меня, кроме зол, которые я не в силах предотвратить, и я надеюсь достичь в мире конца своего затянувшегося существования».

Он признался, что его имя Альтотас было выбрано им самим, но оно было истинно его. Его ранние годы прошли на побережье Варварии, недалеко от Туниса, где он принадлежал мусульманскому каперу, который был богатым и гуманным человеком и который купил его у пиратов, похитивших его у семьи. В двенадцать лет он говорил по-арабски как родной, читал Коран своему хозяину, который был истинно верующим, изучал ботанику под его руководством и узнал лучшие методы приготовления шербета и кофе. Почетная должность ждала его в доме хозяина; но судьба распорядилась так, что когда Альтотасу было шестнадцать, достойный мусульманин отошел к своим праотцам. В своем завещании он дал молодому рабу свободу и завещал ему сумму, эквивалентную шести тысячам ливров, с которой Альтотас покинул Тунис, чтобы предаться своей страсти к путешествиям.

Калиостро представлял, что он следовал за своим наставником в Африку и в сердце Египта, что он посетил пирамиды, познакомившись со жрецами различных храмов и проникнув в тайны их загадочных святилищ. Более того, он заявляет, что посетил в течение трех лет все основные королевства Африки и Азии. Эти утверждения идентичны по своей ценности романтической истории о его образовании во дворце муфтия в Медине. Совершенно сомнительно, посещал ли он когда-либо Аравию, которая была в любом случае крайним пределом его странствий, и впоследствии он обнаруживается на Родосе все еще в обществе Альтотаса, продолжая, вместе с этим таинственным существом, свои сомнительные химические операции.

На Мальте у них были рекомендательные письма к Великому магистру Пинто, и они задержались на некоторое время, чтобы поработать в его лаборатории, ибо «верховный вождь мальтийского рыцарства» был помешан на алхимических экспериментах и, по моде того экстравагантного периода, имел сильную склонность к чудесному. История неудач или успехов странствующих адептов остается в лаборатории Великого магистра; но с этого момента Альтотас, химик и алхимик — Альтотас, феноменальный, мудрый человек, ученый — исчезает полностью. «Мальта была его гробницей, или, возможно, местом его апофеоза». «Там», — говорит граф в своих Мемуарах, — «мне выпало несчастье потерять моего лучшего друга, самого мудрого, самого просвещенного из смертных, достопочтенного Альтотаса». Он сжал мои руки незадолго до своей смерти. «Мой сын», — сказал он слабеющим голосом, — «держи всегда перед своими глазами страх перед Вечным и любовь к ближнему своему. Ты скоро узнаешь истину всего, чему я тебя учил».

Со всеми знаками уважения со стороны Великого магистра и в сопровождении шевалье д'Аквино из прославленного дома Карамания, который сам был рыцарем Мальты, Калиостро отправился в Неаполь, где некоторое время содержал себя на деньги, подаренные ему Пинто, и, возможно, на займы от своего, вероятно, состоятельного спутника, который, однако, в конечном итоге покинул его, чтобы отправиться во Францию. В Неаполе Калиостро встретил сицилийского принца, который был заражен распространенной золотой лихорадкой и был настолько восхищен высокопарными теориями Калиостро, что пригласил его в свой замок в окрестностях Палермо, где они могли бы продолжать свои операции вместе. Это было неосмотрительно, но ученик великого Альтотаса не мог устоять перед желанием вновь посетить свою родную землю. Он задержался некоторое время со своим спутником, но, отправившись однажды в Мессину, столкнулся со старым знакомым, неким распутным священником, своим сообщником по делу Марано, который, по сути, действовал как один из черных демонов, чьи крепкие дубинки мучили несчастного ювелира. Авантюрист предупредил Калиостро не въезжать в Палермо, где правосудие было сильно оскорблено его юношескими неосторожностями. Он убедил его объединить состояния с ним, вернуться в Неаполь и там открыть игорный дом для выгоды, или, скорее, для обескровливания богатых иностранцев, посещавших Италию. Этот метод делания золота был вполне по сердцу его слушателя, который вскоре распрощался с сицилийским принцем, но они рассматривались с таким подозрением неаполитанским правительством, что удалились в Папскую область. Спутник Калиостро, однако, принял тонзуру и дрожал за свою безопасность на освященной земле, которая была оплотом Святой инквизиции, поэтому он поспешил с отъездом в менее ортодоксальные места и больше не фигурирует в пестрой истории своего брата по мошенничеству.

Калиостро остался и, как говорят, принял несколько различных образов, иногда включая священническое облачение. Согласно некоторым сведениям, он стал примечателен своим крайним благочестием, посещая все церкви, выполняя обязанности религии и посещая дворцы кардиналов. С помощью некоторых рекомендательных писем, которые он привез с собой из Неаполя, он получил доступ к нескольким выдающимся лицам, среди прочих к сенешалю де Бретей, в то время послу Мальты в Риме, который, услышав о его прежней связи с Великим магистром, принял его с большой теплотой и обеспечил ему другие почетные связи. Один прославленный простофиля обеспечил других, и мы находим его через короткое время обосновавшимся в Святом городе, торгующим чудесными рецептами и специфическими средствами от всех болезней, которые поражают падшее человечество в Риме и во вселенной. Короны и дукаты текли к нему; он жил в некотором достатке и роскоши, воздерживаясь, однако, от скандальных удовольствий.

Итальянская биография, которая представляет мнения, воплощает исследования и отстаивает дело инквизиции, рисует, однако, иную картину, чем Сен-Феликс и Луи Фигье. «Он занимался в этот период», — говорит этот сомнительный, потому что бесспорно предвзятый авторитет, — «созданием рисунков на бумаге, контуры которых были созданы с помощью медной гравюры, а затем заполнены тушью. Он продавал их как рисунки, сделанные только пером. Поселившись в гостинице «Солнце» в окрестностях Ротонды, он поссорился с одним из официантов и подвергся тюремному заключению на три дня».

Чего бы ни стоили эти утверждения, нет никаких сомнений относительно самого важного инцидента его римской карьеры. Именно в этом месте и в этот период он впервые увидел молодую и красивую Лоренцу Фелициани и, влюбившись в нее через два дня, потребовал ее руки у ее отца, который, очарованный его происхождением, аристократическим именем и роскошным видом, согласился, вместе с самой дамой. Брак состоялся, не без блеска, говорит одна часть свидетелей, и пара проживала в доме тестя. Итальянская биография, сводя к минимуму успех Калиостро, говорит, что он получил в качестве приданого ничтожное состояние, соразмерное их положению.

Согласно свидетельству всех биографов, инквизиционных или иных, Лоренца была не только молода и красива, но «богата всеми качествами сердца, будучи нежной, преданной, честной и скромной»; но ее муж задумал дьявольский план продвижения своего состояния за счет ее чести и в частных беседах находил повод высмеивать ее представления о добродетели, которые он стремился подорвать. Первый урок, который молодая невеста получила от своего мужа, согласно ее собственному признанию, был предназначен для того, чтобы обучить ее средствам привлечения и удовлетворения страстей противоположного пола. Самое распутное кокетство и самые сладострастные искусства были принципами, которыми он пытался вдохновить ее. Мать Лоренцы, скандализированная его поведением, имела такие частые ссоры со своим зятем, что он решил съехать из ее дома и в других местах нашел более простой задачей развратить ум и мораль своей жены. Затем, согласно итальянскому автору, он представил ее двум лицам, хорошо подходящим для упражнения ее талантов, проинструктировав ее запутать их обоих своими соблазнами. С одним из них она не преуспела, но над другим одержала полную победу. Калиостро сам отвел ее в дом, предназначенный для удовольствия любовника, оставил ее одну в его компании и удалился в другую комнату.

Интервью и предложения, сделанные ей, были такими, которые полностью соответствовали желаниям мужа, но жена в этом случае не проявила должного примера супружеского послушания, и, доверительно сообщив обо всем деле мужу, получила самый горький упрек и самые жестокие и страшные угрозы. Он также неоднократно уверял ее, что прелюбодеяние не является преступлением, когда оно совершается женщиной для продвижения своих интересов, а не из привязанности к другим мужчинам. Он даже добавил пример к наставлению, показав, как мало он сам уважает узы супружеской верности — то есть, по-видимому, он продавал себя сладострастным женщинам преклонного возраста и в этих случаях возбуждал свои дремлющие страсти, выпивая определенное египетское вино, составленное из ароматических веществ, которые обладали необходимыми качествами для завершения его намерения. Его жена, прислушавшись наконец к его инструкциям, была несколько раз проведена в место, где она ранее оказалась столь непослушной его приказам. Она иногда получала, говорит тот же свидетель, либо одежду, либо безделушки, а иногда немного денег в качестве награды за свою снисходительность. Однажды ее муж написал письмо от имени своей жены, в котором просил одолжить несколько крон; они были немедленно присланы. В обмен на них было обещано интервью в течение следующего дня, и дама была верна назначению.

Такова версия этого позорного дела, данная врагами Калиостро, но все биографы согласны с тем, что он развратил мораль своей жены. Действительно, единственный вопрос заключается в том, происходила ли сделка в том низком масштабе, который описан итальянским писателем. Другие авторитеты говорят нам, что его успех искусил «прекрасную римлянку — Лоренцу Фелициани — разделить его растущее состояние. Беспринципная, остроумная и обаятельная, Лоренца была восхитительным партнером для Калиостро, который быстро сделал ее адептом во всех своих притворных тайнах». Каковы бы ни были ее природные добродетели или недостатки, крайне маловероятно, что она продавала свои необычайные прелести за такие ничтожные и жалкие выгоды.

Дом, который был снят Калиостро, стал прибежищем мошенников, двое из которых, Оттавио Ничестро, который в конечном итоге был повешен, и так называемый маркиз д'Агриата, оба сицилийцы, стали близкими соратниками своего хозяина. С последним он часто запирался на долгие часы. Их занятие неопределенно; но так как богатство Калиостро росло не по дням, а по часам, и так как маркиз был непревзойденным мастером в производстве поддельных документов, предполагается, что им удалось подделать многочисленные векселя; и, во всяком случае, несомненно, что патентные грамоты, по которым великий шарлатан был уполномочен носить форму прусского полковника, что он впоследствии сделал к своей определенной выгоде, были продуктом этого искусного негодяя. Но между тремя сообщниками возникла ссора; Ничестро предал своих сообщников, маркиз бежал из Рима, а Калиостро и несчастная Лоренца немедленно последовали его примеру.

Наши три беглеца направились в Венецию, достигли Бергамо и там практиковали несколько не уточненных мошенничеств, пока их личность не была обнаружена правительством. Маркизу снова удалось сбежать, остальные после короткого заключения были изгнаны из города и, будучи лишены всех своих ресурсов, предприняли паломничество в Галисию, надеясь пересечь Испанию благодаря милосердию духовенства и монастырских общин. Они путешествовали через территории короля Сардинии, через Геную и так прибыли в Антиб. С этого момента жизнь графа Калиостро была в течение нескольких лет непрерывным странствием. Согласно итальянскому биографу, поскольку нищенство оказалось невыгодным, Лоренца была снова вынуждена своим мужем увеличить их ресурсы через продажу своих прелестей. Таким образом они прибыли в Барселону, где задержались на шесть месяцев, причем тот же курс позорной проституции, которому Лоренца следовала с самым явным нежеланием, в основном способствовал их содержанию.

Из Барселоны они направились в Мадрид, где некоторые знатные испанцы также оказались восприимчивы к чарам Лоренцы. Из Мадрида они отправились в Лиссабон, а оттуда отплыли в Англию, где, как говорят, Калиостро занялся ремеслом обычного шарлатана, попал в тюрьму, откуда его выкупила жена, которой он продолжал торговать, предлагая её прелести каждому состоятельному человеку, желавшему стать покупателем; впрочем, частота её проституции, вероятно, была грубо преувеличена.

Английская биография графа Калиостро, посвященная в 1787 году мадам графине и написанная в интересах этого шарлатана, дает своеобразный отчет о его невзгодах в Лондоне. В ней утверждается, что по прибытии туда он владел серебром, драгоценностями и наличными на сумму три тысячи фунтов стерлингов, что он снял апартаменты на Уитком-стрит, где посвящал большую часть своего времени любимым занятиям химией и физикой, и что все его страдания следует целиком приписать чрезмерной щедрости и благотворительности его самого и его супруги.

В 1772 году Калиостро с женой перебрались во Францию в сопровождении некоего господина Дюплезира, который поселился вместе с ними в Париже и, по-видимому, был близок с Лоренцой. Но Калиостро был ненасытен, говорит Сен-Феликс. Он продавал свою честь за высокую цену, а состояние Дюплезира растаяло в тигле чужих безумств и расточительства. Наконец, встревоженный жертва расстался со своими алчными гостями, не преминув настоятельно посоветовать Лоренце вернуться к родителям, ибо он успел оценить присущие ей природные достоинства. Согласно одной версии, она попыталась последовать этому совету, но другие утверждают, что она искала спасения от непрекращающейся проституции у самого Дюплезира. В любом случае Калиостро прибег к помощи королевской власти и, получив ордер на её арест, добился того, что она была заключена в исправительную тюрьму Сент-Пелажи, где провела несколько месяцев, в течение которых Калиостро предавался жизни, полной привычных ему разгулов. Продажа некоего лосьона для улучшения цвета лица, по-видимому, приносила ему в этот период значительный доход.

Тюремное заключение Лоренцы не помешало примирению с мужем сразу после её освобождения, которое произошло 21 декабря 1772 года; в этот день, получив обманным путем несколько роскошных нарядов у костюмеров, Калиостро появился на балу у учителя танцев в необычайно блестящем костюме.

Именно с этого времени следует отсчитывать успехи нашего авантюриста как алхимика. Здесь он нашел способ завязать знакомство с двумя высокопоставленными лицами, которые довели свою любовь к химии до нелепого излишества. Он притворился, что открыл некие чудесные секреты в трансцендентной науке, публично провозгласил себя хранителем Герметического искусства и выдавал себя за сверхъестественную особу, владеющую великим арканом философского камня и славным эликсиром жизни. Это была также эпоха месмеризма, новой наукой о котором Калиостро решил воспользоваться. Спустя некоторое время, согласно итальянской биографии, его двое обманутых начали сомневаться в его правдивости, и, опасаясь ареста, он получил паспорт на вымышленное имя, в великой спешке бежал в Брюссель, пересек Германию и Италию и вновь прибыл в свой родной город Палермо.

В Палермо он был быстро арестован неумолимым Марано, но покровительство знатного лица, к которому он получил сильную рекомендацию, будучи в Неаполе, обеспечило ему скорое освобождение, и он отплыл с женой на Мальту, где, по словам итальянского биографа, якобы содержал себя продажей своей помады для улучшения цвета лица, однако более верным источником его дохода, по-видимому, была его жена. Господин Сен-Феликс, однако, заявляет — и это, в общем, наиболее вероятно, — что они были приняты Великим магистром с самым подчеркнутым вниманием. В любом случае, вскоре они удалились в Неаполь, где Калиостро в течение трех месяцев публично преподавал химию и каббалу. В Неаполе к ним присоединился младший брат Феличани, юноша по имени Паоло, отличавшийся необычайной красотой. Калиостро, видя, что он может оказаться полезным, убедил его разделить их судьбу. Они отплыли с большой свитой в Марсель, а оттуда направились в Барселону. Звезда великого авантюриста теперь была в зените, и с этого времени он, по-видимому, всегда путешествовал с немалым блеском. Однако на полуострове он не встретил значительных простаков, пока не достиг его края, где обманул фанатичного алхимика на сто тысяч крон под предлогом колоссального завершения Великого Делания. После этого громкого успеха он немедленно отбыл в Англию, в то время как Паоло, с которым он поссорился, вернулся в Рим, к великому огорчению своей сестры.

Начало величия Калиостро следует отсчитывать со времени его второго визита в Лондон. Именно тогда он был посвящен в масонство и задумал свой титанический проект таинственного Египетского устава. Сен-Феликс приписывает ему наличие скрытой цели уже с момента его вступления в орден. Калиостро, сообщает он нам, решил однажды занять трон великого магистра конкурирующего и более могущественного института, и, по-видимому, с тех пор он жил в свете этого высокого стремления и избегал — по крайней мере теоретически — всех мелких мошенничеств.

Он постоянно посещал различные лондонские ложи, и в переписке, напечатанной на английском языке в Страсбурге в 1788 году, рассказывается, что по чистой случайности он подобрал любопытную рукопись в неприметной лондонской книжной лавке. Эта рукопись, по-видимому, принадлежала некоему Джорджу Гастону, который совершенно неизвестен. В ней трактовалось о египетском масонстве и содержалось множество магических и мистических идей, которые возбудили любопытство покупателя, питали как его амбиции, так и воображение, и вскоре он разработал собственную систему на основе её наводящих подсказок. Источник его вдохновения, конечно, оставался скрытым. Он притворялся, что получил свою масонскую традицию по преемственности от Еноха и Илии. В частном порядке, однако, он продолжал свои прежние мошенничества, и его пребывание в Лондоне нередко нарушалось ссорами с полицией. Тем, кто интересуется этой частью споров вокруг Калиостро, будет полезно обратиться к английской биографии, посвященной графине, которая содержит много любопытной информации.

Когда все его планы созрели, он отправился в Гаагу, а оттуда в Венецию, где некоторые из его английских кредиторов, по-видимому, нарушили его спокойствие и побудили его удалиться через Германию в Гольштейн, где, как предполагается, он посетил знаменитого графа Сен-Жермена.

Согласно «Подлинным мемуарам, служащим для истории графа Калиостро», опубликованным в 1785 году, он потребовал аудиенции у этого человека, окутанного непостижимой тайной, чтобы простереться перед «богом верующих». С характерной эксцентричностью граф Сен-Жермен назначил два часа ночи временем для встречи. Когда этот момент настал, говорят «Мемуары», Калиостро и его жена, облаченные в белые одежды, подпоясанные розовыми кушаками, предстали перед замковым храмом тайны, который был обителью сомнительного божества, которое они желали обожать. Подъемный мост опустился, человек шести футов ростом, одетый в длинную серую мантию, провел их в тускло освещенную комнату. Там внезапно распахнулись двустворчатые двери, и они увидели храм, освещенный тысячей восковых свечей, с графом Сен-Жерменом, восседающим на алтаре; у его ног два аколита раскачивали золотые кадила, распространявшие сладкие и ненавязчивые благовония. Божество носило на груди бриллиантовую пентаграмму невыносимого сияния. Величественная статуя, белая и прозрачная, поддерживала на ступенях алтаря вазу с надписью «Эликсир бессмертия», в то время как на стене висело огромное зеркало, и перед ним расхаживало живое существо, величественное, как статуя. Над зеркалом были начертаны странные слова: «Хранилище блуждающих душ». В этом священном уединении царило самое торжественное молчание, но наконец голос, который едва ли казался голосом, произнес следующие слова: «Кто вы? Откуда вы пришли? Чего вы хотите?» Тогда граф и графиня Калиостро простерлись ниц, и первый ответил после долгой паузы: «Я пришел воззвать к Богу верующих, Сыну Природы, отцу истины. Я пришел потребовать у него один из четырнадцати тысяч семисот секретов, которые хранятся в его груди, я пришел провозгласить себя его рабом, его апостолом, его мучеником».

Божество не ответило, но после долгого молчания тот же голос спросил: «Что намерена делать спутница твоих долгих странствий?»

«Повиноваться и служить», — ответила Лоренца.

Одновременно с её словами глубокая тьма сменила ослепительный свет, шум последовал за спокойствием, ужас за доверием, и резкий угрожающий голос громко воскликнул: «Горе тем, кто не выдержит испытаний!»

Муж и жена были немедленно разлучены, чтобы пройти свои соответствующие испытания, которые они вынесли с образцовой стойкостью и которые подробно описаны в тексте мемуаров. Когда романтическая бутафория закончилась, двух просителей привели обратно в храм с обещанием допуска к божественным тайнам. Там человек, таинственно задрапированный в длинную мантию, воскликнул им: «Знайте, что аркан нашего великого искусства — это управление человечеством, и что единственный способ править ими — это никогда не говорить им правду. Не регулируйте глупо свои действия согласно правилам здравого смысла; лучше попирайте разум и мужественно поддерживайте любую невообразимую нелепость. Помните, что воспроизводство — это главная активная сила в природе, политике и обществе; что для смертных мания быть бессмертными, знать будущее, не понимая настоящего, и быть духовными, в то время как все, что их окружает, материально».

После этой тирады оратор благоговейно преклонил колени перед божеством храма и удалился. В тот же момент человек гигантского роста подвел графиню к ногам бессмертного графа Сен-Жермена, который произнес следующее:

«Избранный с самых нежных лет для великих дел, я посвятил себя выяснению природы истинной славы. Политика показалась мне не чем иным, как наукой обмана, тактика — искусством убийства, философия — амбициозным слабоумием полной иррациональности; физика — изящными фантазиями о Природе и постоянными ошибками людей, внезапно перенесенных в страну, которая им совершенно неизвестна; теология — наукой о страданиях, проистекающих из человеческой гордыни; история — меланхолическим зрелищем вечного вероломства и ошибок. Отсюда я заключил, что государственный деятель — искусный лжец, герой — прославленный идиот, философ — эксцентричное существо, врач — жалкий и слепой человек, теолог — фанатичный педант, а историк — словоблуд. Тогда я услышал о божестве этого храма. Я возложил на него свои заботы, свои сомнения и стремления. Когда он овладел моей душой, он заставил меня увидеть все предметы в новом свете; я начал читать будущее. Эта вселенная, столь ограниченная, столь узкая, столь пустынная, теперь расширилась. Я пребывал не только с теми, кто есть, но и с теми, кто был. Он соединил меня с прекраснейшими женщинами древности. Я нашел чрезвычайно восхитительным знать все, ничего не изучая, распоряжаться сокровищами земли без просьб к монархам, управлять стихиями, а не людьми. Небо сделало меня щедрым; у меня достаточно, чтобы удовлетворить свой вкус; все, что меня окружает, богато, любяще, предопределено».

Когда служба закончилась, возобновились костюмы обычной жизни. Великолепная трапеза завершила церемонию. Во время банкета двух гостей проинформировали, что Эликсир бессмертия — это просто токайское вино, окрашенное в зеленый или красный цвет в зависимости от обстоятельств. Им было предписано несколько существенных правил, среди прочих — что они должны ненавидеть, избегать и клеветать на людей понимающих, но льстить, поощрять и ослеплять глупцов, что они должны с большой таинственностью распространять сведения о том, что графу Сен-Жермену пятьсот лет, что они должны делать золото, но прежде всего — простаков.

Правдивость этого странного эпизода не подтверждается ни одним серьезным биографом. Если это произошло так, как описано, это, несомненно, послужило укреплению Калиостро в его амбициозных проектах. Перемена, произошедшая в авантюристе со времени его второго визита в Англию, хорошо описана Фигье. «Его язык, его вид, его манеры — все преобразилось. Его разговор вращается только вокруг его путешествий в Египет, в Мекку и в другие отдаленные места, вокруг наук, в которые он был посвящен у подножия Пирамид, вокруг арканов Природы, которые открыла его изобретательность. В то же время он говорит мало, чаще окутывая себя таинственным молчанием. Когда его донимают настойчивыми просьбами, он в лучшем случае удостаивает нарисовать свой символ — змею с яблоком во рту, пронзенную стрелой, что означает, что человеческая мудрость должна молчать о тайнах, которые она разгадала... Лоренца преобразилась одновременно со своим мужем. Её амбиции и поведение стали достойны новых проектов Калиостро. Она стремилась, как и он, к славе колоссальных успехов».

Посвященные графа Сен-Жермена перешли в Курляндию, где они основали масонские ложи согласно возвышенному уставу Египетского масонства. Графиня была превосходным проповедником, чтобы пленять сердца и очаровывать воображение; её красота очаровала большое число курляндской знати. В Митаве Калиостро привлек внимание высокопоставленных лиц, которые были приведены его репутацией к тому, чтобы считать его необыкновенным человеком. С помощью своего масонства он начал обретать влияние над умами дворян, некоторые из которых, недовольные правящим герцогом, как говорят, даже предлагали ему суверенитет над страной, как божественному человеку и посланнику свыше. Итальянская биография представляет его плетущим интриги с этой целью. «Он делает вид, — говорят документы Святой инквизиции, — что у него хватило добродетели сопротивляться искушению и что он отказался от предложенного блага из уважения, должного суверенам. Его жена заверила нас, что его отказ был вызван размышлением о том, что его обман вскоре будет раскрыт». Он собрал, однако, огромное количество подарков в золоте, серебре и деньгах и отправился в Санкт-Петербург, снабженный регулярными паспортами. Но пророк вскоре обнаружил, что достаточно блестящая репутация не опередила его, и поэтому он просто объявил себя врачом и химиком, вскоре привлекая внимание своим уединенным образом жизни и атмосферой таинственности.

Принятие им роли врача ведет к краткому рассмотрению чудесных исцелений, которые ему приписывались. Они обычно относятся к широкому применению принципов и методов Месмера, его современника. Они совершались без пассов, железных стержней или какой-либо громоздкой атрибутики его соперника в искусстве исцеления; он полагался просто на возложение рук. Более того, он не обирал своих пациентов, а скорее раздавал свое богатство, которое теперь казалось неограниченным, среди бедняков, которые стекались к нему в огромных количествах по мере роста его репутации. Источник этого богатства точно не известен, но предполагается, что оно было получено от масонских посвященных, апостолом и пропагандистом которых он был.

Многие из чудесных исцелений, которые Калиостро совершил в Германии, широко распространились, и в России он вскоре был окружен любопытствующими. Лоренца играла свою роль превосходно; она отвечала сдержанно и естественно, делая самые возмутительные заявления с кажущимся полным отсутствием осознания. Врач-химик, помимо своих целительных способностей, имел репутацию алхимика и адепта тайных наук. Предполагаемое чудесное восстановление здоровья ребенка знатного вельможи вознесло его на вершину знаменитости, и его экстравагантные претензии, которым мощно способствовала наивная красота его жены, начинали восприниматься всерьез, но совокупный результат романа между Лоренцой и князем Потемкиным, премьер-министром и фаворитом царицы Екатерины, и открытие того, что ребенок вельможи был, по-видимому, подменен, заставили их поспешно отбыть с огромной добычей к германской границе.

Они некоторое время задержались в Варшаве, и там, как говорит нам итальянский биограф, Калиостро использовал все свои уловки, чтобы обмануть принца, которому он был представлен и который чрезвычайно стремился получить с помощью мнимого мага постоянное командование дьяволом. Калиостро долгое время тешил его ожиданием удовлетворения этой нелепой амбиции и действительно получил от него подарки на сумму в несколько тысяч крон. Принц, наконец, поняв, что нет надежды удержать одного из адских духов на своей службе, пожелал овладеть земными привязанностями графини, но и в этом он был разочарован, так как дама решительно отказалась выполнить его желания. Обнаружив себя таким образом обманутым в обеих своих попытках, он оставил все чувства, кроме мести, и запугал нашего авантюриста и его жену настолько своими угрозами, что они были вынуждены вернуть его подарки.

Правдивость этого отчета, однако, не вне подозрений, и другие его биографы представляют Калиостро направляющимся прямо во Франкфурт, а оттуда в Страсбург, куда, более богатый и успешный, чем когда-либо, он совершил триумфальный въезд. Выдающегося гостя, розенкрейцера, алхимика, врача, возвышенного графа ожидали с раннего утра бюргеры старого города, и следующий экстраординарный отчет в «Словаре оккультных наук» был дан анонимным биографом.

«19 сентября 1780 года в кабаке прямо за пределами Страсбурга, в окружении группы скромных выпивох, которые смотрели из маленького окна на огромную толпу, собравшуюся внизу, можно было заметить лицо лысого и морщинистого человека лет восьмидесяти, явно южного происхождения; это был ювелир Марано. Череда неудач и долги, которые он не счел нужным погашать, заставили его покинуть Палермо, и он обосновался со своим прежним ремеслом в Страсбурге. Как и остальные горожане, он вышел посмотреть на феноменальную личность, чье прибытие ожидалось и которая произвела больший фурор, чем многие могущественные монархи. Он прибыл через Германию из Варшавы, где, по слухам, накопил огромные богатства путем трансмутации неблагородных металлов в золото, ибо он владел секретом философского камня и обладал всеми неисчислимыми талантами алхимика».

«Клянусь верой, — сказал шляпник, — я действительно счастлив, так как мне суждено увидеть этого выдающегося смертного, если только он смертный».

«Утверждают, — добавил аптекарь, — что он сын принцессы Трапезундской и что у него к тому же прекрасные глаза его матери».

«Также что он прямой потомок Карла Мартелла», — сказал городской писарь.

«Он ведет свое происхождение еще дальше, — вставил канатчик, — ибо он принимал участие в брачном пире в Кане».

«Вне сомнения тогда, он вечный жид!» — воскликнул Марано.

«Еще лучше, некоторые заслуживающие доверия люди утверждают, что он родился до потопа».

«Какая дерзость! Но предположим, что он дьявол».

Эти представления, здесь воспроизведенные с точностью и украшенные самыми экстравагантными комментариями, действительно в тот период имели широкое хождение среди толпы. Некоторые считали таинственного графа Калиостро вдохновенным святым, чудотворцем, феноменальной личностью вне порядка Природы. Исцеления, приписываемые ему, были столь же бесчисленны, сколь и необъяснимы. Другие считали его просто ловким шарлатаном. Сам Калиостро смело утверждал, что все его чудеса совершались при особой милости и помощи небес. Он добавлял, что Верховное Существо соизволило даровать ему блаженное видение, что его миссия — обращать неверующих и восстанавливать католицизм, но, несмотря на это возвышенное призвание, он гадал, учил искусству выигрывать в лотереи, истолковывал сны и проводил сеансы трансцендентной фантасмагории.

«Но, — возразил канатчик с большим воодушевлением, — человек, который беседует с ангелами, никогда не бывает дьяволом».

«Он общается с ангелами?» — воскликнул Марано, пораженный обстоятельствами. — «В таком случае я должен увидеть его любой ценой. Сколько ему лет?»

«Ба! — сказал аптекарь. — Как будто такое существо может иметь возраст! На вид ему около тридцати шести».

«О! — пробормотал ювелир. — Что, если это мой негодяй? Моему негодяю сейчас должно быть тридцать семь».

Пока седой сицилиец размышлял о своем прискорбном прошлом, его разбудил шум голосов. Сверхъестественное существо прибыло, и он вскоре проехал по дороге в окружении многочисленной свиты курьеров, лакеев, камердинеров и т. д., все в великолепных ливреях. Рядом с ним, в открытом экипаже, сидела Лоренца или Серафина Феличани, его жена, которая со всей своей способностью поддерживала интриги своего мужа, которого разумные люди считали странствующим членом и эмиссаром масонских тамплиеров, чье богатство обеспечивалось взносами из различных лож ордена.

Великий крик поднялся, когда граф Калиостро проезжал перед гостиницей. Марано узнал своего человека и, выбежав, ухитрился остановить экипаж, крича при этом: «Джузеппе Бальзамо! Это Джузеппе! Мошенник, где мои шестьдесят унций золота?»

Калиостро едва удостоил взглядом разъяренного ювелира; но посреди глубокой тишины, которую инцидент вызвал среди толпы, голос, доносившийся, казалось, с облаков, произнес с большой отчетливостью следующие слова: «Уберите этого безумца, одержимого адскими духами!»

Некоторые из зрителей упали на колени, другие схватили несчастного ювелира, и блестящая свита проследовала дальше.

Въехав в Страсбург с триумфом, Калиостро остановился перед большим залом, где конюшие, опередившие его, уже собрали значительное скопление больных. Знаменитый эмпирик вошел и исцелил их всех, некоторых просто прикосновением, других, по-видимому, словами или денежным вознаграждением, остальных — своей универсальной панацеей; но историк, который записывает эти вещи, утверждает, что больные, подвергшиеся такому различному лечению, были тщательно отобраны, так как врач предпочитал лечить более серьезные случаи на дому у пациентов.

Калиостро вышел из зала под всеобщие аплодисменты и был сопровожден огромной толпой до дверей великолепного жилья, которое было подготовлено к его прибытию. Элита страсбургского общества была приглашена на роскошную трапезу, за которой последовал сеанс трансцендентного магнетизма, когда он произвел некоторые экстраординарные проявления при посредничестве ясновидящих детей обоего пола, которых он называл своими голубями или учениками. Незапятнанная девственность и невинность этих детей были непременным условием успеха. Они были выбраны им самим и получили мистическое посвящение из его рук. Затем он произнес над хрустальным сосудом, наполненным водой, магические формулы для вызова ангельских сущностей, как они написаны в небесных ритуалах. Сверхъестественные духи становились видимыми в глубине воды и отвечали на вопросы иногда понятным голосом, но чаще знаками, которые появлялись на поверхности воды и были видны только ученикам, которые интерпретировали их публике.

Современные свидетельства подтверждают, что эти проявления в целом были подлинными, и мало сомнений в месмерических способностях Калиостро, который, вероятно, познакомился на Востоке с феноменами девственной ясности, особенно у мальчиков, и дополнил восточные методы открытиями Пюсегюра, которые в то время были достаточно известны.

В течение трех лет Калиостро оставался в Страсбурге и был постоянно окружен почестями. Здесь он обрел полное влияние над умом знаменитого кардинала-архиепископа, принца де Рогана. Его первой заботой по прибытии в город было доказать свое уважение к духовенству своей щедростью и рвением. Он посещал больных в больницах, почтительно участвовал в обязанностях штатных врачей, предлагал свои новые средства с осторожностью, не осуждал старые методы, но стремился объединить новую науку с наукой, основанной на опыте. Он приобрел репутацию смелого экспериментатора в химии, проницательного врача и действительно просвещенного новатора. Жители переполненных кварталов считали его человеком, посланным Богом, совершающим чудесные исцеления и раздающим богатства из неисчерпаемого источника, с которым был знаком только он один. Цитировались неслыханные исцеления и алхимические операции, которые превосходили даже предполагаемые возможности трансмутационного искусства.

Все, что отдавало чудесным, было притягательным для кардинала-архиепископа, и он жаждал увидеть Калиостро. Анонимный автор утверждает, что он добивался встречи с ним снова и снова безуспешно; ибо кардинал-принц обмана угадывал даже на расстоянии характер принца-кардинала и окутывал себя сдержанностью, которая для воображения его простака была подобна магниту для железа. Другие, однако, представляют его ухаживающим за расположением секретаря великого церковника и таким образом получающим представление. При первой встрече он проявил некоторую сдержанность, но позволил некоторым ослепительным идеям промелькнуть сквозь более обычный ход его дискурса. После разумного периода он признал, что обладает рецептом изготовления золота и бриллиантов. Предполагаемая трансмутация завершила его завоевание кардинала, и итальянский историк признается, что тот, соответственно, расточал огромные суммы на добродетельную пару и, чтобы завершить свое безумие, согласился возвести небольшое здание, в котором он должен был испытать физическую регенерацию с помощью сверхъестественного и золотоносного эликсира Калиостро. Сумма в двадцать тысяч франков была действительно выплачена адепту за выполнение этой операции.

Несомненно, во время своего пребывания в Страсбурге он с рвением распространял тайны своего Египетского масонства и, наконец, нагруженный добычей, отправился в Бордо, где продолжал свое исцеление публично, а затем направился в Лион, где в течение трех месяцев занимался основанием материнской ложи и, согласно итальянскому биографу, здесь, как и в других местах, менее похвальными занятиями. Наконец он прибыл в Париж, где, по словам того же авторитета, вскоре стал объектом всеобщего разговора, уважения и почтения. Его целительные способности теперь применялись мало, ибо Париж изобиловал месмеристами и целителями, и чудеса простого магнетизма были в результате заезженными и бесполезными. Теперь он принял роль практического мага и поразил город вызовом призраков, которых он заставлял появляться по желанию вопрошающего либо в зеркале, либо в вазе с чистой водой. Эти призраки одинаково представляли мертвых и живых существ, и поскольку иногда сговор кажется почти невозможным, а теория совпадений нелепа, есть основания полагать, что он производил результаты, которые иногда должны были удивлять его самого. Весь Париж, во всяком случае, был в изумлении от его чар и чудес, и серьезно утверждается, что Людовик XVI был настолько увлечен «божественным Калиостро», что объявил, что любой, кто причинит ему вред, должен считаться виновным в государственной измене. В Версале и в присутствии нескольких выдающихся вельмож он, как говорят, вызывал появление в зеркалах, вазах и т. д. не просто спектров отсутствующих или умерших лиц, но одушевленных и движущихся существ призрачного описания, включая многих мертвых мужчин и женщин, выбранных изумленными зрителями.

Тайна, окружавшая его за границей, углублялась, даже когда он принимал посетителей у себя дома. Он жил на улице Сент-Клод, в изолированном доме, окруженном садами и защищенном от неудобного любопытства соседей. Там он основал свою лабораторию, в которую никто не мог войти. Он принимал в обширной и роскошной квартире на втором этаже. Лоренца вела уединенный образ жизни, появляясь только в определенные часы перед избранной компанией и в прозрачном и гламурном костюме. Слух о её красоте распространился по городу; она слыла образцом совершенства, и из-за неё происходили дуэли. Калиостро был уже не молод, а Лоренца была в расцвете своих прелестей. Говорят, что он впервые испытал муки ревности из-за некоего шевалье д'Уаземона, с которым у неё было несколько свиданий. Частные неприятности, однако, не мешали профессиональной тауматургии, и вызов прославленных мертвецов был обычным явлением на определенных магических ужинах, которые стали знаменитыми по всему Парижу. Они, несомненно, были преувеличены молвой, но, поскольку все они происходили в сомнительных пределах его собственного дома тайны, они, по всей вероятности, были мошенническими, ибо следует четко помнить, что в своем обычном характере он был несравненным мошенником, что подлинные феномены, которые он иногда производил, были просто дополнением к шарлатанству, а не то, что его обманы были помощью для нормально подлинных феноменов.

Однажды, согласно «Подлинным мемуарам, служащим для истории графа Калиостро», выдающийся тауматург объявил, что на частном ужине, данном для шести гостей, он вызовет духов любых умерших лиц, которых они назовут ему, и что призраки, по-видимому, существенные, должны будут сесть за банкет. Трапеза состоялась с ведома и, можно предположить, с попустительства Лоренцы. В полночь гости собрались; круглый стол, накрытый на двенадцать персон, был сервирован с неслыханной роскошью в столовой, где все гармонировало с приближающейся каббалистической операцией. Шесть гостей вместе с Калиостро заняли свои места, и таким образом зловещее число тринадцать должно было присутствовать за столом.

Ужин был подан, слуги были удалены с угрозами немедленной смерти, если они осмелятся открыть двери до того, как их позовут. Каждый гость потребовал умершее лицо, которое он желал видеть. Калиостро взял имена, положил их в карман своего расшитого золотом жилета и объявил, что без какой-либо дальнейшей подготовки, кроме простого призыва с его стороны, вызванные духи появятся во плоти и крови, ибо, согласно египетскому догмату, в действительности не было никаких мертвых. Эти гости из другого мира, о которых просили и которых ожидали с дрожащей тревогой, были герцог де Шуазель, Вольтер, д'Аламбер, Дидро, аббат де Вуазенон и Монтескье. Их имена были произнесены медленно, громким голосом и со всей сосредоточенной решимостью воли адепта; и после момента невыносимого сомнения вызванные гости появились очень незаметно и заняли свои места с тихой любезностью, которая характеризовала их при жизни.

Первый вопрос, заданный им, когда трепет от их присутствия несколько прошел, касался их положения в мире ином.

«Мира иного нет, — ответил д'Аламбер. — Смерть — это просто прекращение зол, которые нас мучили. Никакого удовольствия не испытывается, но, с другой стороны, нет и страданий. Я не встречался с мадемуазель Леспинасс, но я не видел Лоринье. Существует, более того, заметная искренность. Некоторые умершие лица, которые недавно присоединились к нам, сообщают мне, что я почти забыт. Я, однако, утешен. Люди недостойны тех хлопот, которые мы берем на себя ради них. Я никогда не любил их, теперь я презираю их».

«Что стало с вашей ученостью?» — сказал господин де —— Дидро.

«Я не был ученым, как люди обычно полагали. Мой острый ум адаптировал все, что я читал, и при написании я заимствовал со всех сторон. Отсюда происходит бессистемный характер моих книг, о которых через полвека не будет слышно. Энциклопедия, честью которой я удостоен, не принадлежит мне. Обязанность редактора — просто привести в порядок выбор тем. Человек, который проявил больше всего таланта во всей работе, был составителем её указателя, однако никто не мечтал признать его заслуги».

«Я хвалил предприятие, — сказал Вольтер, — ибо оно казалось хорошо подходящим для продвижения моих философских взглядов. Говоря о философии, я не совсем уверен, что был прав. Я узнал странные вещи после своей смерти и беседовал с полудюжиной Пап. Климент XIV и Бенедикт, прежде всего, люди бесконечного интеллекта и здравого смысла».

«Что больше всего меня досаждает, — сказал герцог де Шуазель, — это отсутствие пола там, где мы обитаем. Что бы ни говорили об этой плотской оболочке, это было отнюдь не такое плохое изобретение».

«Что действительно доставляет мне удовольствие, — сказал аббат Вуазенон, — это то, что среди нас человек полностью излечен от безумия интеллекта. Вы не можете себе представить, как меня подшучивали по поводу моих нелепых маленьких романов. Я почти признался, что ценил эти пустяки по их истинной стоимости, но то ли скромности академика не верят, то ли такая легкомысленность не соответствует моему возрасту и профессии, я искупаю почти ежедневно ошибки своего смертного существования».

Среди этих чудес Калиостро продолжал свой самый дорогой проект, а именно распространение своего египетско-масонского устава, в который впоследствии были допущены дамы, причем мадам Калиостро открыла для этой цели курс магии. Просители, допущенные к этому курсу, были в количестве тридцати шести человек, и все мужчины были исключены. Таким образом, Лоренца фигурировала как Великая Магистресса Египетского масонства, как её муж был сам великим и возвышенным Коптом. Прекрасные неофитки должны были внести каждая сумму в сто луидоров, воздерживаться от всякой плотской связи с человечеством и подчиняться всему, что могло быть на них возложено. Огромный особняк был снят на улице Верт, в предместье Сент-Оноре, в то время уединенной части города. Здание было окружено садами и великолепными деревьями. Сеанс посвящения состоялся незадолго до полуночи 7 августа 1785 года.

При входе в первую квартиру, говорит Фигье, дамы были обязаны раздеться и надеть белое одеяние с поясом различных цветов. Они были разделены на шесть групп, различающихся по оттенку их кушаков. Также была предоставлена большая вуаль, и их заставили войти в храм, освещенный сверху и обставленный тридцатью шестью креслами, обитыми черным атласом. Лоренца, облаченная в белое, сидела на своего рода троне, поддерживаемом двумя высокими фигурами, одетыми так, что их пол невозможно было определить. Свет был постепенно убавлен, пока окружающие предметы едва можно было различить, когда Великая Магистресса приказала дамам обнажить левые ноги до бедра и, подняв правую руку, положить её на соседнюю колонну. Затем вошли две молодые женщины с мечами в руках и шелковыми веревками связали всех дам вместе за руки и ноги. Затем, после периода впечатляющего молчания, Лоренца произнесла речь, которая приводится полностью, но на сомнительном авторитете, несколькими биографами, и которая страстно проповедовала эмансипацию женского пола от позорных оков, наложенных на них властелинами творения.

Эти оковы были символизированы шелковыми веревками, от которых прекрасные посвященные были освобождены в конце тирады, когда их проводили в отдельные квартиры, каждая из которых выходила в Сад, где они совершали самые неслыханные опыты. Некоторые были преследуемы мужчинами, которые безжалостно преследовали их варварскими домогательствами; другие встречали менее ужасных поклонников, которые вздыхали в самых томных позах у их ног. Не одна обнаружила двойника своего собственного возлюбленного, но клятва, которую они все дали, требовала самой неумолимой бесчеловечности, и все верно выполняли то, что от них требовалось. Новый дух, вселенный в возрожденную женщину, торжествовал по всей линии тридцати шести посвященных, которые с нетронутыми и непорочными символами вновь вошли, торжествующие и трепещущие, в сумерки сводчатого храма, чтобы принять поздравления суверенной жрицы.

Когда они немного перевели дух после своих испытаний, сводчатый потолок внезапно открылся, и на огромной золотой сфере спустился человек, нагой, как непадший Адам, держащий в руке змею и имеющий на голове горящую звезду.

Великая Магистресса объявила, что это гений Истины, бессмертный, божественный Калиостро, вышедший без деторождения из лона нашего отца Авраама и хранитель всего, что было, есть или будет известно на вселенской земле. Он был там, чтобы посвятить их в тайны, которых они были обманным путем лишены. Великий Копт затем приказал им обойтись без скверны одежды, ибо если они хотят принять истину, они должны быть такими же нагими, как она сама. Суверенная жрица, подавая пример, развязала свой пояс и позволила своему одеянию упасть на землю, и прекрасные посвященные, следуя её примеру, обнажились во всей наготе своих прелестей перед магнитными взглядами небесного гения, который затем начал свои откровения.