«Журнал Липпинкотта: Популярная литература и наука, том 22, август 1878 г.»

Трокадеро был приобретен городским советом Парижа и должен стать постоянным сооружением, а его боковые салоны шириной сорок два фута известны как «Galéries de l'Art Rétrospective». Его коллекция должна составить историю цивилизации и, вероятно, будет включать египетские, ассирийские и подобные коллекции из Лувра, а также этнологическую, которая находится в Сен-Жермене. Он спроектирован так, чтобы представлять в хронологическом порядке древнее и историческое искусство, как либеральное, так и механическое, с мебелью, оружием и инструментами Средневековья и Возрождения, оружием, орудиями и тканями с Востока, из Африки и Океании, а также коллекцию музыкальных инструментов всех эпох и стран. Это амбициозная программа, но, несомненно, она будет хорошо выполнена. Его общий цвет — цвет прекрасного камня этого региона, нежный кремовый. Однообразие нарушается большой смелостью и разнообразием в структурной форме здания, а также его колоннами, глубокими колоннадами и тяжелыми карнизами, создающими тени, которые предотвращают монотонность оттенка.

В то время как художники и архитекторы спорят, подобно пресловутым врачам, а пуристы содрогаются при виде мешанины ордеров, периодов и национальностей, новичок вполне может колебаться. Мнение о здании не устроит всех, как и само здание; но нельзя полностью лишиться репутации человека со вкусом, ибо каждый найдет некоторые согласующиеся суждения. Все должны признать, что у него праздничный вид. Его центральный купол, высокие минареты и крылья, широко раскинувшиеся к реке, венчают высоту и, кажется, способствуют красотам, которые они частично заключают в себе.

Круговой коридор ротонды увенчан Музами и другими фигурами, типичными для будущих целей здания. Стены ротонды сами по себе зубчатые, башни перемежаются окнами сарацинской арочной формы. Бетонный настил коридоров и балкона сделан из кольцевых фрагментов, гранями вверх, черного, красного, белого и сланцево-серого мрамора, полевого шпата и других камней. Он тверд, как природная скала, и гладок, как полуполированный мрамор. Вдоль краев пола коридора сделан мозаичный узор в виде фриза, состоящий из тройных рядов гладких мраморных кубиков, вставленных в цемент. Квадратные балясины выполнены из красно-пятнистого мрамора, с основанием и антаблементом тускло-розового цвета. Квадратные угловые колонны поддерживают фигуры, аллегорически изображающие шесть частей света.

Вестибюли по бокам башни открыты на восток и запад для прохода в сад и из него, а по бокам имеют двери, ведущие в Большой зал и боковые галереи соответственно. Внутренние красные колонны вестибюля из скальолы расположены парами, с белыми базами и капителями, последние сочетают лист лотоса с волютой. Софиты потолка имеют панели желтого цвета с оранжевой каймой, контрастирующие с железными балками, окрашенными в шоколадно-коричневый цвет.

Однообразие длинных и изогнутых колоннад, образующих крылья здания, нарушается квадратными портиками, которые имеют входы в галереи и небольшие террасы спереди, со ступенями, ведущими в сад. Стена за белыми колоннами этой длинной прогулочной зоны окрашена в теплый, но не яркий красный цвет. Крыша черепичная и со световым люком. Основание колоннады под балюстрадой и колоннами представляет собой грубую бетонную стену, скрытую наклонным берегом вечнозеленых растений, на котором глаз приятно отдыхает среди такого количества стенового пространства и архитектурного декора.

Перед коридором ротонды находится выступающий балкон с шестью гигантскими женскими фигурами на углах балюстрады, представляющими Европу, Азию, Северную и Южную Америку, Африку и Австралию. Эти статуи сделаны из позолоченного металла и олицетворяют своим обликом и сопутствующими эмблемами части света, которые они представляют. Европа — вооруженная фигура с мечом: рядом с ней кадуцей, оливковая ветвь, книги и мольберт. Азия имеет копье и кушетку с головами слонов. Африка — негритянка с характерной корзиной из травяной веревки, содержащей финики. Северная Америка — индеец, но цивилизация этой земли обозначена якорем, ульем и зубчатым колесом. Австралия — женщина с палицей, бумерангом и кенгуру. Южная Америка сидит на тюке хлопка, рядом с ней кондор, а у ее ног тропические фрукты — ананасы, бананы и бразильские орехи.

Балюстрада балкона выполнена из светлого мрамора со слабыми красными пятнами, а перед ней находится бурлящий бассейн с водой на уровне поручня. Большой объем воды переливается через изогнутый край этого бассейна и падает на двадцать футов в бассейн внизу, первый из серии девяти, переливы которых на последовательных ступенях образуют каскад, технически известный как «château d'eau», лучший из которых по описанию декоративных водных сооружений находится в замке Сен-Клу, одном из памятников роковой роскоши, ускорившей Революцию 1789 года. Каскад Сен-Клу работает раз в месяц в течение получаса — тот, что на выставке, в течение всего дня. Из одной струи в Сен-Клу выходит пять тысяч галлонов в минуту: подача на выставке составляет двадцать четыре тысячи кубических футов в час. Большая часть этой воды перетекает через край балконного бассейна, и падение пятидесяти шести кубических футов в секунду с расстояния двадцати футов создает немалый шум и туман в арке под балконом, где посетители ходят за водопадом и смотрят сквозь пелену воды. Несправедливо сравнивать во всех отношениях каскады выставки и Сен-Клу. Количество воды, вероятно, не сильно отличается, но фантастическое изобилие спиралевидных объектов и длинная череда переливных бассейнов и урн в сооружениях замка не имеют аналогов в Трокадеро. Каскады Сен-Клу разочаровывают: цель должна состоять в том, чтобы усилить ландшафтный эффект с помощью движущейся воды, и этот принцип полностью упускается, когда вода становится лишь дополнением к ряду каменных ступеней, кувшинов и чудовищ. Ступени сделаны для того, чтобы по ним ходить, кувшины — чтобы держать воду. Бесконечная серия того или другого с льющейся по ним водой — не работа гения. Если первое, что приходит на ум, — это то, что предмет является лестницей, то факт, что она сделана слишком мокрой, чтобы по ней ходить, не делает ее красивым каскадом. Ряд кувшинов на пьедесталах вокруг лужайки имеет красивый эффект, потому что они содержат или могут содержать цветы, но расставить несколько рядов их на склоне холма и включить воду — это не искусство. В качестве восхитительной иллюстрации хорошо выполненной фантазии можно привести фонтан Латоны в Версале. Там Латона, обратившись к Юпитеру против жителей Аргоса, которые лишили ее воды, оказывается залита струями от несчастных, которые предстают в различных степенях превращения в лягушек.

[page 159]

АНГЛИЙСКИЙ КВАРТАЛ НА МЕЖДУНАРОДНОЙ АЛЛЕЕ.

В каскаде Трокадеро нет ничего показного. Он, как и здание, украшением которого является, выполнен из юрского мрамора, в то время как большая часть прилегающих работ выполнена из искусственного камня, сделанного настолько восхитительно, что нельзя заметить разницу, и склонен отдать предпочтение последнему как свидетельствующему о большей изобретательности, чем просто терпеливое высекание карьерного камня. Бассейны симметричны, в соответствии со стилем их окружения, их переливы изогнуты, последовательные падения составляют около двух футов после первого рывка с уровня балкона на девятьсот двадцать футов. Каждая сторона каскада фланкирована шестью небольшими бассейнами, в которых бьют струи и брызги. Курс заканчивается бассейном, который можно описать как квадратный, с круговыми заливами с трех сторон. В нем есть одна большая струя и две поменьше, которые сами по себе красивы и поддерживают поверхность в приятной ряби. Угловые колонны увенчаны колоссальными позолоченными фигурами животных, предположительно представляющими то, что мы привыкли называть «четырьмя частями света» — Европой, Азией, Африкой и Америкой, как значилось в книгах до того, как Америка приобрела какую-либо известность в общественном мнении. Они олицетворены лошадью, слоном, носорогом и быком, последний, вероятно, дань уважения нашему бизону, но не очень на него похож. Они обращены к четырем ветрам, так сказать, и действительно более близко, так как они установлены косо, чем территория и здания, длина которых проходит с северо-запада на юго-восток. Каждое животное стоит спиной к бассейну и, за одним исключением, находится в неистовой позе.

Многие тысячи кубических метров камня были добыты, чтобы предоставить место для каскада, для системы водопроводных труб, которые снабжают различные бассейны и струи и отводят излишки. Размер участка, занимаемого этими гидравлическими сооружениями, составляет 360 на 75 футов.

Балкон Трокадеро, обращенный к реке и Марсову полю, открывает самый обширный вид, доступный на территории. Внизу находится каскад с его бассейнами и фонтанами, а по обе стороны раскинулся сад с его различными национальными зданиями, опрятными, яркими или гротескными. Перекрывая невидимые дороги и реку, находится широкий Йенский мост, а затем следует повторение сада, лужайка, усеянная партерами и зданиями. Широкая терраса, увенчанная великолепным фасадом главного здания, не совсем завершает вид, ибо с высоты нижнего коридора ротонды здания Парижа видны уходящими вдаль. Холм Монмартр на севере и высоты Шатийон и Кламар на юге завершают вид в этих направлениях.

Каскад непосредственно под нами уже был описан, но как нам передать впечатление от вида зданий, собранных в группы по обе стороны главной аллеи? Так велико разнообразие объектов, которые нужно представить, что любая очень большая неразрывная поверхность лужайки невозможна. Общий план геометричен, а отсутствие больших деревьев на вновь созданной земле предотвратило любую попытку создания лесного пейзажа.

Французы широко используют обычные цветы для получения цветовых эффектов. Некоторые квадратные клумбы большого размера имеют центры из фиолетовых и белых левкоев, придающих пятнистый вид, с каймой из нежных голубых незабудок и бахромой из махровых маргариток. Другие клумбы полны фиолетовых, красных и белых анемонов, разноцветных маков или желтых бархатцев. Скромная резеда — слишком большой фаворит, чтобы ее исключать, хотя она мало что добавляет к эффекту. Великолепный рододендрон здесь собран в большие клумбы, а там образует стандартное дерево с формальной группой листвы и яркими цветами, контрастирующими с ярко-зеленым цветом сочной травы. Роз тысячи на клумбах и вдоль дорожек, и здесь особенно можно увидеть стандартные розы, которыми так славится Европа, но которые, кажется, не процветают у нас.

Помимо цветов и цветущих кустарников, самое обильное использование находят вечнозеленые растения, которые пересаживаются удивительно большими и с опережением весеннего роста. Мы можем составить малое представление по нашим садам дома о богатстве, разнообразии и изобилии вечнозеленой листвы в Южной Англии и Северной Франции — испанский и португальский лавр, калина, земляничное дерево, аукуба, лавр, падубы в разнообразии, древовидный самшит, с десятками видов сосен, елей, туй и тисов, разбавленных искривленной листвой араукарий, мрачным кедром Ливана и изящным гималайским кедром. Как уже отмечалось, рост деревьев невелик, так как земля была пустынным и скалистым склоном холма два года назад и была разработана, чтобы создать место для сада. Дерево, которое, кажется, лучше всего переносит пересадку и, следовательно, используется в экстренных случаях, — это конский каштан, причем красно- и белоцветущие сорта перемешаны. Это, пожалуй, самое распространенное дерево на улицах Парижа, хотя платан и клен также являются фаворитами.

[page 161]

ВИД СВЕРХУ НА ГЛАВНОЕ ЗДАНИЕ И ЕГО ОКРЕСТНОСТИ.

На скалистом откосе к югу от сада была сделана посадка алоэ, юкки и кактусов. Они представлены в большом разнообразии, и некоторые из них цветут. Было особенно приятно видеть независимость, которую проявил садовник, поместив прекрасный куст ревеня в одно место, где он хотел видеть зеленую группу. Некоторые люди побоялись бы язвительной критики при использовании столь обычного растения, но мы все знаем, какая это энергичная, здоровая зелень, и как таковая она не должна быть презираема художником по цвету. Есть несколько особенностей в садоводстве, которые стоит отметить: одна из них — массив тюльпанов, посаженных городом Харлем и представляющих муниципальный герб из тюльпанов всех мыслимых цветов, на которые способно растение, а вокруг фигур слова «Харлем, Голландия» из алых тюльпанов на фоне белых.

Другая новинка — японский сад с бамбуковым забором, столбы и входная дверь которого вырезаны с удивительным вкусом и смелостью. Двойные ворота увенчаны петухом и курицей в естественных позах, что является облегчением после абсурдности их невозможных аистов и отвратительных грифонов. Возможно, это показывает, что современные и европейские идеи работают там. Флаг Японии, кстати, — красный круг на белом фоне — это разумный дизайн, и его можно увидеть на расстоянии: он выгодно контрастирует с драконом на желтом фоне китайского павильона. В японском саду есть несколько больших стандартных зонтов для постоянной тени и маленькие дворики с бамбуковым забором для бойцовых кур и уток. В саду есть два святилища и фонтан со слабой струей, выходящей из пня и падающей в маленький причудливый пруд с небольшими заливами и мысами. На миниатюрной глубине мог бы плыть корабль из ореховой скорлупы, а на отмелях у берега начинают прорастать водные растения, и их листья скоро коснутся противоположного берега, если за ними не следить.

Скорее пренебрежением, с точки зрения вкуса, к несколько формальной грации, но несомненной красоте этой цветочной сцены являются здания, которые расставлены здесь и там по поверхности. Однако именно их мы пришли посмотреть, ибо если бы мы искали ландшафтное или голландское садоводство, мы нашли бы его лучше в другом месте. Это садоводство — лишь декорация, рама, в которую различные нации поместили свои коттеджи и виллы. Поверхность земли между домами была распланирована декоративно, чтобы радовать глаз и удовлетворять чувство порядка и красоты, но сама по себе не является объектом, который мы ищем. Невозможно, пожалуй, гармонизировать такой несочетаемый набор зданий, приспособленных для разных климатов, привычек, вкусов и нужд. Здесь слева — большой белый зубчатый дом Алжира. У него глухие стены и башни с бойницами, и нет намека на дерево или цветок, но он дает представление о земле, где песок пустыни доходит до порога, а нищие и воры ездят верхом. На противоположной оконечности, справа, — китайский дом с его своеобразной изогнутой крышей, первоначально, несомненно, навеянной татарской палаткой, но имеющей больше изгибов и точек, чем когда-либо показывали холст или войлок. В отдельном районе читатели Корана — или группа людей, выдающих себя за таковых — имеют свои персидские, тунисские, марокканские и турецкие киоски, и жители кажутся, возможно, на оттенок чище, чем они были в Филадельфии. Они предполагаются, по крайней мере, быть теми же самыми и имеют точно такой же набор мусора и латунных украшений на продажу, и масло кассии, которое они продают за аттар «садов Гюль в их цветении». Далее — кампанила Швеции, а рядом с ней шведские и норвежские дома, вооруженные против зимы. Затем японский коттедж со всеми открытыми сторонами, циновками на полу и отсутствием мебели, о которой стоит говорить. Затем идет мавританский павильон Испании с неопределенными украшениями, луковичными куполами и шпилями, поддерживающими флаги желтого и красного цветов — варварского вкуса, цвета и значения.

Нам еще предстоит заметить итальянскую виллу, восточную мечеть, швейцарское шале и бревенчатую хижину; также современный павильон с цинковой крышей, соломенные дома Британии и Нормандии, елизаветинский коттедж и английский фермерский дом. То, чего им не хватает в размере, они восполняют разнообразием, можно сказать о теплицах и оранжереях, разбросанных по месту. Внутри и снаружи них удивительное мастерство и терпение садовника видны в жестко формальных или ненормально направленных ветвях фруктовых деревьев. Рыбные пруды и фонтаны не многочисленны и не велики, но аквариум может заслужить более подробного описания, когда будет завершен.

Стоящее, разумно выглядящее и со вкусом, посреди многого, что является мишурой, но достаточно хорошее для летнего праздника, и помещенное здесь не как экспонат хорошего вкуса, а того, что их владельцы считают хорошим, возвышается деревянное здание со световым люком на крыше «Администрации лесов и вод». Оно находится на красивом холме и имеет деревянный каркас с панелями в шпунт и паз, все покрыто лаком, чтобы показать естественную текстуру древесины. На панелях снаружи расположены инструменты и орудия лесоводства и лесного хозяйства.

Флаги разных наций, выставленные на этих зданиях, придают сцене анимацию, и взгляд мог бы сразу перейти от этой панорамы на другую сторону Сены, где сцена повторяется, если бы не вмешательство длинных сараеподобных навесов с черепичными крышами, которые вторгаются вдоль берегов реки и гасят поэзию причудливого и живописного, когда глаз переходит с непосредственного переднего плана и ищет великолепный фасад Зала Йены, речной фасад главного здания, занимающего Марсово поле. Флаги всех наций развеваются с многочисленных второстепенных шпилей, в то время как шесть куполов на концах и центрах восточного и западного фасадов демонстрируют триколор Франции.

Лучший вид на экстерьер открывается с Трокадеро. Само здание настолько велико, что требуется некоторое расстояние, чтобы охватить все одним взглядом. Подход к нему по Йенскому мосту был испорчен поднятием моста на слишком большую высоту, так что впечатление при пересечении Сены состоит в том, что здание стоит на низкой земле. Стоя на восточном конце моста, нельзя увидеть основание на другой стороне реки, что предполагает спуск и принижает здание. Мост сохраняет свою колоссальную скульптуру, каждая из четырех групп состоит из спешившегося человека и лошади. Они соответственно представляют грека, римлянина, галла и араба. Мост был воздвигнут в ознаменование победы над пруссаками в 1806 году, и Блюхер, который имел свою штаб-квартиру в Сен-Клу в 1815 году, угрожал взорвать его. Перейдя мост, мы обнаруживаем, что достигаем рабочего мира. Слева представлены литейные заводы и мастерские Крезо, Шомона и Серренори. Рядом находится модель обсерватории горы Жуви и пристройка государственной табачной фабрики Франции.

Здание на Марсовом поле имеет размеры 2132 на 1148 футов. Широкий и высокий вестибюль проходит по всей протяженности каждого конца, и они открывают самые внушительные внутренние виды здания. Они известны соответственно как Галерея Йены и Галерея Военной школы, из-за их близости к мосту и школе соответственно. Будучи высокими сами по себе и имея центральные и боковые купольные башни, которые нарушают однообразие, их фасады образуют главные фасады здания, архитектурно говоря, они являются главными входами; но на самом деле, как это бывает со зданиями такой площади, фактические входы зависят от преобладания в количестве людей на той или иной стороне здания, способов подхода по суше и воде, а также прилегающих улиц излюбленного и удобного передвижения. В данном случае основная масса людей достигает территории либо по воде в юго-восточном углу, либо по суше на пересечении авеню Рапп с авеню Бурдонне, которая ограничивает Марсово поле с южной стороны.

Торцевые вестибюли соединены пятью продольными галереями по обе стороны открытого пространства в середине здания. Пять галерей на южной стороне принадлежат Франции, а пять на северной стороне разделены поперечными перегородками между присутствующими иностранными нациями в очень сильно различающихся количествах. Англия, например, занимает почти две седьмых всего пространства, отведенного иностранным экспонентам, что больше суммы площадей, выделенных Испании, Китаю, Японии, Италии, Швеции, Норвегии и Соединенным Штатам. Торцевые вестибюли имеют изогнутые крыши с богато украшенными потолками из череды плоских куполов вдоль центров, с тремя рядами глубоких софитов с каждой стороны, весело раскрашенных. Стены почти все стеклянные в железных рамах, а панели белого стекла чередуются в шахматном порядке с теми, что имеют синий узор на них. Все здание в основном из железа и стекла, крыша из дерева, с цинковыми пластинами и многочисленными световыми люками над внутренними галереями. Машинные галереи с каждой стороны — самые большие из продольных, и имеют высокие крыши с боковыми окнами над уровнями крыш по обе стороны от них; но четыре другие галереи с каждой стороны здания имеют довольно низкие потолки, что заставляет опасаться за качество вентиляции, когда жара будет наибольшей.

Внутри четырехугольного здания находится открытое пространство около двухсот футов шириной и почти две тысячи футов длиной, простирающееся от одного вестибюля до другого; и в этом пространстве находятся два ряда павильонов изящных искусств и здание для выставки муниципальных работ города. Это изолированное здание находится в центральной части всего сооружения, павильоны изящных искусств расположены в линию с ним, по четыре в группе, салоны группы соединены вестибюлями, а также с большими торцевыми вестибюлями на конце, к которому они примыкают.

Французская и иностранная стороны здания выставки на Марсовом поле имеют фасады, выходящие на внутренний двор, и фасады иностранных секций сделаны декоративными и призваны быть характерными для стран. Существует большое несоответствие в пространстве, отведенном каждой: фасад Великобритании — самый длинный, составляющий пятьсот сорок футов в длину, в то время как маленькие территории Люксембурга, Андорры, Монако и Сан-Марино, которые объединены вместе, имеют в совокупности около двадцати пяти футов фасада. В некоторых случаях пространство, отведенное нации, не уходит назад на полные четыреста футов к внешней стороне здания, но предполагается, что каждая должна иметь некоторую часть фасада на этой аллее. Много вкуса и еще больше расходов было потрачено на архитектурное строительство и украшение фасадов, и ряд напоминает сцены в театре, где дворец, коттедж, мечеть и тюрьма стоят бок о бок, создавая разноцветный эффект, такой же разнообразный, как и различные эмоции, которые соответствующие здания могли бы вызвать. Поскольку английское пространство такое большое, не был принят единый дизайн, так как это могло бы иметь монотонный эффект, но фасад был разделен на пять частей, каждая из которых иллюстрирует какой-то стиль виллы или коттеджной архитектуры и отделена от соседней садовыми клумбами. Первая, считая от Зала Сены, выполнена в стиле правления королевы Анны. Она построена из запатентованной имитации красной кирпичной кладки. Тонкие плиты бетона из портландцемента облицованы меньшими плитами красного бетона размером с кирпич и привинчены к деревянному каркасу здания. Дом имеет высокие оконные рамы в эркере с балконом и антаблемент на вершине стены. Второй дом — павильон принца Уэльского, выполнен в елизаветинском стиле. Он построен из бутовой кладки, облицованной цветной штукатуркой под красный кирпич и отделкой из батского камня. Фасад имеет ниши для статуй, а над окнами — щитовидные панели для гербов. Окна расположены квадратными группами, с маленькими стеклами в шестиугольных свинцовых переплетах. Юнион Джек развевается с флагштока. Третий дом построен из красного кирпича и терракоты и не является особо характерным для какого-либо периода. Это, по сути, мешанина ранней готики с мавританским антаблементом и балюстрадным парапетом. Окна с витражами увенчаны круглыми проемами в арках. Четвертый дом построен из каркаса из сосны, обогащенного резьбой и заполненного гипсовыми панелями — стиль строительства, известный как «фахверковая работа», широко применявшийся в Англии с пятнадцатого по семнадцатый век. Этот дом предоставлен в распоряжение канадских комиссаров. Он имеет большой квадратный двухэтажный эркер с обычными маленькими стеклянными панелями в переплетах ромбовидного и другого рисунка и, возможно, является самым опрятным и уютным домом в ряду. Пятый выполнен в конструкции английского загородного дома времен Вильгельма III. Он деревянный, с панелями из штукатурки и грубой штукатурки, имеет большой эркер на втором этаже, увенчанный фронтоном на улицу и покрывающий старомодное крыльцо с сиденьями по обе стороны. Пять домов имеют красивый эффект, и каждый имеет домашний вид. Выставлены только фасады, интерьеры являются частными. Они контрастируют с другими на «улице» так же, как привычки разных народов. Некоторые строят свои дома, чтобы уединиться, а другие — чтобы выставить себя напоказ. Каждую нацию попросили предоставить фасад дома, итальянец построил портик, где он может отдыхать, видеть и быть увиденным; англичанин со всей безмятежностью представил то, что он считает комфортом, и закрывает входную дверь.

ВИД В ПАРКЕ ТРОКАДЕРО, ПОКАЗЫВАЮЩИЙ ПАВИЛЬОНЫ ПЕРСИИ И СИАМА.

Следующим по порядку идет дом Соединенных Штатов, который прост и удобен; защелка была бы снаружи, если бы входная дверь не была постоянно открыта. Стиль, возможно, призван рекламировать миру, что у нас еще не было времени изобрести архитектурный ордер или придумать что-либо приспособленное к нашему климату, который имеет крайности, совершенно неизвестные нашим предкам в Британии. Здание легкое и воздушное, имеет офисные помещения на каждом этаже и описывается одной английской газетой как «своего рода школьное здание, которое сочетает элегантность с полезностью». Другая газета утверждает, что «оно скорее иллюстрирует утилитарные представления наших трансатлантических кузенов, чем какое-либо художественное намерение». Эти комментарии так же благоприятны, как и все, что мы сами можем сказать: мы принимаем вердикт с благодарностью и думаем, что отделались довольно хорошо. В квадратности его общих линий, с арочными окнами на втором этаже и квадратной башней над центром, возможно, архитектор думал, что это итальянский стиль. Шестнадцать гербов снаружи вызывают восхищение.

Здание Норвегии и Швеции — очаровательный коттедж красивых и просторных пропорций. Он имеет три секции: одну в два этажа с пологой крышей и фронтоном на улицу, среднее сооружение с колоннадой и одну в три этажа с крутой крышей. Окна с круглым верхом, сделаны остроумным способом, верхний элемент представляет собой арочную часть с наклонными концами, чтобы соответствовать пружине на вершинах столбов, которые разделяют проемы. Горизонтальные и вертикальные полосы обогащены резьбой.

Фасад Италии можно назвать претенциозным и разочаровывающим. Он построен из различных видов неполированного мрамора и терракотовых панелей. Высокая арка фланкирована двумя крыльями, каждое из которых имеет две меньшие арки, антаблементы которых обогащены, если мы должны так выразиться, яркими мозаичными фигурами, портретами и геральдическими знаками, в то время как пролеты арок увенчивают пирамидальные группы эмблем, научных, медицинских, лирических и так далее. Красные занавески с тяжелыми позолоченными шнурами и кистями за арками выделяют колонны с композитными (не композитными) капителями и эмблемами в высокий рельеф. Под центральной аркой находится герб страны. Вестибюли демонстрируют статуи.

Япония имеет причудливый маленький дом с очень массивными воротами из цельного дерева, фланкированными двумя характерными фонтанами из терракоты. Они представляют собой пни деревьев с гигантскими чашечками лилий, листьями водяных лилий и лягушками в гротескных позах в воде и вокруг нее.

Китай имеет гротескный дом, окрашенный под восьмиугольный сланцево-серый кирпич, покрытый крышей пагоды, полной изгибов и точек. Красная дверь имеет ряды больших ручек и увенчана цветными и позолоченными резными фигурами, представляющими, вероятно, гениев. Остроконечный флаг имеет в желтом поле синего дракона на поздних стадиях чахотки.

Испания имеет мавританское здание, богатое золотом и цветом — центральная часть с итальянской крышей и две боковые секции с колоннадами, фланкированные зубчатыми башнями. Пять форм арок охватывают двери и окна, и художник умудрился объединить все формы орнамента, начиная от приближения к греческому фризу вниз через арабеску к брюссельскому ковру.

Австро-Венгрия имеет длинную колоннаду из белого камня, украшенную черной филигранью и поддерживаемую парами колонн. Антаблемент увенчан рядом статуй, а торцевые башни имеют парапеты с балюстрадой. Колоннада с шоколадно-коричневой задней стеной дает укрытие и фон для бронзовых и мраморных статуй. На каждом конце этого фасада находится высокий флагшток, полосатый, как столб парикмахера, и столь знакомый всем, кто посещал австрийские станции, например, в Триесте. С него развевается флаг с горизонтальными полосами красного, белого и зеленого цветов, с щитом со множеством четвертей и двумя ангельскими сторонниками.

Россия представлена бревенчато-каркасным домом, который выглядит несколько более живописно, чем в среднем. Выступающие центральные части и башни-крылья, наружная лестница, а также конические, плоские, пирамидальные, луковичные и восточные крыши придают ему вид разнообразных игрушек, что, возможно, характерно для мозаичного склада нации. Здание обильно украшено карнизными досками и кронштейнами различных дешевых узоров.

Переход от русского здания к швейцарскому [стр. 167] неизбежно вызывает в памяти описание бывших chères amies мистера Манталини: «У двух графинь вообще не было очертаний, а у вдовствующей они были чертовски невнятными». Полукруглый арочный проем, над которым возвышается высокая арка с шестискатной крышей, увенчанной колокольней и остроконечным завершением; на колоннах два льва поддерживают красный щит с белым греческим крестом в поле; два крыла с плоскими арками, в которых расположены великолепные витражи. Но что толку в описании? На пазухах сводов двадцать два герба, что на шесть больше, чем у Соединенных Штатов; но у нас было место только для первоначальных тринадцати, Соединенных Штатов и еще двух. О, если бы они предоставили нам больше места! Высоко наверху начертан девиз Un pour tous, tous pour un, который был принят Парижской коммуной.

Бельгия занимает выдающееся место во всем ряду, если судить по затратам. Эта страна имеет примерно в три раза больше места в здании, чем Соединенные Штаты, и достойно его заполнила. Бельгийский фасад на «Улице Наций», как говорят, стоил почти столько же, сколько вся сумма, выделенная Конгрессом на экспозицию Соединенных Штатов. Он выполнен из темно-красного кирпича с серыми каменными квадрантами и углами, а также колоннами из синего и серого мрамора. Центральное здание соединено двумя колоннадами с фланкирующей башней с одного конца и богато украшенным фронтоном с другого. Стиль знаком по временам, когда был жив великий Вильгельм Оранский, и в некоторой степени был привнесен в Англию вскоре после того, как другой Вильгельм занял место своего фанатичного тестя. Нельзя отрицать, что общее впечатление — серое, мрачное и неуютное; здание слишком перегружено объектами и, несмотря на использование превосходных и долговечных материалов, наводит на мысль о судорожной попытке соответствовать праздничному характеру события, послужившего поводом для его создания. Это самое угрюмое здание в ряду. Говорят, что детали пронумерованы для повторной сборки в другом месте.

Греция представлена афинским домом, болезненно грубым по цвету: белый, расцвеченный всеми цветами радуги и некоторыми другими, напоминающими мутный кофе и чубуки.

Дания имеет около двадцати футов фасада, используемого для кирпичного фронтона с облицовкой под камень.

Центральноамериканские государства имеют около шестидесяти футов желтого фасада с тремя арочными проемами в вестибюль, который фланкирован башней и фронтоном.

Анам, Персия, Сиам, Марокко и Тунис совместно представляют собой нелепое сооружение из четырех различных узоров — стилями их назвать нельзя. Сиам в центре имеет башню шоколадного цвета, расцвеченную серебром и увенчанную тройной крышей пагоды, откуда развевается флаг — белый слон на красном поле. Шесть футов невзрачности, принадлежащие Тунису, имеют деревянный балкон, который не скрывает и не открывает взору миндалеглазых, чьи предполагаемые родственники торгуют безделушками в киосках на другой стороне Сены.

Люксембург, Андорра, Монако и Сан-Марино объединились в фасаде, представляющем различные архитектурные стили, преобладающие в этих государствах: 1. Часть, слегка напоминающая старинный Люксембургский дворец, ныне резиденцию принца Генриха Голландского; 2. Вход, возведенный княжеством Монако как модель входа в королевский дворец; 3. Окно, предоставленное Сан-Марино, показывающее, что преобладающий тип в маленькой республике скорее полезен, чем декоративен; 4. Балюстрада, венчающая фасад, предоставленная республикой Андорра.

Португалия имеет имитацию в кремовой штукатурке входа в готическую церковь, а также богато украшенную арку с фланкирующими башнями, в чьих нишах с балдахинами стоят фигуры воинов и мудрецов.

Голландия демонстрирует архитектуру двухсотлетней давности, аналог домов, которые мы видим на старых голландских картинах. Это темно-красный кирпич с каменными поясами и высокая шиферная крыша за балюстрадным парапетом.

Мы находимся в конце Улицы Наций, длина которой составляет чуть меньше трети мили.

Вечер, и солнце на этой широте — ведь мы севернее Квебека — похоже, не спешит к горизонту. Два часа назад прозвучал свисток [стр. 168] «Пар больше не нужен», и жизнь здания угасла. Служители, уставшие от выставки и blasés, или «выжатые как лимон», в зависимости от национальности, зачехлили свои витрины мешковиной и отправились потягивать ordinaire, абсент или горький эль. Я сижу на террасе Марсова поля, за спиной у меня великолепное здание, и смотрю в сторону реки. Передо мной простирается зеленый ковер газона шириной сто футов и длиной шестьсот, широкая ровная полоса изумруда, доходящая до гравийного подхода к Йенскому мосту, каждую сторону которого охраняет колоссальная фигура человека, ведущего лошадь. Гравий вокруг tapis vert черен от фигур тех, кого прекрасный вечер побудил совершить прощальную прогулку по территории перед сном.

По бокам от гравийных дорожек местность более неровная, и Искусство, подражая диким аспектам Природы, сделало все, что позволило ограниченное пространство, чтобы подчеркнуть союз красоты земли и воды, где

Каждое придает другому двойное очарование,

Как жемчуг на руке эфиопа.

Слева находится альпинарий и водопад немалого масштаба с романтическим маленьким озером впереди. Справа скалистый остров в соответствующем озере увенчан соломенным павильоном, отражение которого дробится в воде, рябящей от вечернего бриза. Группы отдельно стоящих зданий замыкают вид с каждой стороны, и их флаги развеваются на фоне неба. Парижа не видно: в этой точке территория изолирована от внешнего обзора.

Возвышаясь над мостом, подход к которому с другой стороны скрыт из-за низкой точки обзора, стоит дворец Трокадеро — широкий зеленый склон, покрывающий холм, вдоль вершины которого тянутся широко раскинувшиеся крылья колоннады, соединяющиеся в центральной ротонде, купольная крыша и квадратные кампанилы которой возвышаются на сто футов над всем остальным и доминируют в центре картины. Следы неутомимых полчищ рабочих стерты, за исключением магической и законченной работы. Брызги фонтанов château d'eau сносятся ветром и временами скрывают участки бархатистой травы на холме. Центральная струя бьет мощно и, оттуда, где я сижу, кажется, достигает уровня второго коридора ротонды.

Глаз не может обнаружить ни одного объекта, за исключением четырех статуй на мосту, который не был бы творением последних нескольких месяцев. Холм за ним был перерыт и спланирован, а на нем построен дворец. Каждый дом в поле зрения новый. Сама земля впереди, на которую я смотрю сверху, была поднята, а терраса, на которой я сижу, была построена. Пруды были вырыты, имитационные скалистые холмы насыпаны, а вода подведена к краю крошечного обрыва из артезианских скважин, снабжающих эту часть Парижа.

Гул множества голосов и шум воды создают глубокий фон, и уходишь с чувством — не совсем что сцена слишком хороша, чтобы длиться долго, но — сожаления, что результат такой щедрой заботы должен быть эфемерным. Через несколько месяцев все на левой стороне реки может снова стать плацем, и тридцать тысяч солдат, которыми можно легко маневрировать на нем, будут готовиться к новому конфликту, в то время как дворец, который Гений Лампы воздвиг, как за одну ночь, станет делом прошлого, словно сметенный злым волшебником.

Эдвард Х. Найт.

[page 169]

СТАРШИНСТВО.

Дитя! Таким ты кажешься мне, кто старше

В печали, чем в годах,

С той долгой болью, что леденит нас,

Куда хуже этих горячих слез

Твоих, что так быстро падают на мою грудь.

Я знаю, они облегчают твое горе:

Я знаю, они утешат и принесут тебе покой,

Ты, бедный, ветром гонимый лист!

Ах да, твой шторм пройдет, твои небеса прояснятся.

Ты улыбаешься под моим поцелуем:

Подними голубые глаза, очищенные плачем, милая,

От всякой дурной мысли.

Что видишь ты, дитя, в этих моих сухих глазах?

Горе, что исчерпало свои слезы —

Горе, что должно смириться со своим правом на плач,

Измеряемое не днями, а годами.

Горько то плаканье сердца,

Что не поднимается к глазам:

В его одинокой камере мы сидим порознь,

И никто не слышит наших криков.

Так бывает с каждой глубокой, истинной душой:

Это ни убить, ни вылечить,

Но сильная печаль, удерживаемая в сильном контроле,

Готовность терпеть.

Ибо нет такой души в этом запутанном мире,

Которая, подобно ахиллесовой пяте,

Не имела бы в самом живом месте слишком метко пущенную стрелу —

Плоть, нарастающую вокруг стали.

И с ее исходом пришел бы весь поток Жизни:

Радость так переплетена с болью,

Сладость и слезы так смешаны в нашей крови,

Что они не расстанутся вновь.

Ибо в конце концов сердце нарастает вокруг своего горя,

И держит его без борьбы:

Мы так привыкли, что не взываем об облегчении,

Ибо мы знаем всю жизнь.

И поэтому я целую твои влажные от слез глаза,

И не считаю твое горе таким великим.

Ты, неопытное дитя! При каждом новом сюрпризе

Твое сердце бросается к воротам.

Говард Глиндон.

[page 170]

«ЗА ПЕРСИВАЛЯ».

ГЛАВА XXXV.

О ДОЧЕРИ ХОЗЯЙКИ ДОМА.

В начале того декабря дочь хозяйки дома вернулась домой. Персиваль не мог назвать точную дату, но знал, что это было в начале месяца, потому что примерно восьмого или девятого числа он внезапно осознал, что уже не раз встречал на лестнице улыбку, длинный локон и пару бирюзовых серег. Он заметил серьги: он мог уверенно говорить о них. Он видел бирюзу и раньше, не обращая на нее особого внимания, но, возможно, его друзья покупали довольно мелкие камни. Он был почти уверен насчет длинного локона. И он думал, что была улыбка, но не был так абсолютно уверен в улыбке.

К двенадцатому числу он был в этом совершенно уверен. Ему казалось, что в декабре постоянно находиться на лестнице — холодное занятие для кого бы то ни было. Обладательница улыбки сказала: «Доброе утро, мистер Торн».

Тринадцатого числа у него возник вопрос: «Она — неужели она — всегда бегает вверх и вниз по лестнице? Или так случается, что именно тогда, когда он уходит и возвращается —?» Он на минуту задержал перо в пальцах и задумался. «О, черт возьми!» — сказал он про себя и продолжил писать.

В тот вечер он ушел из конторы минута в минуту и поспешил на Бельвью-стрит. Он поднялся до половины лестницы и никого не встретил, но услышал голос на площадке, воскликнувший: «Тогда иди к чайнице старого Фордхэма, потому что ты не должен — О, боже мой!» — и послышался поспешный шорох. Он пошел медленнее остаток пути, размышляя. Фордхэм был другим жильцом — пожилым, как сказал голос. Персиваль зашел в свою гостиную и задумчиво посмотрел в свою чайницу. Она была почти наполовину полна, и он подсчитал, что при обычном расходе она должна была быть пустой, хотя он не был более экономным, чем обычно. Хозяйка сказала ему, где брать чай: она говорила, что находит его дешевым — это был чай с прекрасным ароматом, и она всегда его пила. Персиваль полагал, что так оно и есть, и задавался вопросом, где старый Фордхэм берет свой чай и был ли тот тоже с прекрасным ароматом.

За дверью послышалось хихиканье, стук, и в ответ на «Войдите» Персиваля появилась дочь хозяйки. Она объяснила, что Эмма ушла за покупками — Эмма была чумазой девушкой, которая обычно прислуживала ему — поэтому, с нервным маленьким смешком, с взмахом длинного локона, который якобы как-то мешал, и с бирюзовыми серьгами, дрожащими в свете свечи, она внесла поднос. Своим поведением она давала понять, что это новый и забавный опыт в ее жизни, но что эта ноша была почти выше ее сил и что ей требовалась помощь. Персиваль, который встал, когда она вошла, и вежливо поблагодарил ее со своего места на коврике у камина, вышел вперед и смахнул книги и бумаги, чтобы освободить [стр. 171] место для ее груза. При этом их руки соприкоснулись — его белые и прекрасно очерченные, ее неуклюжие и грубо окрашенные. (Это была не вина бедной Лидии. Она писала не одному из тех любезных редакторов, которые посвящают колонку-другую в семейных журналах решению вопросов этикета, давая рецепты помад и пудингов, и рассказывая, как можно вывести пятна с шелка, избавиться от веснушек или узнать, значит ли что-то молодой человек своими ухаживаниями. Там была маленькая заметка, начинавшаяся: «Руки Л. не такие белые, как ей хотелось бы, и она спрашивает нас, что ей делать. Мы можем только порекомендовать» и т. д. Бедная Л. испробовала каждую рекомендацию с верой и тщетно, и была на верном пути к тому, чтобы узнать безнадежность своих поисков.)

Прикосновение наполнило ее удовольствием, а Торна — отвращением. Он отпрянул, пока она занималась расстановкой его чашки, блюдца и тарелки. Она уронила ложку на поднос, отругала себя за собственную глупость, посмотрела на него с поспешным извинением и рассмеялась. Если она и не покраснела, то своим поведением передала некое подобие румянца и вышла из комнаты с последним хихиканьем, смутившись тем, что он открыл перед ней дверь.

Персиваль снова вздохнул, освободившись от гнета, и задался вопросом, что, черт возьми, заставило ее проявить интерес к его чаю и к нему самому. И все же причина была ясна. Это было его трагическое, меланхоличное лицо героя — он чувствовал себя так мало похожим на героя, что ему было трудно осознать, что он выглядит как один из них — его мрачные глаза, которые могли быть глазами изгнанника, думающего о своем доме, воздух гордой и довольно старомодной вежливости, которую он унаследовал от своего деда-священника и развил в себе. Каждая девушка готова найти что-то от принца в том, кто относится к ней с таким почтением, словно она принцесса. Персиваль обладал бессознательной грацией в осанке и манерах, а также значительным преимуществом в виде хорошо сшитой одежды. Бедность еще не довела его до дешевых пальто и рекламируемых брюк. И, возможно, главным очарованием в глазах бедной Лидии были легкие, темные, шелковистые усы, которые подчеркивали, не скрывая, его губы.

Снова шорох снаружи, хихиканье и шепот — Персиваль готов был поклясться, что шепот принадлежал Эмме, если бы это было возможно, чтобы она оставила его позади, когда ушла за покупками — восклицание: «Боже! Я испачкала руку!» — пауза, предположительно для удаления пятна, и Лидия вновь появилась с чайником. Она вылила часть его содержимого на каминную решетку в своем беспокойстве поставить его прочно на огонь. «О боже!» — воскликнула она, — «как глупо с моей стороны! О, мистер Торн» — это полуигриво, полузадумчиво, теребя локон и оглядывая дымящуюся лужу — «Боюсь, вы пожалеете, что Эмма ушла: такой беспорядок я устроила! Что вы обо мне подумаете?»

«Прошу вас, не беспокойтесь», — сказал Персиваль. — «Решетка не имеет значения, разве что, возможно, с точки зрения Эммы. Это не мешает моему комфорту, уверяю вас».

Она ушла, лишь наполовину убежденная. Персиваль, с еще одним вздохом облегчения, принялся заваривать чай. Вода кипела, а огонь был хорош. Эмма была склонна ставить холодный чайник на едва мерцающие угли, но Лидия относилась к нему лучше. Кусочек холодного мяса на столе выглядел больше, чем он ожидал, масло украшала веселая веточка зелени. Персиваль видел свои преимущества, но считал, что они дорого куплены, особенно потому, что ему приходилось прогуливаться по Бельвью-стрит, пока убирали со стола.

После того дня было удивительно, как часто Эмма уходила за покупками, или была занята, или у нее болел палец или нога, или она помогала маме с чем-то еще, или не успела привести себя в порядок, так что Лидии приходилось прислуживать мистеру Торну. Но это всегда было с тем же видом, будто это нечто очень забавное и смешное, и всегда находились какие-то наивные ошибки, требовавшие хихикающих извинений. И он не мог сомневаться, что был в ее мыслях во время своего отсутствия. У нее внизу было пианино, под аккомпанемент которого она пела, [стр. 172] но она находила время и для домашних забот. Его пуговицы были тщательно пришиты, а огонь всегда ярко горел. Однажды его стол был украшен ярко-синей вазой — такой же синей, как серьги Лидии, — наполненной сухими травами и бумажными цветами. Он тупо уставился на нее в невыразимом ужасе, а затем зашагал по комнате, гадая, как он вынесет жизнь, постоянно видя ее перед глазами. На боковом столике лежали книги, и, проходя мимо, он рассеянно посмотрел на них и остановился. На его Шелли, слегка набок, как будто чтобы исключить всякую мысль о заботе и дизайне, лежал томик в тускло-белом и золотом переплете. Персиваль не прикоснулся к нему, но наклонился и прочитал название: «Язык цветов», и увидел, что — чисто случайно, конечно — страница была загнута, как будто чтобы отметить место. Он снова выпрямился, и его гордая губа скривилась от отвращения, когда он перевел взгляд с безвкусных цветов на безвкусную книгу. А снизу внезапно донеслись дребезжащие ноты пианино Лидии и голос Лидии — не совсем резкий и лишь изредка фальшивящий, но с чем-то безнадежно вульгарным в интонации — поющей свою любимую песню —

О, если бы кто-то любил меня,

Чтобы разделить мои беды и испытания!

Персиваль повернулся спиной к синей вазе и маленькой книге и, бросившись в кресло перед огнем, почувствовал тошноту от мысли о жизни, которую ему суждено вести. Лидия, которая как раз с некоторой неуверенностью брала высокую ноту, была по-своему хорошей девушкой, симпатичной и искренне сочувствовала ему в его очевидном одиночестве. Но должна ли она быть высшим типом женственности, который он встретит отныне? И должна ли Бельвью-стрит стать его миром? Он погрузился в печальную мечту о Бракенхилле, который никогда не будет его, и о Сисси, которая так сильно любила его, но не смогла полюбить его до конца — Сисси, которая умоляла о своей свободе с такой нежной болью в голосе, в то время как она так жестоко пронзала его своими испуганными глазами. Персиваль выглядел очень суровым в своей печали, сидя, размышляя у огня, в то время как из комнаты внизу донесся торжествующий взрыв песни —

Но я выйду замуж за свою любовь,

Ибо я верна сердцем.

Иногда он представлял себе будущее, которое ждало трехмесячного ребенка Горация, чья маленькая жизнь уже играла такую важную роль в его собственной судьбе. Он расспрашивал Хэммонда о нем, и Хэммонд ответил, что слышал, что Лотти и мальчик чувствуют себя хорошо. «Говорят, что ребенок — настоящий Блейк, прямо как сама Лотти», — сказал Годфри, — «и совсем не похож на Торна». Персиваль думал, не без доброты, о сыне Лотти, о больших ясных глазах Лотти на невинном детском личике, и представлял его растущим стройным и высоким, чтобы бродить по лесам Бракенхилла в будущие годы, как сама Лотти бродила в рощах вокруг Фордборо. И все же иногда он не мог не думать о том, какие перемены могли бы произойти, если бы маленький Джеймс Уильям Торн умер. Гораций был очень болен, говорили они: Бракенхилл был закрыт, и они все уехали зимовать за границу. Врачи заявили, что в Англии у него нет шансов.

В это время Персиваль вел нечто вроде черновика дневника. Вот страница из него: «Меня сильно беспокоит некий маленький дьявол, который приходит, как только я благополучно ложусь в постель, и садится на мою подушку. Он ужасно сплющивает ее, или же я сам делаю это, ворочаясь в своем нетерпении. Он сидит совершенно тихо минуту или две, и я изо всех сил стараюсь думать, что его там вовсе нет. Затем он наклоняется и шепчет мне на ухо: «Судороги!» — и снова подскакивает, как резиновый. Я не хочу слушать. Я вспоминаю какую-нибудь мелодию: она не приходит, и возникает заминка, ужасная пустота, посреди которой он снова внизу — я знал, что он будет — нашептывая «Круп». Я повторяю кусочек стихотворения, но ничего не выходит: какая следующая строка? Я думаю о старых днях с отцом, когда я ничего не знал о Бракенхилле: я пытаюсь вспомнить лицо матери. У меня все идет очень хорошо, но внезапно я осознаю, что он уже некоторое время бормочет, как про себя: «Коклюш [стр. 173] и скарлатина — скарлатина». Я становлюсь свирепым и говорю: «Молю Бога, чтобы он избежал их всех!» На что он мягко отвечает: «Его дед умер — его отец умирает — от чахотки».

«Я переворачиваюсь на другой бок и встречаю там его или его брата-близнеца. На этот раз совершенно безмолвный маленький дьявол, обладающий способностью вызывать картины. Он показывает мне контору: я вижу ее, я чувствую ее запах, с ее яркими газовыми лампами и болезненной атмосферой. Затем он показывает мне длинную гостиную в Бракенхилле, причудливую старую мебель, картины на стенах, террасу с балюстрадой и шарами из мшистого камня, и через окна доносятся запахи жасмина, роз и далеких полей, а внутри — сладость сухих цветов и специй в больших фарфоровых вазах. Еще мгновение — и это Бельвью-стрит с ее рядами отвратительных побеленных домов. А затем снова река, быстро и величественно изгибающаяся между своими скалами с замками, или мост с множеством арок в сумерках, и огни, зажигающиеся один за другим в старом обнесенном стеной городе, и дорога и река, путешествующие неизвестно куда, в регионы, только что засыпающие в тихих сумерках. Или праздничная толпа, паром при лунном свете, крутые лесистые холмы, и песни и смех, которые эхом отдаются на улицах и плывут через прилив. Или Альпы, остро вырезанные на фоне бесконечной глубины синевы, с белизной и далекой славой, которую не может выразить ни один язык. Или величественный собор, или шумный город, нагроможденный, с церковью и замком высоко вверху и тихим прозрачным озером внизу. Но сквозь все это, и лежа в основе всего этого, — Бельвью-стрит с грязными мужчинами и женщинами, которые кричат и вопят друг на друга и ссорятся в своих грязных дворах и переулках. И все же, Бог знает, что я не раскаиваюсь и что я желаю своему маленькому кузену добра».

ГЛАВА XXXVI.

ТРЕБУЕТСЯ — ОРГАНИСТ.

В более поздние дни Персиваль вспоминал то Рождество как свое самое худшее и темное время. Его гордость стала болезненной, и он поклялся себе, что никогда не сдастся — что Гораций никогда не узнает его иначе как самодостаточным, никогда не подумает, что если бы не милосердие миссис Миддлтон или Годфри Хэммонда, он мог бы иметь своего кузена в качестве пенсионера. Размышляя над такими мыслями, он угрюмо бродил под фонарями, когда новому году было всего два дня.

Его движение было остановлено небольшой толпой, собравшейся на тротуаре. Был концерт, и вереница экипажей растянулась до середины улицы. Как раз когда Персиваль подошел, девушка в белом и янтарном, с цветами в волосах, поспешно промелькнула через путь и вверх по ступеням, и стояла, оглядываясь назад, пока светловолосый, безупречно одетый молодой человек помогал ее матери выйти. Отец шел последним, лощеный, плотный и важный. Старики пошли вперед, а девушка последовала за своим кавалером, глядя на него и произнося какую-то яркую маленькую речь, пока они не исчезли в здании. Персиваль стоял и смотрел мгновение, затем повернулся и поспешил прочь из толпы. Грация, свежесть и счастливая красота девушки пробудили в его сердце яростную тоску. Он хотел снова коснуться руки леди, услышать нежные акценты голоса леди. Он помнил, как раньше одевался так, как был одет тот светловолосый молодой человек, и сопровождал тетю Гарриет и Сисси на развлечения в Фордборо, где лучшие места всегда были зарезервированы для компании из Бракенхилла. Иногда это было довольно скучно, но как же он тосковал по одному такому вечеру сейчас — снова подать чашки на послеобеденном чае, поговорить хоть немного с какой-нибудь девушкой на старых условиях равенства! Тоска была не менее реальной и даже страстной от того, что самому Торну она казалась совершенно абсурдной. Он насмехался над собой, пока ходил по улицам пару часов, а затем вернулся, когда концерт только закончился и люди расходились. Он наблюдал, пока девушка не появилась. Она выглядела немного уставшей, ему показалось. Выйдя в холодный ночной воздух, она закуталась в мягкий белый плащ и прошла мимо, совершенно не подозревая о темном молодом человеке, который стоял у двери и провожал ее глазами. Мрачное видение могло бы напугать ее, если бы она заметила его, хотя Персиваль лишь смотрел на призрак своей мертвой жизни и, увидев его, снова исчез в тенях.

«Ночь темнее всего перед рассветом». В случае Персиваля это было правдой, ибо следующий день принес новый интерес и надежду. Пришло письмо от Годфри Хэммонда, которое он устало просматривал, пока не дошел до абзаца о Лайлах: Хэммонд много видел их в последнее время. «Их отец поступил с вами постыдно», — писал он, — «но, в конце концов, это еще тяжелее для его детей». («Боже мой! Неужели он предполагает, что я держу на них обиду?» — сказал Персиваль про себя и рассмеялся со смешанным чувством раздражения и изумления.) «Молодой Лайл хочет получить место органиста где-нибудь, где он мог бы давать уроки и получать доход, но мы не можем услышать ни о чем подходящем. Люди говорят, что мальчик — музыкальный гений и совершит чудеса, но, с моей стороны, я сомневаюсь. Он может, однако, и в этом случае в его биографии будет строчка о том, что я «был одним из первых, кто разглядел» и т. д., что может быть приятно мне в моем втором детстве».

Персиваль положил письмо на стол и поднял глаза с загоревшимся взором.

Всего в нескольких минутах ходьбы от Бельвью-стрит находилась церковь Святого Сильвестра, большая районная церковь. Здание было выдающимся примером дешевой церковной работы, с полосками и другими красивыми узорами из кирпича разных цветов, лакированной фурнитурой из ели и патентованной гофрированной кровлей. Все, что можно было сделать для стимулирования преданности с помощью текстов, написанных красным и синим, было сделано, и церковь Святого Сильвестра, внутри и снаружи, была одной из тех церквей девятнадцатого века, которые, несомненно, будут изучаться с интересом и удивлением архитектором будущего века, если они только смогут устоять до его прихода. Настоятель был Высокой Церкви, как само собой разумеющееся, и музыкальным, более чем как само собой разумеющееся. Персиваль поднял глаза от своего письма с внезапным воспоминанием, что мистер Клифтон дает объявление об органисте, и по пути в контору он остановился, чтобы навести справки у книготорговца Высокой Церкви и отправить строчку Хэммонду. Как если бы это подошло Берти Лайлу? Он изо всех сил старался не думать слишком много об этом, но сама возможность того, что яркий молодой человек, с его мечтами, его незаконченной оперой, его приятным голосом и счастливо бездумной болтовней, может войти в его жизнь, дала Персивалю новый интерес к ней. Берти был его любимцем много лет назад, когда он иногда ходил к мистеру Лайлу. Он все еще думал о нем как о почти мальчике — мальчике, который играл для него в сумерках — и ему стоило труда осознать, что Берти должно быть почти двадцать два года. Если бы он приехал — Но скорее всего, он не приедет. Казалось позором даже желать запереть молодого музыканта, с его любовью ко всему прекрасному и яркому, в этом грязном городе. Торн решил, что не будет желать этого, но открыл следующее письмо Хэммонда с необычным нетерпением. Годфри сказал, что они думают, что это звучит хорошо, особенно потому, что когда он назвал Брентхилл, оказалось, что у Лайлов там есть какие-то знакомые, старый друг их матери, как он полагал, что естественно вызвало у них интерес к этому месту. Берти написал мистеру Клифтону, который очень скоро будет в городе, и назначил встречу с ним.