«Журнал Липпинкотта, август 1885 года»

II. ЗАПРЕТНЫЙ ПЛОД.

В безупречной процессии дни двигались вперед до того утра, когда Адам увидел свой сон. Он проснулся, дрожа от радости и чувствуя, как слезы текут по его лицу. Его часы тикали, как биение пульса под подушкой, и он отбивал такт их ритму шепотом слов, которые ни одно человеческое ухо никогда не услышало бы, как он произносит с таким восторгом.

Ему снилось, что он борется с океанами и пробирается сквозь тьму за своей женой, пока не был готов умереть. Затем, пока он лежал беспомощный, она пришла к нему и подняла его на руки. Между ними был совершенный и неземной союз. Его счастье стало ужасающим. Он проснулся, потрясенный им, как рукой бесконечной силы.

Вместо того чтобы повернуться к ней, он замер. Такие переживания нельзя рассказать. Язык запинается, и слова хромают, когда мы пытаемся повторить их любимому человеку. Божественный стыд заставляет нас молчать. Возможно, слава этой совершенной любви накладывает ореол на наши обычные мысли и действия на дни после этого, но ни один мужчина или женщина не может должным образом сказать: «Я был в раю с тобой, моя другая душа, и радость была такой могучей, что я плакал беспомощно долго после того, как проснулся».

Адам держал рукав на глазах. Он рисковал своей жизнью во многих приключениях, не меняя пульса, но теперь он был младенцем в тисках эмоций.

Когда наконец он бросил украдкой взгляд на койку Евы, ее там не было. Она часто выскальзывала рано утром, чтобы пропитаться росой. Однажды он обнаружил ее, склонившуюся над песком, стирающую грязную одежду в озере. Она хлопала и терла одежду между мылом и своими маленькими кулачками. Солнце только что вставало на дальнем северо-востоке. Фигуры тумана медленно вращались вверх вдалеке, и все утренние птицы носились вокруг, полные жадного дела. Ева остановила свою напевную песню, когда увидела его, и рассмеялась над своим необычным занятием. В первый раз, когда она стирала одежду в своей жизни, она хотела иметь Магог в качестве своей ванны и выполнить работу в огромном и принцессоподобном масштабе. Адам помог ей разложить мокрые вещи на кустах, и они оба удивлялись отбеленному блеску, который солнце придавало этой одежде.

Он не двигался с койки, надеясь некоторое время, что она может войти, росистая, и все же поцеловать его. То ясное сияние лица, которое иногда наблюдается у чистосердечных преданных или у молодых матерей над своим первенцем, придавало ему вид благородства в бледной тени палатки.

Он думал обо всех их днях на острове и, кстати, о частых приходах Луи Сатанетта. Француз был красивым, разносторонним парнем. Он управлял лодкой, он плавал, он рыбачил со знанием дела, он пел как ангел, откинув голову назад к дереву, чтобы позволить лунному свету коснуться его лица цвета слоновой кости и шелковистых усов и бровей. У него были твердые, мраморно-белые пальцы, красиво очерченные венами, на которые безрассудное воздействие солнца и ветра не оказывало никакого влияния, и самые добрые голубые глаза, которые когда-либо излучали равное уважение к мужчине и женщине. Иногда этот Сатанетт приходил в костюме из синей фланели, воротник был хорошо отвернут от горла, и в широкой соломенной шляпе, обмотанной розовым и белым тарлатаном. Он выглядел как цветок — если какой-либо цветок когда-либо выражал вместе со своей красотой мощный нерв мужественности.

Часто он отплывал из Магог-Хауса и оставался на всю ночь на острове, подвешивая свой собственный гамак между деревьями. Затем он и Адам вставали рано и троллили маскинонг в глубокой воде под скалой. Во второй половине дня они все ныряли в озеро, Ева плавала как кардинал-цветок на плаву. Адам был осторожен, чтобы держаться рядом с ней, и, наконец, помочь ей в лодку, где она сидела со своим алым купальным костюмом, сияющим на солнце, и ее промокшие волосы завивались в арку вокруг ее лица.

Все эти дни промелькнули перед Адамом, пока он медленно ставил ногу на коврик в палатке.

Вокруг лагеря никого не было, когда он совершил свой утренний туалет и открыл полог палатки, поэтому он развел огонь в печи, повесил постельное белье сушиться и расставил койки. Синева, которая не была влажной, просачивалась через воздух повсюду, и складка за складкой ее, казалось, поднималась из невидимых кадил на материке.

Ева позвала его с озера. Она плыла на лодке через солнечную дорожку. Вода была свежей и синей, сверкая, как миллионы попеременно тусклых и полированных чешуек.

Адам подтянул лодку и вытащил ее, более нежно, но с большей сдержанностью, чем обычно.

«Ты не знаешь, где я была, паренек, — воскликнула Ева. — Посмотри на весь папоротник и сломанные кусты в лодке; и у меня карман оттянут золотистым кварцем. Я обошла другую сторону острова, где находится нора фальшивомонетчиков, чтобы заглянуть в нее, пока утреннее солнце на озере отбрасывало отражение».

«Там нет ничего удивительного, что можно увидеть».

«Как мы узнаем это? Скалы звучат пусто повсюду, и там может быть большая пещера, полная реликвий фальшивомонетчиков. О, Адам, я видела парус Луи Сатанетта!»

«Он приходит рано этим утром».

«Я думаю, он кемпинговал один на берегу озера. Он говорит, что мы исследуем нору фальшивомонетчиков, и давай пойдем сразу после завтрака».

«Что стоит исследовать? — сказал Адам. — Четыре скалы, поставленные на ребро, и ты вползаешь на руках и коленях, смотришь на темноту и вылезаешь обратно. Это всего лишь нора, и она заканчивается против скалистого сердца холма. Мне нужно грести вон туда за яйцами, маслом и молоком».

Дым, поднимающийся из разных точек на материке, продолжал просеиваться и просеиваться, пока в полдень воздух не стал жемчужно-серым. Как будто между ним и солнцем было недостаточно тени, Адам сидел в своей лодке у подножия скалы, где коричневый мрак никогда не поднимался полностью с воды. Он смотрел вниз, пока зрение не могло пронзить дальше, и, хотя рыба или две скользили красивыми изгибами под его глазом, у него не было крючка, опущенного в качестве оправдания для безделья.

Яйца, масло и молоко, за которыми он греб через озеро, были покрыты зелеными листьями под одной из скамеек лодки.

Прямо над ним, масса за массой, поднимались эти выступающие ребра земли, скалы. Он откинулся на корму лодки и смотрел на их вершину из сосен и папоротников. Пучки гигантских папоротников прорастали из каждой щели, и ни один лист из этого массива не стоил того, чтобы изучать его полжизни. Тем не менее взгляд Адама бесцельно блуждал по всему этому, как будто это не доставляло ему удовольствия. И он, казалось, не желал, чтобы маленькая фигурка наклонилась с вершины, наполовину поглощенная зеленью и превращенная в растительную русалку от пояса вниз, чтобы позвать его. Он был таким изможденным, что веснушки выделялись на его лице и шее.

Шипение лодки и звук уключин не смогли сдвинуть его с его безразличной позы. Он, однако, повернул глаза и сжал челюсти в направлении проходящего гребца. Луи Сатанетт был весь в белой фланели и с румяным лицом, как кремово-розовая роза с приятным оживлением. Он держал весла наготове и позволил своей лодке медленно проплыть мимо Адама.

«Что у тебя случилось?» — воскликнул он с искренней тревогой.

«О, это ничего, — сказал Адам. — Я просто устал, устал».

«Ты отсутствовал очень, очень долго, — сказал Луи, используя двойное канадское прилагательное. — Миссис Макгрегор начеку».

Адам думал о ней, когда она не была начеку. Он также думал о том, как она приводит в порядок вещи в лагере утром и поет, пока он отплывает от бухты. Возможно, она была на другом виде дозора тогда.

«Я скоро зайду», — пробормотал он.

«Прошу прощения?» — сказал Луи Сатанетт, наклоняясь вперед и придавая восходящую интонацию этой изящной канадской фразе, которая просит повторения, подразумевая, что вина лежит на слушателе.

«Я сказал, что зайду скоро. Нет никакой спешки».

«Позвольте мне подвезти вас, — сказал Луи. — Вы подошли слишком близко к алтарям лесных богов, и их жертвенный дым одолел вас. Разве вы не видите, как он поднимается повсюду из лесов?»

«Лесные боги не из моего клана, — заметил Адам, нетерпеливо меняя положение, — и я мало что знаю о них. В моей персоне скрыто много невежества».

Луи Сатанетт рассмеялся с удовольствием:

«Ну, au revoir. Я подниму свой парус, когда поверну мысы. Это будет долгий путь вверх по озерам, с этой дымкой, висящей, и недостаточно ветра, чтобы поднять ее».

«Доброго дня тебе, — ответил Адам. — Мы, вероятно, сменим лагерь, прежде чем ты будешь здесь».

«За такое короткое время?» — воскликнул Луи.

«За такое долгое время. Я сыт этим по горло. Это одиноко; это тяжело. Штраф слишком велик для удовольствия от борьбы. Посмотри, теперь — были два грубых парня в Глазго, в моей стране, и они сошлись в кулачном бою из-за возлюбленной, дураки. Но когда они разделись и готовы, один бьет по столу рукой и говорит: «Эй, Джорджи, я готов драться с тобой, но кто собирается платить штраф?»

Луи Сатанетт снова рассмеялся, но как будто он не знал точно, что имелось в виду.

«Это осторожный человек, этот шотландец, — сказал Адам, — но не такой уж медленный, в конце концов».

«О, никогда не медленный! — сказал Луи. — Очень, очень быстрый, действительно, чтобы покинуть этот рай в середине лета».

«Прощай, прекрасное озеро Акрей», — вздохнул Адам:

«Где мы найдем, в любой стране, такое одинокое озеро, такой сладкий берег?»

Луи сделал знак прощания и опустил весла.

«Это только au revoir, — сказал он, проносясь мимо. — Будь очень, очень далек от того, чтобы расстаться с Магогом слишком рано».

«Такое одинокое озеро, такой сладкий берег», — повторил Адам, откидывая голову назад на корму.

Он не двигался, пока звук весел другого затихал позади него. Он не двигался, пока дневные тени распространялись далеко по воде.

Долгие канадские сумерки продвигались стадия за стадией. Сначала весь Магог вспыхнул, как будто повторение старого чуда превратило его в вино. Затем бесчисленные ночные ястребы издали свои четыре музыкальные ноты в бесконечной последовательности, на высотах, в лесах, с материковой горы. Полярная звезда стала различима почти прямо над головой. Затем, медленными и нерегулярными гребками, Адам отплыл от скалы и подвел свой киль, чтобы заскрежетать по песку перед своей палаткой.

Ева сидела там на камне, кутаясь в шаль.

— О, Адам Макгрегор! — начала она тихим голосом. — И ты наконец соизволил явить мне свой призрак?

— Это всего лишь мой призрак, — сказал Адам, поднимая свои яйца, масло и молоко и выходя из лодки. — Тот, что был во мне, умер около полудня.

Ева пошла рядом с ним к ящику-холодильнику, куда он сложил свою ношу.

— Что с тобой, парень, почему ты так странно выглядишь и говоришь?

— О, ничего, — сказал Адам, поворачиваясь к ней лицом. — Просто я видел сегодня на холме, как ты целовалась с Луи Сатанеттом.

III. ПЛАМЕННЫЙ МЕЧ.

Перемены, отражавшиеся на её лице, были наполовину скрыты сумерками. Она была опечалена, возмущена и напугана, но поверх всех других выражений проглядывало озорное веселье дурного ребенка.

— Я собиралась рассказать тебе об этом, — сказала она.

— Слушай, — сказал Адам с яростным взглядом. — Я весь день пробыл на озере, и я спокоен. Сначала я был неспокоен. Но когда он проходил мимо, я не сказал ему ничего, кроме доброго слова.

— Лучше бы ты отчитал его, а не меня, — сказала Ева, прислонившись спиной к столу и надув губы.

— Он не сделал ничего, — сказал Адам, — кроме того, что сделал бы любой мужчина, получивший позволение. Виновата ты, что дала ему это позволение.

— Не будь таким серьезным из-за пустяка, — начала Ева. — Мы просто прогулялись к пещере фальшивомонетчиков, а на обратном пути собирали землянику, и он дразнил меня, как девчонку, схватил и поцеловал. Мы были такими хорошими друзьями в лагере. Думаю, это эта легкая, дикая жизнь заставила меня так поступить.

— Она будет винить само небо над головой, вместо того чтобы взять вину на себя, — процедил Адам сквозь зубы. — Я сидел в своей лодке внизу и видел, как ты выгибала шею и смотрела на него так, как я помню. Боже мой! Почему ты сделал эту женщину такой лживой, но при этом такой милой, что мужчина не может не любить её, вопреки всему?

— Потому что я бы умерла, если бы люди меня не любили, — выпалила Ева со всхлипом. — И если мужчины не могут не любить меня, в чем ты меня винишь?

— Какое право ты имеешь произносить такие слова, когда ты замужем за мной?

— Но я еще не привыкла быть замужем, — взмолилась Ева. — И я забыла, всего один раз.

— Это раз и навсегда, — сказал Адам. — Ты никогда не будешь для меня той, кем была раньше. Это что, по-англо-канадски — воспитывать женщин так, чтобы они целовались с каждым встречным?

— Я ни с кем не целовалась, кроме Луи Сатанетта, — настаивала Ева, — и я на самом деле не хотела его целовать.

— Неважно, — сказал Адам. — Не утруждай свою легкомысленную душу этим. — И он отвернулся и пошел к палатке.

— Я не буду любить тебя, если ты будешь говорить мне такие ужасные вещи, — крикнула она ему вслед.

— С горца штаны не снимешь, — ответил он, обернувшись. — Ты никогда не любила меня. Не так, как я любил тебя. И это не потеря для меня, если бы я только мог так думать.

— О, Адам! — Теперь она подбежала и обхватила его за талию. — Не будь таким суровым со мной. Я знаю, что я очень плохая, но я не хотела такой быть.

Некое смутное ощущение той грубой натуры внутри неё с ужасом проступило на её лице. Она держалась за его руки после того, как он отстранил её от себя.

— Все, что ты делаешь, по-прежнему влияет на меня, — сказал мужчина, сурово глядя на неё. — Я люблю тебя, но презираю себя за то, что люблю. Сегодня утром я боготворил тебя с благоговением; сегодня вечером ты для меня — как горсть той земли.

Ева отпустила его руки и села на землю. Пока он готовился в палатке, он не мог не видеть с состраданием, как жалко поникла её фигура. Все её гибкие гордые линии внезапно исчезли. Она была ошеломлена его обращением и тем светом, в котором он выставил её легкомыслие. Она сидела неподвижно, пока Адам не вышел с одной из походных кроватей в руках.

— Сегодня ночью я буду спать на холме в сосновом лесу, — сказал он. — Иди в палатку, а я застегну полог. Тебе нечего бояться.

— Позволь мне сесть в лодку и покинуть остров, если ты не можешь дышать со мной одним воздухом, — сказала Ева, пошатываясь.

— Нет, я не могу дышать с тобой одним воздухом сегодня ночью, но ты пойдешь в палатку, — сказал Адам властно.

— Я не останусь там, — воспротивилась она. — Я пойду за тобой. Ты не знаешь, что может быть на этом острове.

— Ничего хуже того, что я видел, быть не может, — сказал Адам, — и это причинило весь вред, какой только могло.

— О, Адам, мы оба сошли с ума? — разрыдалась маленькая женщина, словно её сердце готово было разорваться. — Не уходи и не оставляй меня так. Я не совсем плохая в душе, я знаю, что это не так; и если бы ты был немного терпеливее ко мне и помог мне, я бы избавилась от своих глупых привычек. Во мне есть что-то, ты можешь на меня положиться, даже если я и совершила ту глупость. И моя мать не прожила достаточно долго, чтобы воспитать меня, Адам; помни об этом. Не поцелуешь ли ты меня, пожалуйста? Мое сердце разрывается.

Он опустил кровать и взял её за плечи, дрожа при этом с головы до ног:

— Жена моя, я верю тому, что ты говоришь. Я бы отдал все оставшиеся мне дни, если бы мог прижать тебя к груди с тем чувством, что было у меня сегодня утром. Но перед глазами стоит та картина. Я никогда больше не увижу этот холм, я никогда больше не увижу ни одного места на этом острове, не видя, как твои губы целуют другого мужчину. Иди в палатку. Бог знает, я бы умер, прежде чем тебе был бы причинен вред. Но сегодня ночью я не могу остаться рядом с тобой. Или поцеловать тебя.

Он отнес её в палатку и уложил на кровать. Она сама приготовила всё к ночи, разложив подушки на обеих кроватях и откинув прогретые солнцем одеяла.

Адам оставил её рыдающей, застегнул полог палатки снаружи и соорудил баррикаду из котелков и кастрюль, к которым нельзя было прикоснуться, не потревожив его на холме. Затем, взяв свою постель, он зашагал сквозь папоротники, пробираясь с грузом среди густых ветвей по мере подъема.

Когда он заставил сочленения своей кровати скрипеть от множества беспокойных поворотов, сжал в руках листья и вскакивал, чтобы вернуться в палатку, лишь для того, чтобы каждый раз останавливать себя, он погрузился в тревожные сны, а не в глубокий сон.

Он задыхался, но не мог открыть губ, чтобы вдохнуть глоток воздуха. Затем он тонул: он глотал огромные массы воды, заливавшие его легкие. Раздался сигнал тревоги от баррикады Евы. Он услышал лязг кастрюль и котелков и её собственный голос, пронзительный крик, который пронзил его, но он не мог пошевелиться. Кошмар жары окутал его; удушающая стихия, заливавшая его легкие, была не водой, а дымом; и он знал, что если никакое усилие воли не сможет заставить его тело броситься ей на помощь, он сам погибнет.

После этих коротких ощущений его существование стало таким же пустым, как пустота за пределами миров, пока его уши не начали пульсировать, как барабаны, и он не почувствовал воду, похожую на слезы, которые он пролил утром, стекающую по всему его лицу. Ева держала его в своих объятиях и попеременно целовала его голову и поливала её водой из озера.

Более того, он был в лодке, за пределами бухты, и их остров светился, как печь, перед его ослепленными глазами.

Те сосновые леса, где он уснул, ревели, устремляясь к небесам столбом огня. Палатка горела, всё её внутреннее убранство было освещено так, что каждый предмет был виден до мельчайших линий. Ему показалось, что он видит несколько темных волос Евы на перевернутой щетке для волос на умывальнике.

Огонь пробежал по краю утеса и с шипением сбросил горящие головни в озеро. Старые замшелые бревна и сосны, сухие как трут, источали тошнотворный жар. Свет вспыхнул, как молния, вверх по дереву над их печью, и в одно мгновение его крона заколебалась в пламени. Сама трава загоралась то тут, то там, и в каком бы направлении ни поворачивался взгляд, новые огни мгновенно вспыхивали навстречу ему.

Пни вспыхивали, как зажженные алтари или как огромные газовые горелки, внезапно включенные. Адам увидел одно бревно, лежащее торцом под уклон, одна сторона которого рассыпалась в угли яростного и дрожащего жара, в то время как с другой стороны все еще пробивался нетронутый огнем нежный пучок папоротника.

Дым поднимался прямо вверх дрожащим потоком, и в глубинах озера Магог казалось, что горит другой остров.

Сколь бы величественным ни было это зрелище, все эти детали мгновенно запечатлелись в сознании мужчины, и он повернул лицо прямо к женщине.

— Дорогая, твое лицо выглядит обожженным, — сказал Адам.

— Оно и чувствуется обожженным, — ответила Ева. — Я налью на него немного воды, теперь, когда ты снова перевел дыхание. Я думала, что не смогу вытащить тебя из тех горящих деревьев.

— Но ты вытащила меня с холма?

— Да, а потом окунула тебя в озеро и оттолкнулась вместе с тобой в лодке. Я не знаю, как я это сделала. Но вот мы вместе.

Адам сам осторожно омыл её лицо и крепко прижал её к себе. Невыразимая любовь, о которой он мечтал, и жар горящего острова, казалось, сплавляли их воедино без иных знаков, кроме самого этого факта.

Ни слова не было вздохнуто о прощении ни с той, ни с другой стороны. Они держали друг друга и отплывали обратно в озеро. Адам взял весло и время от времени греб, не выпуская Еву из объятий.

— Ты не помнишь гнездо нашей рыбки? — прошептала она у его шеи. — Интересно, плавает ли та тонкая маленькая серебристая рыбка над гравийной впадиной, напуганная всем этим заревом? Надеюсь, нависающие кусты не загорятся и не уронят на неё угли; ведь она такая глупая — она может не захотеть метнуться на глубину и потерять свое еще не вылупившееся семейство.

Адам улыбнулся жене в глаза. Он был изрядно опален, но не знал об этом.

— Да, гори, — воскликнул он торжествующе, обращаясь к острову. — Сжигай наш первый дом и всё остальное. Это того стоит. Мы теперь по другую сторону мира огня. Мы прошли сквозь него и плывем по стеклянному морю.

М. Х. КЭТЕРВУД.

ИСПЫТАНИЕ.

Судьба не спешит расставаться с лучшими дарами:

Отборные плоды не приходят с весной,

Но ждут прикосновения летней неги,

Бурь и слез, что закаляют совершенство;

И Любовь обретает свою самую радостную обитель

В сердцах, затихших под скорбным крылом.

Юность взывает к Славе: она холодно отвечает: «Трудись!»

Он вздыхает о сокровищах Природы: сдержанно

Отвечает богиня: «Добывай их из почвы».

Тогда он пылко восклицает: «Тебе буду служить —

Тебе одной, блаженная Любовь». С гордым отстранением

Небесный мальчик отвечает: «Чтобы служить мне хорошо — заслужи».

ФЛОРЕНС ЭРЛ КОУТС.

ПИОНЕРЫ ЮГО-ЗАПАДА.

ДВЕ СТАТЬИ. — II.

Маршрут Робертсона пролегал по великой индейской тропе войны, которая вела в юго-западном направлении из долины Вирджинии к городам чероки на нижнем течении Теннесси, недалеко от нынешнего города Чаттануга. Однако он собирался свернуть у Теллико и посетить Эчоту, которая была домом главных вождей. Пока он совершает свой опасный путь, возможно, стоит взглянуть на людей, к которым он направляется с таким риском.

Чероки были горцами аборигенной Америки и, как большинство горцев, обладали глубокой любовью к своей стране и тонким пониманием красоты природы, что видно по поэтическим названиям, которые они дали своим рекам и горам. Физически это была прекрасная раса людей, высоких и атлетически сложенных, обладавших большой храбростью и превосходным природным интеллектом. Именно их военная доблесть позволила им удерживать владение страной, которую они занимали, против многих воинственных племен, которыми они были окружены.

У них не было значительных городов или даже деревень, но они жили в разбросанных поселениях вблизи какого-нибудь ручья, где в изобилии водились рыба и дичь. Ряд этих городов, носивших музыкальные названия Талласси, Тамоти, Чилхоуи, Ситико, Теннасси и Эчота, в то время располагались на богатых низменностях, лежащих между реками Теллико и Малая Теннесси. Эти города имели население, включая мужчин, женщин и детей, оцениваемое в семь-восемь тысяч человек, из которых, возможно, двенадцать сотен были воинами. Они были известны как чероки Оттари (или «среди гор»).

Примерно такое же количество, около верховьев Саванны, в великом горном поясе между Голубым хребтом и Смоки-Маунтинс, назывались чероки Эрати (или «в долине»). Другая группа (среди которых было много криков), почти такая же большая и гораздо более беззаконная, чем остальные, занимала города ниже по течению Теннесси и в окрестностях горы Лукаут. Их, из-за проживания рядом с одноименным ручьем, называли чикамогами.

Эти различные группы были одним народом, управляемым архимагом, или королем, который вместе с верховным советом вождей, заседавшим в Эчоте, решал все важные вопросы войны или мира. Под ним находились полукороль (или вице-король) и несколько вождей, которые управляли разбросанными поселениями и вместе составляли верховный совет. В них была сосредоточена светская власть. Духовная власть имела гораздо более деспотичную форму и характер. Она была возложена на одного человека, называемого Возлюбленным мужчиной или женщиной племени, который над таким суеверным народом, как чероки, обладал контролем, который был почти абсолютным. Этот человек обычно обладал превосходным интеллектом и, подобно знаменитому Пророку шауни, выступал в роли врача, пророка и заступника перед невидимыми силами; и в силу сверхъестественной власти, на которую он претендовал, он часто одним словом решал самые важные вопросы, даже если им противостояли король и главные вожди.

Эчота располагалась на северном берегу Теллико, примерно в пяти милях от руин форта Лаудон и в тридцати к юго-западу от нынешнего города Ноксвилл. Это был Город-убежище чероки. Оказавшись в его пределах, открытый враг или даже преступник с окровавленными руками мог жить в мире и безопасности. Опасность для врага заключалась в пути туда и обратно. Рассказывают, что один англичанин, который в целях самообороны убил чероки, бежал в этот священный город, чтобы избежать мести сородичей своей жертвы. Здесь с ним обращались с такой добротой, что через некоторое время он счел безопасным покинуть свое убежище. Индейцы предупреждали его об опасности, но он ушел, и на следующее утро его тело было найдено на окраине города, пронзенное насквозь двумя десятками стрел.

Около двухсот хижин и вигвамов, разбросанных с некоторым порядком, но на широких интервалах вдоль берега реки, составляли деревню. Хижины, как и у белых поселенцев, были квадратными и построены из бревен; вигвамы были коническими, с каркасом из тонких шестов, собранных вместе наверху и покрытых шкурами буйволов, выделанными и прокопченными, чтобы сделать их непроницаемыми для непогоды. Отверстие сбоку образовывало вход, и над ним была повешена буйволиная шкура, которая служила дверью. Огонь разводили в центре жилища, а прямо над ним было отверстие для выхода дыма. Здесь женщины выполняли кулинарные операции, за исключением теплого времени года, когда такие работы проводились снаружи на открытом воздухе. Ночью обитатели жилища расстилали свои шкуры и буйволиные кожи на земле, а затем мужчины, женщины и дети, вытянувшись на них, засыпали ногами к огню. Днем шкуры сворачивали в маты и использовали как сиденья. Жилище обычного размера могло с комфортом вместить дюжину человек; но две семьи никогда не занимали одно жилище, и, поскольку чероки редко имели многочисленное потомство, не более пяти или шести человек часто были обитателями одного вигвама.

Эти грубые жилища были в основном вытянуты вдоль двух сторон широкой аллеи, которая местами была затенена большими дубами и тополями и утоптана ногами людей и лошадей. Позади каждого жилища был небольшой участок расчищенной земли, где женщины и рабы-негры (украденные у белых поселенцев за горами) выращивали фасоль, кукурузу и картофель, а иногда и такие фрукты, как яблоки, груши и сливы. Вся работа выполнялась женщинами и рабами, так как считалось ниже достоинства индейского воина заниматься чем-либо, кроме убийства — либо диких зверей на охоте, либо врагов на войне. Участки домов были без заборов, и во всем поселении нельзя было увидеть ни одного ограждения, а скот и лошади были предоставлены сами себе, бродя по лесам и полянам.

В центре Эчоты, занимая широкую площадку, находилось круглое башенное сооружение высотой около двадцати футов и девяноста в окружности. Оно было грубо построено из толстых шестов, обмазано глиной и имело крышу из того же материала, спускающуюся к широким карнизам, которые эффективно защищали стены от влаги. У него был широкий вход, защищенный двумя большими буйволиными шкурами, повешенными так, чтобы они сходились посередине. Окон не было, но отверстие в крыше, прикрытое пологом из шкур в нескольких футах над проемом, выпускало дым и пропускало ровно столько света, чтобы рассеять часть мрака, который всегда окутывал интерьер. Низкие скамьи, аккуратно сделанные из тростника, были расставлены по окружности комнаты. Это был великий советный дом чероки. Здесь они собирались, чтобы отпраздновать танец зеленой кукурузы и другие национальные церемонии; и здесь король, полукороль, принцы и старосты различных городов совещались по важным поводам, таким как заключение мира или объявление войны.

Во времена, о которых я пишу, несколько бревенчатых хижин Эчоты были заняты торговцами — предприимчивыми белыми людьми, которые, соблазненные прибылью от торговли с чероки, были вынуждены жить среди них более или менее постоянно. Их хижины содержали их товар — капканы, ружья, порох и свинец, топорики, зеркала, «строуд», бусы, алую ткань и другие безделушки, предметы, как правило, недорогие, но высоко ценимые краснокожими, за которые они давали взамен пушнину большой ценности. Торговля приносила медленную отдачу, но огромную прибыль торговцу. И она была примерно столь же выгодна для индейца; ибо с капканом или винтовкой, полученными за несколько шкур, он мог добыть больше дичи за день, чем его лук и стрелы и грубые «ловушки» могли бы обеспечить ему за месяц утомительной охоты. Поэтому торговцы пользовались большим уважением среди чероки, которые поощряли их жизнь и даже браки среди них. Фактически, такие союзы считались весьма почетными и часто искались дочерьми самых выдающихся вождей. Следовательно, среди прочего имущества торговца часто можно было найти смуглую подругу и полдюжины детей-метисов; и это даже тогда, когда у него уже была жена и семья где-то в белых поселениях.

Эти торговцы были важным классом в ранней истории страны. Будучи по необходимости хорошо знакомыми с различными маршрутами, пересекающими индейскую территорию, и с настроениями среди дикарей, и часто проезжая туда и обратно между индейскими городами и белыми поселениями, они часто могли предупредить белых о планируемых нападениях и направлять враждебные отряды, вторгавшиеся на территорию чероки. Хотя они часто были уроженцами Северной Каролины или Вирджинии и сочувствовали колонистам, им, если они были осторожны в речи и поведении, позволялось оставаться в индейских городах, даже когда воины пели военные песни и размахивали боевыми дубинками накануне планируемой резни поселенцев.

В Эчоте в то время жил один из этого класса, который из-за своих великих заслуг перед колонистами заслуживает особого упоминания. Его звали Айзек Томас, и говорят, что он был уроженцем Вирджинии. Его описывают как человека около сорока лет, ростом более шести футов, прямого, длинноногого и жилистого, с телосложением, закаленным двадцатью годами горной жизни, так что он мог вынести любую мыслимую трудность. Его черты лица были ярко выраженными и правильными, и они носили привычное выражение комической серьезности; но по случаю его темные, глубоко посаженные глаза, как известно, загорались взглядом непреодолимого мужества и решимости. Он носил мокасины и охотничью рубашку из оленьей кожи, а его лицо, шея и руки от долгого пребывания на солнце стали того же цвета, что и этот материал. Его хладнокровие и бесстрашие проявлялись во многих случаях, и эти качества, вместе с его огромной силой, обеспечили ему высокое уважение среди чероки, которые, как и все нецивилизованные народы, придавали высочайшее значение личной храбрости и физической доблести. Рассказывают, что незадолго до резни в форте Лаудон он вмешался в отчаянную вражду между двумя воинами чероки, которые обнажили свои томагавки, чтобы разрубить друг друга на куски. Встав между ними, он вырвал оружие из их рук, а затем, когда оба набросились на него одновременно, он охладил их пыл, подняв одного за другим в воздух и мягко бросив в Теллико. Впоследствии один из этих воинов спас ему жизнь во время резни в Лаудоне, с неминуемым риском для собственной. Если бы я писал художественную литературу, я мог бы сделать из этого человека интересного персонажа: как бы то ни было, будет видно, что факты, изложенные далее, полностью оправдают объем этого описания.

Вигвам, более крупный и претенциозный, чем большинство других в Эчоте, стоял немного в стороне от остальных и недалеко от советного дома. Как и другие, он имел каркас из шестов, покрытый дублеными шкурами; но он отличался от них необычным «тотемом» — выдрой в кольцах водяной змеи. Его интерьер был обставлен с некоторой грубой роскошью. Пол был устлан шкурами буйволов и пантер, а вокруг стен были развешены хвосты орлов и пушнина лисы, волка, барсука, выдры и других диких животных. С шеста в центре свисала небольшая сумка — таинственная «медицинская сумка» хозяйки. Она была женщиной, которую по сей день с благодарностью вспоминают многие потомки первых поселенцев за Аллеганами. Её внешность не сохранилась в преданиях, но говорят, что она была царственной и властной. Она была больше чем королевой, она была пророчицей и Возлюбленной Женщиной чероки.

В это время ей, как полагают, было около тридцати пяти лет. Её отец был английским офицером по имени Уорд, но мать была «королевской крови», сестрой правящего полукороля Атта-Кулла-Куллы. Записи, которые у нас есть о ней, скудны, как и обо всем её народе, но до нас дошло достаточно, чтобы показать, что у неё было доброе сердце и чувство справедливости, достаточно острое, чтобы признать права даже своих врагов. Она должна была обладать очень сильными чертами характера, чтобы осуществлять, как она это делала, почти самодержавный контроль над свирепыми и почти неукротимыми чероки, когда было известно, что она сочувствует их врагам — белым поселенцам — и помогает им. Незадолго до времени, о котором я пишу, она спасла жизни двум белым — Джеремайе Джеку и Уильяму Рэнкину, — которые вступили в конфликт с отрядом чероки; и впоследствии она оказала много подобных услуг пограничным жителям.

Другими вигвамами, столь же внушительными, как у Нэнси Уорд, и недалеко от советного дома, были жилища главного короля Оконостоты, полукороля Атта-Кулла-Куллы и принца Эчоты Савануки, иначе называемого Вороном. Об этих людях необходимо будет сказать больше в дальнейшем: здесь мне нужно лишь заметить, что они собрались сейчас в советном доме вместе со многими главными воинами и старостами чероки Оттари, и что нынешняя судьба цивилизации на Юго-Западе висит на их обсуждении.

Они принадлежат к гигантской расе, и никто из присутствующих на этом собрании, кроме Атта-Кулла-Куллы, не ниже шести футов ростом «без мокасин». Сидя на корточках вокруг совета, они представляют собой весьма живописное зрелище. Среди них — Ловец Хлебных Рабов, известный своими подвигами по краже негров; Теннассийский Воин, принц одноименного города; Полуденный, бдительный воин; Кровавый Малый, чьи последующие подвиги покажут уместность его имени; Старый Тасселл, мудрый и достаточно справедливый старик, впоследствии архимаг; и Джон Уоттс, многообещающий молодой метис, которому суждено достичь известности в истреблении белых людей.

Когда один за другим они встают, чтобы говорить, остальные с опущенными глазами и хмурыми лицами слушают с молчаливой серьезностью, лишь изредка выражая согласие одиноким «Уг!»

Среди них сильная, хотя и подавленная страсть; но это страсть под контролем разума. Что бы они ни решили сделать, это будет сделано без спешки и после тщательного взвешивания всех последствий. В разгар их обсуждения слышен быстрый топот лошадиных копыт, приближающийся по длинной аллее. Всадник останавливается перед советным домом, вскоре буйволиная шкура разделяется надвое, и высокий молодой воин, украшенный орлиными перьями и наполовину одетый в лучшем стиле чероки, входит в дверной проем. Он стоит молча, неподвижно, не делая ни шагу дальше входа, пока Оконостота, подняв глаза и выпрямив свою огромную фигуру, не велит ему говорить и изложить свою цель.

Молодой воин объясняет, что вождь бледнолицых пришел по великой тропе войны в отдаленный город, чтобы увидеть старост Оттари. Воины задержали его, пока не узнают волю своего отца, архимага.

Ответ краток: «Пусть идет. Оконостота выслушает его».

И вот проходит час, в течение которого эти суровые вожди сидят так же молча и неподвижно, как будто стоят на страже у гробницы. По его окончании слышен топот группы всадников, и вскоре Робертсон, в сопровождении двух десятков раскрашенных воинов, входит в советную палату. Как и остальные, новоприбывшие обладают прекрасными физическими пропорциями; и, когда другие встают на ноги и все образуют круг вокруг него, Робертсон, чей рост всего пять футов девять дюймов и который не так крепок, как в более поздние годы, кажется пигмеем среди гигантов. Тем не менее он так же хладнокровен, так же собран, так же, по-видимому, не осознает опасности, как если бы каждый из этих раскрашенных дикарей (в ярости — красных дьяволов) был его близким другом или кровным родственником. Вожди смотрят на него, а затем друг на друга с таким же изумлением в глазах, какое когда-либо видели в глазах чероки. Они знают, что он всего один человек, а их двенадцать сотен, и что по их закону возмездия его жизнь должна быть отнята; и все же он стоит там, с выражением необычайной силы на лице, как будто не они, а он является хозяином ситуации. Они видели физическую храбрость; но это моральное мужество, которое, когда у человека есть великая цель, возвышает его над всеми личными соображениями и делает его жизнь для него не более ценной, чем безделушка, которую он носит на пальце.

Робертсон ждет, пока другие заговорят, и наступает короткая пауза, прежде чем старый вождь нарушает молчание. Затем, протягивая руку Робертсону, он говорит: «Наш белый брат желанный гость. Мы ели его оленину и пили его огненную воду. Он желанный гость. Пусть говорит. Оконостота будет слушать».

Белый человек сердечно отвечает на рукопожатие индейца; а затем, все еще стоя, пока все вокруг него садятся на землю, он объявляет цель своего прихода. Сожалею, что не могу привести здесь его точный ответ, ибо все, кто это прочтет, пожелали бы узнать те самые слова, которые он использовал в этом знаменательном случае. Без сомнения, они были, как и все, что он говорил, краткими, емкими и в такой библейской фразеологии, которая была для него столь привычной. Я знаю только суть того, что он сказал, и она заключалась в следующем: молодой воин был убит не тем, кто принадлежит к общине Ватога; убийца бежал, но когда будет пойман, с ним поступят так, как заслуживает его преступление; и он добавил, что он и его товарищи-поселенцы пришли в эту страну, желая жить в мире со всеми людьми, но особенно с их близкими соседями — храбрыми чероки, с которыми они всегда будут стремиться поддерживать отношения дружбы и доброго согласия.

Индейцы слушали его сначала с молчаливой серьезностью, но по мере того, как он продолжал, их чувства теплели к нему и находили выход в нескольких выразительных «Уг!», а когда он закончил, старый архимаг встал и, повернувшись к вождям, сказал: «То, что говорит наш белый брат, похоже на правду. Что скажут мои братья? Разве его слова не хороши?»

Ответ был: «Они хороши».

Последовало всеобщее рукопожатие; а затем все они стали настаивать, чтобы Робертсон остался с ними и принял их гостеприимство. Хотя он крайне стремился немедленно вернуться с мирными вестями, он сделал это и тем самым превратил возможных врагов в настоящих друзей; и дружба, сформированная таким образом, не была нарушена до начала Революции.

Пока Робертсон отсутствовал, Севьер не бездельничал. Он привел Ватогу в наилучшее возможное состояние обороны. С удивительной энергией, которая была ему свойственна, он построил форт и собрал каждого белого поселенца в него или в безопасное место в пределах досягаемости его мушкетов. Его отряд насчитывал менее сотни человек; но если бы Робертсон не был благополучно вне досягаемости дикарей, он мог бы насладиться визитом Оконостоты и его двенадцати сотен воинов Оттари.

Форт был спроектирован Севьером, который не имел военного образования, кроме того, которое он получил под руководством своего покровителя и друга лорда Данмора. Хотя он был грубым и поспешно построенным, он был образцом военной архитектуры, и в его строительстве Севьер проявил такой гений к войне, который легко объясняет его последующие достижения.

Он располагался на Гап-Крик, примерно в полумиле к северо-востоку от Ватоги, на пологом холме, вокруг которого деревья и даже пни были тщательно расчищены, чтобы не давать укрытия крадущемуся врагу. Здания к настоящему времени полностью разрушились; но место все еще идентифицируется по нескольким могилам и большому дереву акации — тогда тонкому саженцу, а ныне мощному патриарху, который сохранился до наших дней, чтобы указать место, где произошел первый конфликт между цивилизацией и дикостью в новой империи за Аллеганами. Ибо конфликт был между этими двумя силами; и форты вдоль границы — из которых этот в Ватоге был оригиналом и моделью — были предвестниками цивилизации, «гласом вопиющего в пустыне», возвещающим царство мира, которое должно было последовать.

Форт занимал параллелограмм площадью около акра и был построен из бревенчатых хижин, расположенных с интервалами вдоль четырех сторон, бревна были плотно подогнаны друг к другу, так что стены были пуленепробиваемыми. Одна сторона хижин образовывала внешнюю часть форта, а промежутки между ними были заполнены частоколом из тяжелого бруса, длиной восемь футов, заостренного на концах и прочно установленного в землю. На каждом из углов находился блокгауз, около двадцати футов в квадрате и двух этажей в высоту, верхний этаж выступал примерно на два фута за пределы нижнего, чтобы контролировать стороны форта и позволить осажденным отразить близкую атаку или любую попытку поджечь здания. Бойницы были расположены на подходящих расстояниях. Были два широких ворот, сконструированных так, чтобы открываться быстро для внезапной вылазки или быстрого спасения беглецов снаружи. На одном из них был наблюдательный пункт, с которого открывался широкий вид на окружающую местность. Различные здания могли с комфортом вместить двести человек, но в экстренном случае гораздо большее число могло найти убежище внутри ограждения.

Форт был превосходно приспособлен к своему назначению и при надлежащем укомплектовании мог отразить любую атаку огнестрельного оружия в руках таких неорганизованных воинов, как индейцы. В арифметике границы было принято правило, что один белый человек за стеной из бревен равен двадцати пяти индейцам в открытом поле; и последующие события показали, что это был не хвастливый расчет.

В Ватоге были люди гораздо старше, чем Севьер или Робертсон — одному из которых было сейчас всего двадцать восемь, а другому тридцать, — но они с самого начала были признаны естественными лидерами. Эти два события — строительство форта и миссия к чероки, которые продемонстрировали необычайный военный гений Севьера и способности и умение Робертсона как переговорщика — подняли их еще выше в глазах их соратников, и сразу же заботы и обязанности лидерства как в гражданских, так и в военных делах были возложены на них. Но Севьер, со скромностью, которую он проявлял на протяжении всей своей карьеры, всякий раз, когда было необходимо, чтобы один имел преимущество перед другим, всегда настаивал на том, чтобы Робертсон занимал более высокую должность; и так случилось, что в военной роте, которая была сформирована сейчас, Севьер, служивший капитаном под началом Данмора, был назначен лейтенантом, в то время как Робертсон был назначен капитаном.

Община Ватога до сих пор жила без организованного правительства. Это работало очень хорошо, пока вновь прибывающие иммигранты были того класса, который «сам себе закон»; но когда пришел другой класс — люди, бегущие от долгов в старых поселениях или надеющиеся на отдаленной и недоступной границе избежать наказания за свои преступления, — стала необходима некоторая организация, которая имела бы санкцию всего корпуса поселенцев. Поэтому, говоря языком Севьера, они «с согласия народа сформировали суд, взяв законы Вирджинии в качестве руководства, насколько это позволяло положение дел».

Поселенцы встретились на собрании в форте и выбрали тринадцать из своего числа для составления статей ассоциации для управления колонией. Из этих тринадцати были выбраны пять комиссаров (среди которых были Севьер и Робертсон), и им была дана власть выносить решения по всем спорным вопросам и принимать и направлять все меры, имеющие отношение к миру, безопасности, доброму порядку и благополучию общины. Ими, согласно статьям, «все вещи должны были быть улажены».

Эти статьи ассоциации были первым договором гражданского правительства где-либо к западу от Аллеган. Они были приняты в 1772 году, за три года до ассоциации, сформированной для Кентукки «под большим вязом за пределами форта в Бунсборо». Простое правительство, установленное таким образом, было достаточным для обеспечения доброго порядка в колонии в течение нескольких последующих лет.

Теперь последовали еще четыре года непрерывного мира и процветания, в течение которых поселение значительно увеличилось в численности и расширило свои границы во всех направлениях. Индейцы, верные своим обещаниям Робертсону, оставались дружелюбными, хотя часто страдали от грабежей беззаконных белых людей из старых поселений. Это были безрассудные, отчаянные персонажи, которые бежали от порядка и закона установленного общества, чтобы найти свободу для необузданной распущенности в новой общине. Изгнанные поселенцами Ватоги, они сбивались в кучу в пустыне, где существовали охотой и рыбалкой и грабежом теперь уже мирных чероки. Они были досадой как для мирного белого человека, так и для красного; но в конце концов, когда индейцы проявили чувства враждебности, они стали барьером между дикарями и трудолюбивыми земледельцами и, таким образом, непреднамеренно способствовали благополучию общины Ватога.

Никаких событий, существенно затрагивающих интересы колонии, не произошло в течение четырех лет после визита Робертсона к чероки в Эчоту. Битвы при Лексингтоне и Конкорде уже произошли, но выстрел, который был «услышан во всем мире», не отдавался эхом еще месяцы спустя в той уединенной деревушке на Ватоге. Но когда он отозвался среди тех старых лесов, каждый лесной житель вскочил на ноги и попросил зачислить его, чтобы броситься на помощь своим соотечественникам на побережье. Его патриотизм не был стимулирован британским угнетением, ибо он был вне досягаемости «королевских приспешников». У него не было жалоб, ибо он не пил чая, не использовал марок и никогда не видел сборщика налогов. Это было «славное дело свободы», как выразился Севьер, которое призвало их всех к оружию, чтобы сражаться за свободу и своих соотечественников.

«Рота прекрасных стрелков была соответственно завербована и сформирована за счет и риск их частных состояний, чтобы действовать в защиту общего дела на морском берегу». Но прежде чем добровольцы могли быть отправлены через горы, стало очевидно, что их услуги потребуются дома для защиты границы от индейцев.

Через торговца Айзека Томаса поселенцам вскоре стало известно, что Кэмерон, британский агент, находится среди чероки, пытаясь подстрекать их к враждебности против американцев. Сначала индейцы сопротивлялись соблазнам — надеждам на добычу и грабеж и возвращение своих охотничьих угодий, — которые Кэмерон предлагал им. Они не могли понять, как люди одной расы и языка могут воевать друг с другом. Этого никогда не было известно в индейской традиции. Но вскоре — в конце 1775 года — произошло событие, которое показало, что вирус, распространяемый среди них хитрым шотландцем, начал действовать, по крайней мере среди молодых воинов, и что он может в любой момент вспыхнуть среди всего народа. Торговец по имени Эндрю Грир, который жил в Ватоге, был в Эчоте. Он распродал свои товары и собирался вернуться с мехами, которые взял в обмен, когда заметил признаки враждебного настроения среди некоторых молодых воинов, и по возвращении, опасаясь засады на великой тропе войны, он покинул её, прежде чем достиг переправы у Френч-Брод, и отправился домой менее проторенной тропой вдоль Нолачаки. Два других торговца, по имени Бойд и Даггет, которые покинули Эчоту на следующий день, последовали обычным маршрутом и были устроены в засаду и убиты у небольшого ручья, который с тех пор носит название Бойдс-Крик. Через несколько дней их тела были найдены, лишь наполовину скрытые в мелкой воде; и когда известие разлетелось по разбросанным поселениям, оно вызвало всеобщую тревогу и негодование.

Поселенцы так долго жили в мире с чероки, что были убаюканы ложной безопасностью; но, поскольку дикарь однажды попробовал крови, они знали, что его аппетит будет «расти по мере того, как он питается», и они приготовились к смертельной борьбе с врагом, численность которого более чем в двадцать раз превышала их собственную. Форт в Ватоге был немедленно приведен в состояние эффективной обороны, меньшие форты были возведены в центре каждого разбросанного поселения, а более крупный был построен на границе, недалеко от слияния северного и южного рукавов реки Холстон, чтобы защитить более отдаленные поселения. Последний был назван фортом Патрика Генри, в честь патриотического губернатора Вирджинии. Тот, что в Ватоге, получил название форт Ли.

Все трудоспособные мужчины шестнадцати лет и старше были зачислены, поставлены под командование компетентных офицеров и обучены для предстоящей борьбы. Но зима прошла без каких-либо дальнейших актов враждебности со стороны недовольных чероки. Старые вожди, верные своим обещаниям Робертсону, все еще сдерживались и могли удерживать молодых воинов, которые жаждали конфликта из страсти к волнению и славе, которые они могли найти только в битве.

Нэнси Уорд была посвящена в секреты лидеров чероки, и каждое слово, произнесенное на их советах, она верно передавала торговцу Айзеку Томасу, который доставлял информацию лично или через доверенных гонцов Севьеру и Робертсону в Ватогу. Таким образом, поселенцы смогли предотвратить махинации Кэмерона, пока весной 1776 года среди чероки не появился более могущественный враг. Это был Джон Стюарт, британский суперинтендант по делам южных индейцев, человек большого умения и способностей, повсеместно известный и любимый среди всех юго-западных племен. Пятнадцать лет назад его жизнь была спасена во время резни в форте Лаудон Атта-Кулла-Куллой, и тогда между ними была заключена дружба, которая теперь обеспечила влияние полукороля в вовлечении чероки в военные действия с поселенцами.

План операций был согласован между Стюартом и британским главнокомандующим генералом Гейджем. Это было всеобщее восстание среди криков, чикасо, чероки и шауни, которые должны были вторгнуться на границы Джорджии, Вирджинии и Каролин, в то время как одновременно крупные военные и морские силы под командованием сэра Питера Паркера высадились бы на южном побережье и захватили Чарльстон. Также предполагалось заручиться сотрудничеством тех жителей отдаленных поселений, которые, как было известно, благосклонны к британцам. Таким образом, слабые колонисты должны были быть не только окружены кордоном огня, но и должен был быть зажжен пожар, который поглотил бы жилище каждого патриота. Это был способный, но безжалостный и кровожадный план, ибо он выпустил бы на поселенца все дикие зверства и сделал бы его злейшими врагами тех, кто из его собственного дома. В случае успеха он задушил бы в огне и крови дух независимости в южных колониях.

То, что это не удалось, кажется нам, знающим средства, примененные для срыва этого плана, почти чудом. Этими средствами были четыреста сорок пять ополченцев под командованием Молтри, которые 28 июня 1776 года за грудой бревен из пальметто отразили атаку сэра Питера Паркера на остров Салливан в гавани Чарлстона, Южная Каролина, а также двести десять «загорных жителей» под предводительством Севьера, Робертсона и Айзека Шелби, которые 20 и 21 июля отбили вторжение чероки на западную границу.

Еще 30 мая Севьер и Робертсон были предупреждены их верным другом Нэнси Уорд о готовящемся нападении, и они немедленно отправили гонцов к полковнику Престону из Виргинского комитета общественной безопасности с просьбой о дополнительном запасе пороха и свинца, а также о подкреплении из числа тех, кого можно было отозвать с местной службы. В ответ на этот призыв были отправлены сто фунтов пороха, вдвое больше свинца и сто ополченцев. Порох и свинец были распределены по постам, а сотня человек была направлена на усиление гарнизона форта Патрик-Генри, самого уязвимого места на границе. Общая численность сил поселенцев теперь составляла двести десять человек: сорок из них находились в Ватоге под командованием Севьера и Робертсона, остальные — в форте Патрик-Генри и его окрестностях под началом не менее шести капитанов ополчения, никто из которых не был обязан подчиняться приказам других. Это многоголовое руководство, несомненно, привело бы к катастрофическим последствиям для разрозненных сил, если бы среди них не оказался двадцатипятилетний доброволец, который в момент смертельной опасности взял на себя абсолютное командование и привел людей к победе. Его звали Айзек Шелби, и это был первый поступок в долгой карьере, на протяжении которой «он заслужил признание своей страны».

Таким образом, с 30 мая по 11 июля поселенцы спали с ружьями в руках, каждую ночь ожидая услышать индейский боевой клич, а каждый день — получить весточку от Нэнси Уорд о том, что воины движутся к поселениям. Наконец гонцы прибыли — сразу четверо, как мы можем видеть из следующего письма, в котором Севьер сообщает об их прибытии в Комитет общественной безопасности округа Финкасл, Виргиния:

«ФОРТ ЛИ, 11 июля 1776 г.

ДОРОГИЕ ГОСПОДА, — Айзек Томас, Уильям Фаллинг, Джарот Уильямс и еще один человек только что прибыли, сбежав от индейцев, и говорят, что шестьсот индейцев и белых должны были выступить к этому форту с намерением разорить страну вплоть до реки Нью-Ривер, прежде чем вернуться.

ДЖОН СЕВЬЕР».

Он ничего не говорит о слабом форте и своем малочисленном гарнизоне из сорока человек; он не выказывает ни малейшего страха и не просит о помощи в этой великой беде. Письмо характерно для этого человека и демонстрирует то полное бесстрашие, которое наряду с другими великими качествами сделало его героем Пограничья. Детали информации, доставленной Томасом Севьеру и Робертсону, показали, насколько правдиво Нэнси Уорд ранее сообщала им о тайных замыслах чероки. Весь народ собирался выйти на тропу войны. Вместе с криками они должны были совершить набег на Джорджию, а вместе с шауни, минго и делаварами — на Кентукки и уязвимые части Виргинии, в то время как семьсот отборных воинов оттари должны были напасть на поселенцев на Ватоге, Холстоне и Нолачаки. Эти последние силы должны были разделиться на два отряда по триста пятьдесят человек в каждом: один из них под командованием Оконостоты должен был атаковать форт Ватога, другой под началом Дрэггинг-Каноэ, верховного вождя чикамага, должен был попытаться захватить форт Патрик-Генри, который, как они полагали, все еще защищали лишь около семидесяти человек. Но оба отряда должны были действовать сообща, поддерживая друг друга в случае, если выяснится, что поселенцы подготовились к обороне лучше, чем ожидалось. Подготовку к экспедиции Томас видел сам: ее цель и точки нападения он узнал от Нэнси Уорд, которая пришла в его хижину в полночь 7 июля и настояла на его немедленном отъезде. Он отложил отправление до следующей ночи, чтобы передать информацию Уильяму Фаллингу, Джароту и Айзеку Уильямсам — людям, которым можно было доверять, и которые, как он предложил, должны были отправиться в путь одновременно, но разными маршрутами, чтобы предупредить поселения, так что в случае, если один или несколько из них будут подстережены и убиты, у других останется шанс добраться в безопасности. Однако в последний момент британский агент Кэмерон сам раскрыл цель экспедиции Фаллингу и двум братьям Уильямсам и поручил им вместе с капитаном Гестом сопровождать индейцев до Нолачаки, где они должны были рассеяться по поселениям и предупредить всех «людей короля», чтобы те присоединились к индейцам или носили определенный знак, по которому их узнают и защитят при нападении дикарей. Эти люди отправились вместе с индейцами, но сбежали от них в ночь на 8-е число, и все благополучно прибыли в Ватогу.