«Линии в приятных местах: Послесловие старого рыболова»

Место ловли находилось вдоль водных трав и тростника, которые простирались на сотни ярдов от берега в озеро, и было очень мелко. Ветер полностью стих, и солнце к шести часам было уже низко на западе. Бен вскоре сказал мне сматывать удочки и направил каноэ в самую гущу водорослей, все дальше и дальше, пока мы не оказались, по-видимому, посреди зеленого поля высокой жесткой травы. Здесь он выбросил якорь и размотал леску со своего рыболовного шеста. Затем из банки с наживкой он достал полувзрослую лягушку и насадил ее на огромный крючок, который, как я теперь заметил, был размером и синего цвета, как угриные крючки нашего детства. Оглядываясь вокруг, пока он готовился, я начал понимать суть дела. Глубина была равномерной, 3 фута, и кое-где были просветы — небольшие омуты, свободные от растительности, разного размера. Они могли иметь площадь от пары до пары десятков ярдов. Лягушку забрасывали в эти открытые пространства, и если там был окунь, то хорошо. Рыбе не давали более пяти минут на раздумья, и если ничего не происходило, наживку вынимали и бросали в другое место. Если окунь настроен кормиться, он дает вам знать об этом довольно быстро, и таким простым способом рыбак часто за пару часов добывает четверть центнера или около того, весом от 2 до 5 фунтов.

Но после четверти часа с лягушкой Бен заявил об абсолютной бесполезности оставаться дольше. Пока он действовал, я подготовил свое самое полезное удилище с нахлыстовыми вершинками, с поводком для морской форели и небольшой лососевой мушкой с серебристым телом, заброшенной над открытыми пространствами. Это было не более успешно, чем лягушка, и, по правде говоря, в тот вечер мы вообще ничего не поймали. Эти зеленые окуни берут наживку жадно («как бульдоги», уверял меня Бен), когда они активны, и обитают в этих тростниковых зарослях в невероятных количествах. Как с маскинонгом, так и с окунем. Я бы сказал, что при надлежащем оснащении и некотором приближении к умелому методу рука в благоприятный день устала бы от убоя. Одна из лодок на следующее утро к завтраку привезла пару таких рыб весом около фунта. Они были темно-зеленого цвета, с большим ртом и колючим спинным плавником, и имели все крепкие пропорции окуня, за вычетом горбатой спины.

В тот же день два джентльмена из Порт-Перри, оба увлеченные и хорошие рыболовы, оставили свои дома и дела, чтобы отвезти меня и друга А. в двухместном экипаже на девять миль через всю страну к рыболовному домику, принадлежащему клубу, членами которого они были. На самом деле они были совладельцами, ибо все больше и больше в Канаде каждый кусочек воды, стоящий приобретения, берется под охрану. Клуб состоит в основном из профессионалов и деловых людей из Торонто, и врачи составляют большую часть. Ради пары прудов и возможности запрудить другие в живописной долине эти спортсмены объединились в компанию и скупили несколько сотен акров земли. Их дом был деревянным одноэтажным зданием посреди прекрасного фруктового сада и огорода, а снаружи перед верандой, где вы сидели в креслах, чтобы выкурить трубку мира вдали от шума цивилизации, стояла выброшенная лодка, превращенная в клумбу с великолепно цветущими петуниями. Это было идеальное место для поездок на выходные. Пруд, ближайший к клубу, когда-то служил нуждам давно заброшенной мельницы, и он был полон затонувших бревен и fontinalis — всегда называемой в Канаде пятнистой форелью, и той же самой, конечно, что и «ручьевая форель» в Штатах. Говорили, что они никогда не поднимаются к мушке, и их ловят на живых гольянов или червей, на поплавочную снасть. Было нижнее озеро, менее загроможденное корягами и затопленной древесиной, созданное клубом путем строительства добротной плотины в нижнем конце участка, и чистый маленький ручей, который когда-то приводил в действие мельницу, поддерживает его чистым и свежим, после того как по пути вниз по долине, между двумя прудами, он сослужил добрую службу в клубном инкубаторе, спрятанном в прекрасной лесной чаще, за которым присматривает для своих собратьев-членов умный фермер, который вместе со своей матерью и женой заботится о клубном доме и рыбном хозяйстве. Веселье, которое мы все испытывали вечером, сидя в лодках и ловя или упуская форель, которая утягивала наши поплавки под воду, было, безусловно, шумным, и мне стыдно, теперь, когда я пишу на холодную голову, сказать, что я наслаждался этим не меньше, чем кто-либо из компании.

Но это был плохой пример для друга А., который, как я уже упоминал, был «не рыбаком». Он мягко улыбнулся, когда я умолял его понять, что ловить такую прекрасную форель чем-то иным, кроме искусственной мушки, — это не что иное, как государственная измена. В этот момент его поплавок исчез, как вспышка, почти рядом с лодкой, и, борясь с рыбой на согнутом удилище, он пробормотал, что, тем временем, гольян или червь для него вполне хороши. То, как пятый член компании, юноша, который принес нам ведро гольянов (так называемых), выбрасывал полуфунтовых рыб высоко в воздух и отправлял их вращаться позади себя, вызывало взрывы смеха. Утром я хотел попробовать это нижнее озеро с нахлыстовым удилищем, хотя фермер предупредил меня, что толку от этого мало. Ради рыболовной души А. я, тем не менее, настоял, и поимка двух четвертьфунтовых рыб на «ред палмер» и несколько коротких выходов вознаградили мои усилия в его интересах. Если он не принял мой совет и не принял его близко к сердцу, то не потому, что у него не было наглядной демонстрации достоинств нахлыста. Я не удивился, услышав, что эта клубная рыба не охотно берет мушку, ибо оба пруда кишели полудюймовыми и однодюймовыми мальками, такими же заманчивыми, как наши собственные гольяны, и форель просто жила в их атмосфере. Наши канадские братья-рыболовы здесь, как и везде, — люди настоящей хорошей закалки, спортсмены до мозга костей, рыбоводы, ботаники, натуралисты, остроумные собеседники и великодушные люди. Дай бог, я пожму им руки в другой день.

ГЛАВА XIX

ПОСПЕШНЫЕ ВИЗИТЫ В АМЕРИКУ

Непутешествующий английский рыболов имеет, вполне простительно, смутные представления о спорте, который может получить простой посетитель в Соединенных Штатах. Он обычно воображает, что ему стоит только прийти, увидеть и победить; и это отчасти потому, что он путает Канаду со страной к югу от великой цепи озер. Без сомнения, в Штатах есть огромное разнообразие рыбалки; но здесь, как и дома, нужно ехать далеко. Не забывайте, что даже лучшие американские ручьи так же легко вылавливаются, как и наши собственные. В ожидании завершения Выставки в Чикаго я собирал из надежных источников некоторые факты, которые могут быть полезны тем читателям, которые всегда жаждут знаний в колонках рыболовных газет; и я попытался выяснить, чего может ожидать случайный посетитель, оказавшись в самых известных городах, не уезжая слишком далеко от своей базы. Результат моих запросов, однако, в лучшем случае лишь контурный набросок, и может быть, что время внесло изменения.

Предположим, вы в Нью-Йорке. По окончании путешествия, когда вы не были заняты любованием красивыми резиденциями на лесистых склонах Статен-Айленда, вы бы время от времени смотрели направо, на Лонг-Айленд, одно из легких Нью-Йорка, хотя в самом городе такой чистый воздух, что люди могут безнаказанно строить мраморные дома. И все же в летнюю жару горожане — и их трудно винить — берут за правило улетать ближе к океану, и Лонг-Айленд — одно из их самых удобных и ценимых мест отдыха. На нем много форелевых заповедников; их называют «прудами», но мы с чистой совестью дали бы им более высокое название озер. Они обычно содержатся клубами богатых членов, и у каждого есть свой комфортабельный дом.

Самая ранняя форелевая рыбалка в этой стране — здесь. 1 апреля — день открытия, и сезон начался хорошо, хотя резкая смена погоды в течение последних двух недель помешала спорту. Есть много женщин-рыболовов, членов колонии Лонг-Айленда, и двое из них, насколько мне известно, сделали отличные уловы во время пасхальной недели. Нью-йоркец заканчивает свои дела в городе до обеда, а затем через пару часов он уже в клубном доме на Лонг-Айленде, переодеваясь в рыболовный костюм. Практикуется только нахлыст, и рыба в основном fontinalis. Если не указано иное, этот вид всегда подразумевается при любом упоминании форели.

Наши братья-рыболовы здесь, как правило, увлеченные спортсмены и честные люди, что означает, что они рады, когда могут помочь другому в получении отдыха, который делает рыбаков родственными душами во всем мире. Моя главная проблема заключалась в том, что я никак не мог воспользоваться дразнящим списком любезных приглашений забросить мушку на Лонг-Айленде. Затем есть еще один и меньший остров на большем расстоянии, Мартас-Винъярд, любимый старыми китобоями, где есть хорошо зарыбленные форелевые ручьи; но само собой разумеется, что вся вода рядом с Нью-Йорком находится под охраной. Снаружи, в штате Нью-Йорк, форелевая рыбалка открывается 15 апреля, и излюбленное место — Адирондаки, где деревянные клубные дома с верандами разбросаны здесь и там по огромному лесному массиву, рядом с озерами и ручьями. Чтобы добраться до Адирондаков, у вас есть пятнадцатичасовое путешествие по железной дороге и повозками по холмистым и немощеным дорогам, что займет от двух до пятнадцати часов больше, в зависимости от выбранного убежища. Вы здесь совершенно вне мира, и до ближайших рыболовных мест вы можете выехать из Нью-Йорка вечерним поездом сегодня и быть на месте к вечеру завтрашнего дня.

Из Бостона, тихого города ученых мужчин и женщин, которые до сих пор считают свой старый город «центром вселенной», есть бесконечные возможности, более или менее в глубине страны. Коннектикут, Вермонт и гористая Нью-Гэмпшир изобилуют очаровательными небольшими ручьями и живописными пейзажами. Прелести этой рыбалки и кемпинга в Новой Англии были верно увековечены в той несравненной прозаической идиллии «Я иду на рыбалку» Прайма. Мэн, однако, — это рай для рыболовов Соединенных Штатов. Это предполагает по крайней мере двадцатичетырехчасовое путешествие по железной дороге и пароходом, если вы хотите добраться до знаменитого озерного региона этого спортивного штата. Форель здесь крупная, и я видел шкуру прекрасной 9-фунтовой fontinalis, убитой там нахлыстом. Заявляют, что есть даже более крупная рыба, чем эта; но 4- и 5-фунтовые рыбы считаются действительно хорошими экземплярами. Средний вес не ниже 2 фунтов, а 3-фунтовые рыбы могут считаться «хорошими». Используемые мушки никогда не бывают меньше нашего размера для морской форели, и они чаще бывают крупнее; но лучшие рыболовы запишут вас в неумехи, если вы будете орудовать чем-то тяжелее мальчишеского удилища. Я просмотрел несколько нахлыстовых книг, находящихся в активном пользовании, и когда-нибудь, когда я окажусь в том бревенчатом доме в лесах Мэна, который у меня в записной книжке, я поставлю свою отобранную полдюжину наших английских, ирландских и шотландских мушек для морской форели и озер против лучших фаворитов Орвиса.

Филадельфия, которая, с моего слишком мимолетного и поверхностного взгляда на нее, имеет самые английские пригороды из всех городов, что я видел, не очень-то котируется у рыболовов. В Пенсильвании есть несколько ручьев, которые дают много мелкой форели, и если вы знаете правильные места, в верховьях и других местах, реки Делавэр и Саскуэханна, которые, как меня уверяли при их пересечении, вообще не содержат спортивной рыбы, имеют очень неплохие ручьи с черным окунем, в то время как есть то, что мы бы классифицировали как ручьевую форель в большинстве притоков, стекающих через леса, горы и холмы. Что касается лосося, я могу здесь заметить, что я слышал только об одном омуте в Соединенных Штатах, где можно поймать Salmo salar. На тихоокеанском побережье полно лосося, но это не salar, и они не спортивны в реках для нахлыста. Этот омут — водное переплетение плотины, где заканчивается приливная часть пятидесятимильной реки, и поэтому лосося ловят в солоноватой воде всегда нахлыстом. Семьдесят было поймано там в предыдущем году.

Вашингтон — город все еще великолепных расстояний, хотя он постепенно заполняет пробелы и его ждут как будущий город классов досуга и удовольствий, которые будут жить, не загрязненные грубым снобизмом нью-йоркской моды, махинациями Уолл-стрит и гением всемогущего доллара, который правит в других городах, — Вашингтон, к моему сожалению, не лучше для рыболова, чем Филадельфия. Но вы получаете рыбалку на окуня в исторической Потомаке и мелкую форель в холмистой местности Мэриленда и Вирджинии.

На первый взгляд, Чикаго с его окрестностями из прерий и озер не соблазнил бы рыболова. И все же он в этом отношении очень удачно расположен, и я познакомился со многими рыболовами правильного толка, достаточно увлеченными для чего угодно. Это удивительный город, действительно волшебного роста и масштаба, и энергия людей пугает. Но называть его великолепным во всем, кроме его предприимчивости и размера зданий, возвышающихся до неба, — это нонсенс, и он не красив. Более того, он дымный. Отсюда и рыболовов много; у них много стимулов бежать из него. Озеро не дает рыбалки для умелого удилища. Мальчишки и бездельники, однако, получают много 1/2-фунтовых окуней. Ближайший достойный спорт для любителя нахлыста или гольяна — это черный окунь в небольших озерах и соединяющих их реках в пределах двух-трех часов езды на поезде; и есть шесть или восемь других окунеобразных форм, таких как полосатый, калико и каменный окунь, и несколько видов солнечников, все из которых берут мушку. Спортивная игра не пользуется большим авторитетом, тем не менее, и о них несколько пренебрежительно говорят как о «только сковородочной рыбе». Но они весят от 1/2 до 3 фунтов и клюют жадно. Следующий лучший спорт с черным окунем, который является спортивной рыбой, наиболее почитаемой в этом районе, — в Северном Иллинойсе и Индиане, в пятидесяти милях и более на поезде от Чикаго. Еще дальше — ручьи и озера Висконсина, которые можно включить в рабочий день, начав рано. В Северном Висконсине есть форель в ручьях и маскинонг в изобилии в озерах. В целом это очень нахлыстовый штат, и из ручьев, впадающих в озеро Верхнее, можно набить полные корзины. Ручьи Мичигана и Монтаны имеют отличие в том, что в них обитает местный хариус, который свободно берет мушку и имеет своих восторженных поклонников, которые защищают и лелеют его. Однако их численность сокращается, и их разведение в других штатах все еще проблематично. 2-фунтовый мичиганский хариус — это максимум, насколько опыт местных наблюдателей может это определить. Фунт — это честный образец для корзины.

Черный окунь, как я уже сказал, является главным фаворитом в рыболовных местах внутренних районов. Они нерестятся в любое время, в зависимости от местности, между апрелем и июлем; но есть короткий период активной рыбалки, прежде чем они выходят на мелководье. Это происходит во время так называемого «весеннего хода»; то есть, когда они перемещаются из глубоких вод своих зимних квартир (некоторые думают, что они впадают в спячку) на песчаные мели (если они могут найти песок) ручьев и озер. До этого, однако, любители ловли щуки уже занимались спортом, если воды позволяют, в марте. Зимы здесь часто мягкие, и та, о которой я немного видел, со снежной бурей в три дня, была исключительным сезоном по крайней мере за десять лет. Иногда энтузиасты ловят щуку даже в феврале, добывая рыбу от 2 до 20 фунтов, которую доктор Хеншолл, известный автор и натуралист, называет истинной Esox lucius. Это рыба, о которой мы часто читаем как о pickerel, и ее ловят на местного гольяна длиной около 3 дюймов или на одну из блесен, колыбелью которых является Америка.

Черный окунь, можно предположить, был пересажен во многие штаты, где он ранее не встречался, и очень хорошо прижился в водах средних и восточных штатов, где скептики предсказывали, что он никогда не сможет процветать. Любители нахлыста предпочитают ловить в забродку и используют мушку размером с небольшой лососевый образец, жилку прочностью как для поденки, леску соответствующего размера и легкие десятифутовые удилища из клееного тростника, которые впервые вошли в общее употребление в этой стране. Обычай состоит в том, чтобы либо забрасывать поперек, с тенденцией вниз, и слегка работать мушкой, когда она разворачивается, либо забрасывать вниз и работать обратно. Используются три или две мушки. Любители ловли на гольяна в меньшинстве, и нахлыст считается правильным методом у рыболовов. У доктора Хеншолла было так много «рекордов», что он не мог сразу вспомнить свой лучший результат нахлыстом; но его самый тяжелый улов — и он не признавался в этом с гордостью — составил при спиннинговой ловле на гольяна семьдесят черных окуней весом в среднем 2 фунта за день. Самая крупная рыба в озерах; но 4-фунтовый экземпляр — это крупная рыба везде, кроме штатов Мексиканского залива, где вся рыба, кажется, достигает ненормальных размеров. Июнь и июль — лучшие месяцы для спорта в этих северо-западных штатах; август, как и в Англии, — депрессивный месяц для рыболова; но рыбалка становится веселой в сентябре и октябре и ведется с азартом в прохладные вечера, в то время как великолепные краски американской осени становятся глубже. В целом осенняя рыбалка — самая приятная; ибо, хотя указанные условия следует учитывать, вода полностью успокоилась, и нет опасений наводнения и беспокойства. После нереста окунь быстро приходит в норму; на самом деле, он редко бывает не в форме.

Однажды было редкое веселье с парой аллигаторов, присланных экспрессом из Флориды. Они были патриархами значительной партии и прибыли довольно жалкими пять дней назад в деревянных ящиках. Их поместили в лагуну на открытой площадке. Затем у нас были горькие зимние ветры со снежными шквалами и метель, которая, если бы сезон был раньше, а земля замерзла, дала бы нам фут снега. Как бы то ни было, это сделало температуру лагуны очень неподходящей для аллигаторов, и за ними нужно было срочно присматривать. Их наконец загнали в бухту шестами, и они были довольно яростны, хлеща хвостами и злобно щелкая челюстями. Поскольку эти ребята были 10 футов длиной, людям, назначенным на эту обязанность, приходилось действовать осторожно, и после часа захватывающего спорта удалось заарканить их одного за другим за шею, вытащить на берег и запихнуть в деревянные ящики, сделанные специально для их размещения. Их немедленно отвезли в теплое помещение садоводческого здания, и я видел, как они проводили свой субботний день в некотором комфорте в теплой воде бассейна, даже не догадываясь, что в старой стране это был день Шекспира.

Некоторые из странных рыб, плавающих в больших аквариумных резервуарах, естественно, привлекли мое внимание. Перевозчики из Флориды и других мест прибывали каждый день с новыми экземплярами, и я мог видеть за четверть часа прогулки вокруг круглой пристройки больше живой рыбы, чем я когда-либо видел в трех крупнейших аквариумах, известных в Англии, если бы они были объединены в один. Там были крупные ребята, чем-то похожие на сайду, плавающие вокруг, и их называют буффало. Прокладывая свой медленный путь сквозь толпу, были пресноводные рыбы-иглы с длинными шипастыми носами. Сом с его жирным пухлым телом, ртом-портфелем и заметными усиками был точно таким же, как те, которых мы ловили (и ели иногда) в Австралии. Карпы присутствовали в большом количестве, включая зеркальную и кожистую разновидности, но разведение карпа было не таким модным, как в Штатах. Мои глаза порадовались грандиозной партии линя в самом первоклассном окрасе ярко-бронзового цвета; они были выращены из нашего британского поголовья. Целый резервуар был заполнен двухлетней fontinalis; другой — молодой озерной форелью, красивыми 12-дюймовыми экземплярами в возрасте двух лет, и их было нелегко с первого взгляда отличить от fontinalis. Затем шел резервуар с молодым осетром; а в общем собрании по соседству было несколько судаков; это действительно щука-окунь, отличающаяся, однако, по маркировке от судака Центральной Европы.

Весьма забавный на вид экземпляр — веслонос. Его тело, напоминающее нечто среднее между осетром и сомом, снабжено длинным, идеально прямым утиным клювом, из-за чего кажется, будто он постоянно толкает перед собой широкий бумажный нож длиной девять или десять дюймов. Это оружие служит ему для разрывания речного дна, но если бы оно могло вонзиться из воды в ногу задремавшего рыболова, это наверняка заставило бы его подскочить. Поскольку «весло» по длине равно самому телу рыбы, создание выглядит поистине комично. Полагаю, в Миссисипи этот вид достигает веса в центнер.

Там водилась одна речная форма, которая, казалось, особенно стремилась оказаться на виду; ее называют морской форелью из-за грубого, поверхностного сходства с этим видом, но настоящее ее название — горбыль, что является печальным падением для любого существа. Там была раздутая тварь в бархатном пиджаке, с зебровыми полосками и бирюзовым глазом, которая была настоящим чудовищем уродства, но я не запомнил ее названия. Ее голова была такой же карикатурой, как маска в пантомиме.

На другой странице я упоминал о поимке американской палии весом более 9 фунтов и попросил удачливого рыболова рассказать мне историю его трофея. «Конечно, — сказал мистер Осгуд, — я поймал эту рыбу на удочку, а место было настоящим раем для рыболовов. Вы сами в этом убедитесь, когда выполните данное мне обещание. Видите ли, когда я сделал свой первый заброс... О! Прошу прощения. Мне нужно начать с самого начала? Понимаю; вы хотите дать своим английским собратьям-рыболовам — и, полагаю, моим тоже? — представление о том, что такое рыболовная экспедиция здесь, не так ли? Тогда я начну сначала, с Нью-Йорка».

«Вы садитесь на вечерний пароход в 5:30 до Бостона, билет стоит четыре доллара. Там прекрасные условия для сна, пролив всегда спокоен, и вы прибываете в Бостон в половине восьмого следующего утра. Лучше позавтракать на борту перед высадкой, а затем сесть на поезд линии Бостон — Мэн в 8:30, прибывающий в Портленд в полдень. Затем вы пересаживаетесь на систему Гранд-Транк до Брайантс-Понд, куда прибываете в 4:20. Здесь вы садитесь в дилижанс с упряжкой из шести лошадей, все как на подбор — быстрые и выносливые. Дорога, правда, довольно холмистая, и ваш двадцатимильный путь приводит вас в Андовер к раннему ужину, по дороге вы пересекаете — вместе с дилижансом, упряжкой и всем прочим — широкую реку (Андроскоггин) на пароме, который перетягивают канатом. Вы остаетесь в Андовере на ночь, а на следующее утро продолжаете путь в берестяном фургоне с парой лошадей. Это восхитительная поездка через извилистые леса вдоль склона холма, пересекающая множество небольших ручьев».

«В конце концов вы въезжаете в теснину, из которой выходите к Молличеункаманку — маленькое индейское название, которое требует практики для произношения. Тем не менее, его необходимо упомянуть, потому что в реке между ним и Муселакмегунтиком вы найдете самую крупную форель. Тоже индейское название? Ну конечно. Оно само по себе довольно хорошо рассказывает свою историю, но ни один индейский вождь больше не добывает там лося и не берется за ружье. Ну вот, мы на месте. Именно в этом потоке, между двумя озерами, в омуте в 500 и 400 футах ниже плотины, и был совершен этот трюк».

«Омут великолепен, он живой, весь бурлит, а глубина варьируется от 2 до 20 футов. В прозрачной воде можно увидеть форель, лежащую на дне в любом количестве; прекрасная рыба весом от 1/2 до 7 или 8 фунтов. Примерно в 200 футах от берега, практически напротив этого омута, находится наш деревянный отель в полтора этажа с широкой верандой, увитой девичьим виноградом, зеленой лужайкой и цветочными клумбами спереди, цветущими геранью и анютиными глазками. Это лагерь рыболовов, и самые счастливые часы моей жизни были проведены там. У нас двадцать семь комнат, все они обшиты местной сосной, покрыты лаком и содержатся в чистоте, как чайное блюдце. Шум этого омута настолько музыкален, что если он когда-нибудь стихает, вы не можете уснуть. Люди в доме — отличные, настоящие спортсмены, и мужчины, и женщины посвящают себя тому, чтобы сделать рыболовов счастливыми и обеспечить им комфорт. Вы платите два доллара в день за пансион и проживание и живете как у Христа за пазухой — полно фруктов и овощей, а также любое разнообразие мясных блюд и гарниров. Вы можете ловить рыбу с берега, если хотите, но лучше всего с лодки. Вы можете нанять ее за два доллара в неделю, а если вам нужен компетентный гид, чтобы управлять ею, это обойдется вам в два с половиной доллара в день, ибо труд здесь недешев, а эти гиды — самые искусные и опытные. Если они у вас есть, вам доступно сорок миль озера для рыбалки, а также омут у плотины. Впрочем, предположим, вы выходите на собственной лодке. Одна особенность омута заключается в том, что где бы вы ни встали на якорь, ветер будет дуть вниз по течению, а это именно то, что вам нужно. Выбрасывайте свой 40-фунтовый груз, и вы на якоре».

«А теперь перейдем к 18 сентября прошлого года. Это было воскресенье, день, в который я редко рыбачу. Однако на дне омута была замечена крупная форель, и многие пытались ее поймать. Поэтому я вышел в самое благоприятное время — в пять часов вечера, с моим 10-футовым удилищем "Косми", весящим ровно 6 1/4 унции. Я сам люблю ловить на одну мушку, и я поставил свою лодку примерно в 30 футах от начала водосброса. Мушка была "Б. Понд", так названная, потому что она популярна на озере с таким названием, и, как вы увидите, это был крючок "Спроат" №2. У этих крупных рыб есть привычка показываться на поверхности, и я отметил место, где она плеснула. Она находилась в одном и том же месте целую неделю, мы все знали о ней и даже решили, что это самка, как, собственно, и оказалось. Поэтому мы стали называть ее Королевой омута; и именно потому, что меня вызвали на спор поймать ее те два десятка парней, которые пытались это сделать, я и вышел в этот конкретный день. Я взял лодку за час до того, как собирался ловить, и тихо, понемногу, с интервалами, спустился к месту, которое отметил взглядом. Это было недалеко от начала водосброса, а значит, в самой критической позиции. Я носил "Б. Понд", воткнутую в шляпу, несколько дней, чтобы она была совершенно сухой. Я позволил себе выпустить леску лишь на 2 фута длиннее удилища. После нескольких взмахов левой рукой я сделал рабочий заброс правой, и в тот же миг она поднялась с всплеском, я подсек и зацепил ее».

«Кричать не было нужды. Королева омута выпрыгнула на два фута из воды, а затем направилась прямо к водосбросу. Это была дилемма, которой я опасался все время, и мой план действий был хорошо продуман заранее. Я поднял и крепко держал удилище, позволив рыбе и ему решить все дело на натянутой леске. Она часто сгибала кончик удилища прямо к воде, но я никогда не отступал от своего плана. Я держал удилище под углом около сорока пяти градусов на протяжении всего времени и рисковал всеми последствиями. Люди с берега, конечно, кричали: "Дай ей лески", но я знал, на что способно мое удилище, и знал, что всей оснастке можно доверять».

«Это продолжалось час и пять минут. Иногда рыба устремлялась к лодке, иногда к водосбросу, и удилище ни на секунду не замирало, но она была вынуждена сдаться. Наконец подошла другая лодка и пришвартовалась к моей, и гид в ней после трех неудачных попыток подцепил ее сачком. Не нужно рассказывать, какое было волнение, когда мы выбрались на берег. Рыбу тут же взвесили и измерили, и тут же занесли в записи. Вес 9 фунтов 2 унции, длина 27 1/2 дюймов, обхват 17 дюймов. Это была прекраснейшая американская палия, и мы насчитали девяносто три ярко-красных пятнышка на одном из ее боков».

После этой истории от опытного рыболова, чьему слову никогда не сомневаются, мне очень хотелось увидеть это маленькое удилище. Рыба, как было описано, была перед моими глазами; я подержал в руках мушку (по крайней мере, то, что от нее осталось) и могу описать ее. "Б. Понд" была на самом деле довольно крупной лососевой мушкой — крыло из индейки, оранжевое тело и бордовые бородки, с золотым кончиком, как у "Профессора". Поводок был из отборной жилки среднего размера, окрашенной в черный цвет, поскольку многие американские рыболовы утверждают, что это цвет, наименее заметный для рыбы. Леска была прочной, но не толстой. Удилище было таким же маленьким, как описано, и, безусловно, шедевром работы.

По возвращении в Нью-Йорк, после моего визита в Чикаго и восхитительного дня на Ниагарском водопаде, только по прибытии в Олбани я увидел что-то похожее на пейзаж, который можно было бы сравнить с Англией; и мне было очень жаль, что я не смог перейти реку и побродить по городу, который, казалось, был окружен приятными лугами и обильной листвой — тип пейзажа, который любишь в старой доброй стране.

Поездка вниз по реке Гудзон, даже в железнодорожном поезде, была непрерывным наслаждением; ибо пейзаж, где он не величествен, всегда живописен. Летом существует пароходное сообщение от Нью-Йорка до Олбани, вверх и вниз; но так же, как я слишком рано приехал для рыбалки, так же я слишком рано приехал для летних экскурсий. Знание того, что пароходы начнут ходить через три или четыре дня, не было для меня утешением. Если бы было иначе, я бы сошел с поезда в Олбани и сел на гудзонский пароход. Тем не менее, у меня было 150 миль постоянно меняющегося пейзажа с благородным Гудзоном по правую руку почти на всем протяжении пути. Вы быстро привыкаете к большим белым зданиям, которые поначалу напоминают крытую судостроительную верфь, но вскоре вы обнаруживаете, что это ледники, в которых хранится охлаждающий материал для хитроумных летних напитков, которые так любит американец. Постепенно вдали появляются горные массивы, и широкие луга сужаются, пока вы не сталкиваетесь с крутыми мысами, часто поднимающимися прямо из воды.

Конечно, горы Катскилл — это pièce de résistance этой поездки, и среди мест, где хотелось бы остановиться, — Фишкилл, в нескольких милях ниже Покипси, причем точками красоты являются город Ньюбург на другой стороне воды и расширение реки, известное как Ньюбургский залив. Затем идут прекрасные Хайлендс на Гудзоне с массивными гранитными обрывами, и Сторм-Кинг, гордо возвышающийся на 1529 футов над уровнем воды. За ним следует Вест-Пойнт; и еще более красивый пейзаж в Пикскилле. После государственной тюрьмы Синг-Синг мы проезжаем мимо страны Сонной Лощины, с ассоциациями с Никербокером, Рипом Ван Винклем и романтическими голландскими гражданами старого Нового Амстердама. Палисады (двадцать миль возвышенной, суровой природной стены) — прекрасное завершение поездки.

Казалось, вдоль Гудзона было достаточно сетей и рыболовных снастей, чтобы обезлюдить поток, но там можно получить очень неплохую рыбалку обычного толка. Полосатый окунь, белый окунь, щука, солнечник, корюшка и сом — вот среди добычи, а форель можно найти во многих притоках. Я обнаружил, что ньюйоркцы также ловят рыбу в Мохоке, где полно щуки, окуня и ерша, причем щука наиболее распространена. Наживкой служат крабы, сверчки и мальки. Как бы дороги ни были многие вещи в Америке, лодки, по крайней мере на водах такого рода, можно было достать гораздо дешевле, чем в Англии, 50–75 центов в день были обычной платой.

Мистер Осгуд, убийца крупной американской палии, объездил всю страну, и я нашел его среди его рыболовных снастей в Нью-Йорке, показывающим удилища и мушки восхищенному трио рыболовов, которые с приближением июня готовили свое снаряжение. Я высказался с горечью разочарования по поводу своей судьбы — уехать из страны, даже не увидев форелевого ручья. У меня было три дня в запасе до отплытия парохода, и, когда мистер Осгуд освободился, он начал думать, что можно сделать. Результат был таков: он отвез меня и представил мистеру Харрису, редактору "Американского рыболова", иллюстрированного журнала о рыбе, рыбалке и рыбоводстве, выходящего ежемесячно. Когда он узнал о моих бедах, он внес предложение, за которое я ухватился, он сел, с деловой оперативностью, с помощью которой наши трансатлантические кузены экономят немало времени в течение дня, написал письмо, и дело было сделано. Письмо было предписанием кому-то позаботиться обо мне и показать мне лучшее, что можно было увидеть. Мистер Осгуд любезно позволил своим делам подождать день или два, и через час мы переправлялись в Нью-Джерси и вскоре были на борту поезда, направлявшегося в округ Рокленд. Пейзаж здесь тоже был вполне английским, самого приятного пасторального типа; ибо мы проезжали через высококультурные фермы, в условиях сельского хозяйства, которые еще не привели владельца и возделывателя почвы под такое облако мрачного бедствия, как мы испытали дома. На станции нас ждал багги, и мы проехали пару миль, закончив путь, свернув с большой дороги и промчавшись по песчаной тропе, через деревенский мостик и через очаровательную плантацию.

На холме, окруженном зарослями, на которых только начинали появляться листья, стояло аккуратное деревянное строение с верандой, идущей вокруг него. Пара сеттеров и пойнтер в конуре приветствовали нас неистовым лаем, но на тот момент это был единственный признак или звук жизни. Мы были в лесном уединении, и где-то рядом был слышен музыкальный поток воды, пробивающийся сквозь запутанный подлесок. Добрая леди, которая заведовала клубом, в конце концов вышла вперед и прочитала письмо, которое открыло мне доступ в дом. Однако только в сумерках появился ее муж, егерь, и поэтому у нас не было возможности, как мы надеялись, порыбачить вечером, но мы плотно поужинали, прекрасно приготовленным и поданным в одном из самых уютных убежищ для спортсменов, в которые я когда-либо входил. Деревянная отделка интерьера была прекрасно выполнена и отполирована; обстановка была как раз для комфорта; а бодрящий воздух и доносившийся шепот, который приходил к нам, пока мы курили трубки на веранде, были самыми приятными. Мистер Харрис любезно вручил мне экземпляр своего "Американского рыболова", описывающего рождение клуба, который можно считать представительным рыболовным клубом для городских джентльменов в Америке. Он назывался клуб "Кваспик", а дом был расположен рядом с ручьем Деморест. Это была та самая вода, музыку которой мы слышали, и с нашего возвышенного положения на веранде мы могли видеть ее; немного западнее и внизу она разбивалась на миниатюрный каскад, а затем терялась среди низкорослых ольх, которые скрывали течение ручья. Этот клуб находился примерно в девяноста минутах езды по железной дороге от Нью-Йорка; и в сезон члены клуба сбегали из города на четырехчасовом поезде, успевали пару часов половить форель перед наступлением темноты и возвращались к делам к девяти часам следующего утра.

ГЛАВА XX

РАЗОРЕННАЯ АРКАДИЯ

Тринадцать лет назад мне посчастливилось провести два или три дня в раю для рыболовов, настоящей Аркадии в то время, в одном из районов, который одним из первых был истоптан копытами беззаконного и жестокого захватчика в недавней войне. За короткий месяц эта плодородная земля мира и изобилия, готовая к сбору щедрого урожая, была опустошена невыразимой дикостью солдат, чье имя отныне станет нарицательным среди всех цивилизованных народов. Должно быть, это так, ибо записи об убийствах, грабежах и невыразимых зверствах, совершенных без предупреждения, без провокации против процветающего и безобидного народа, станут учебником бесчеловечности и зла для грядущих поколений.

Вид раненых бельгийских солдат на английских улицах печально напоминал нам о том, что произошло в их несчастной стране; о городах, поселках и деревнях, разграбленных и оставленных в пепле; и о дьяволе, выпущенном на свободу в Аркадии. Только подумать об этом! Летом 1914 года вы могли бы, как сегодня вечером, пообедать в Лондоне, роскошно путешествовать на экспрессе Харвич, пересечь Северное море, осмотреть многообещающие сцены промышленности и сельского хозяйства из окна вагона, взглянуть на Брюссель и Намюр по пути, увидеть подёнок, танцующих над прекрасным форелевым ручьем, проехать по милям сладкой лесной дороги, выйти на лодке и поймать свою первую рыбу, и спать в абсолютном покое очаровательного сельского убежища. Именно так мой старый друг сэр У. Трелоар и я в минувшем июне добрались до Шале-дю-Лак, на окраине бельгийских Арденн, чтобы насладиться гостеприимством нашего английского хозяина, мистера Ф. Уолтона, известного по "Филду". Все это было внезапно отрезано от внешнего мира и захвачено варварскими ордами, которые не боялись Бога и не уважали права человека. Аркадия превратилась в пораженную землю запустения. Прошло около двадцати лет с тех пор, как мы посетили это прекрасное место, но память о нем жива. Вот впечатления, записанные в то время:

«Вскоре после выезда из Намюра поезд проходит через красивый лесной пейзаж. Вы приближаетесь к Арденнам и милями следуете по течению типичного форелевого ручья, вечно мчащегося и скользящего из прохладных лесов, чтобы поприветствовать вас. В тот седьмой день июня в воздухе были подёнки, но яркое солнце и прозрачная вода не обнаружили никаких признаков поднимающейся форели ни в одном из омутов, которые попали в поле зрения. Через некоторое время после пяти часов вечера в этот конкретный выходной день железная дорога закончилась, и весьма приятной была перемена на открытый экипаж и пятимильную поездку по тенистой лесной дороге к Шале-дю-Лак, построенному моим хозяином на озере площадью около пятидесяти акров. Опоры веранды были, по сути, сваями, вбитыми в дно озера, и дом был не только очаровательно расположен, но, будучи спроектированным своим владельцем, практичным человеком с большим художественным вкусом, был очарователен сам по себе. Глаз в любом направлении отдыхал и блуждал по великолепным массивам лесных деревьев; они процветали до самой кромки воды и уходили вдаль и вокруг отступающими ярусами, становясь величественными темными массивами сосен на далеком горизонте горного хребта. Настолько абсолютно вне мира было это спокойное место, что я видел, как олень вышел из зарослей и пил из озера, пока я вываживал рыбу».

С памятью об этом празднике, оживленной новостями из Бельгии, я навестил мистера Уолтона на Беркли-сквер, чтобы узнать, что случилось с его восхитительными рыболовными угодьями. Ему тогда шел восемьдесят первый год, но он был здоров и бодр, и искал какую-нибудь форелевую воду, которая заменила бы то, что, как он опасался, теперь было разрушенным домом. У него не было вестей из Ле-Эпью со времен войны, но мы знали, что враг был повсюду вокруг. Шале находится всего в четверти мили от основного маршрута из Седана в Либрамон, который является узловой станцией для Брюсселя. Будучи совершенно незащищенным районом, враг чувствовал бы себя там вольготно и, возможно, взял бы дань с оленей и рыбы, которые могли быть добыты какими-нибудь подлыми методами ведения войны, в которых они были мастерами. Картины и книги шале были бы портативной добычей для любого, кто ценил их больше, чем часы и кухонную утварь, но книги, безусловно, выдали бы ненавистного англичанина как владельца, и в целом мы действительно не могли ожидать, что шале останется целым, если только какой-нибудь восхищенный враг не пометил его как свою частную собственность в надежде на то, что Бельгия станет немецкой провинцией.

Все, что мистер Уолтон почерпнул из военных новостей, заключалось в том, что в Флоренвилле или рядом с ним, в пяти милях отсюда, произошло кавалерийское столкновение. Был лишь шанс, что захватчиков пришлось поспешно гнать быстрым маршем, прежде чем они обнаружили эти озера, ибо примерно в той фазе операций ход битвы горячо склонялся к западу, и, как мы знаем, согласно расписанию врага, через неделю или около того должен был состояться грандиозный победный вход в Париж, предшествующий славному десанту на английские берега. Таким образом, был шанс, что Шале-дю-Лак остался безмятежно целым у берега озера. Я пытался подбодрить мистера Уолтона этими догадками, но он покачал головой, заметив: "Боюсь, я никогда больше не увижу свое дорогое маленькое шале, или, если увижу, все будет ужасно изуродовано". Поэтому мы перевели разговор, и я уговорил его еще раз рассказать мне историю его связи с озерами Эпью. Будучи хорошим, всесторонним спортсменом, выросшим в йоркширском загородном поместье, где было много работы как для удочки, так и для ружья, он, конечно, сделал "Филд" своим еженедельным чтением и находил рекламные колонки такими же интересными для чтения, как и любые другие.

Там, обосновавшись в мире Лондона, он увидел рекламу рыбалки как подходящего курорта, где можно было получить рыбалку за несколько шиллингов в день. Он поехал туда и обнаружил, что озера заняты двумя английскими рыбоводами и что вода в некоторой степени зарыблена. Мистер Уолтон был так доволен своей рыбалкой, особенно в верхнем озере, что сразу же проникся симпатией к этому месту и договорился о должном предупреждении, если аренда освободится, что, казалось, было вероятно в скором времени. Примерно через восемнадцать месяцев результат был таков, что аренда была получена.

Материалы были отправлены из Англии мистером Уолтоном, и шале было построено, как описано выше. Было одно немецкое имя, по крайней мере, упомянутое им с нежным уважением, а именно покойный герр Джаффе, которого пригласили помочь в зарыблении. Это было сделано основательно. Радужная форель была тогда в моде, и 300 фунтов стерлингов были немедленно вложены в нее. Они очень хорошо прижились в воде, и поскольку их было 6000 штук для начала, рыбалка вскоре стала действительно хорошей. Что это было так, когда олдермен и я посетили шале, может засвидетельствовать цитата из статьи, уже использованной для текущих целей:

«Спорт был настолько хорош, что детали стали бы монотонными. Я ничего не говорю о корзинах, сделанных двумя друзьями, которые также рыбачили, кроме того, что мой хозяин и я были в конце концов близки к итогам друг друга. Мы выходили на воду после завтрака и рыбачили до обеда; выходили снова, когда солнце склонялось к закату, рыбача примерно с семи до девяти. Как я уже заявлял, мой первый вечер (который был особенно интересен, потому что я был на другом конце Бельгии, ловя рыбу в час, соответствующий тому, когда в предыдущий день я занимал свое место в экспрессе "Грейт Истерн" до Харвича на Ливерпуль-стрит) принес двенадцать форелей; улов следующего дня составил сорок восемь (двадцать шесть до полудня и двадцать две вечером); следующего дня — пятьдесят (двадцать две до полудня, двадцать восемь вечером); а в последний день, который был бурным из-за ветра до полудня, мой рекорд составил четырнадцать до полудня и тридцать одну в вечерней тишине».

«Моему хозяину приходилось много заниматься перепиской, и я часто выходил один, но его гид сообщил, что он поместил в большой плавучий садок, пришвартованный у веранды, 273 рыбы, результат наших двух удилищ за указанный период. Эти цифры не должны приниматься как доказательство жадной рыбалки или чего-то в этом роде, и они не записаны из хвастовства. Они приведены просто потому, что они записывают историю зарыбления, и потому что спорт, который на первый взгляд выглядит не иначе как бойня, был частью необходимой работы по сдерживанию численности рыбы в озере. "Ловите столько, сколько сможете; их слишком много" — это был тот приказ, которому никогда не нужно было колебаться следовать. Большинство этих радужных форелей, по-видимому, были в состоянии, лучше всего описываемом как хорошо поправившиеся. Самой крупной рыбой, которую я взял, была золотисто-коричневая кумжа весом 1 1/4 фунта, вероятно, старый обитатель; и среди немногих пойманных американских палий были фунтовики».

«Точка, к которой я надеюсь подвести читателя, заключается в том, что здесь было озеро, которое в плане спорта можно считать раем для рыболова, и я могу добавить, что успех, которым я наслаждался, является обычным опытом. Молодые леди часто ловили по два десятка форелей за двух- или трехчасовую прогулку на лодке по прекрасному водоему, расположенному в великолепном окружении леса, в котором скрывается дикий кабан и прячется олень. Никто не уходил с пустыми руками. Просто как перемена после меловых ручьев или других рек дома, день или два такой рыбалки с лодки — это настоящий спокойный отдых. Каждый рыболов на озере знает, что я имею в виду, и нам не нужно говорить о мастерстве. В моей лодке во время этого визита у меня был один день в компании достойного городского рыцаря, который поймал свою первую форель в день моего прибытия. Его светлость любезно позволил мне поучать его простым правилам заброса мушки, и когда он взмахивал трехчетвертьфунтовой рыбой в воздухе, как будто это был унцовый окунь, использовать выражения, за которые он оштрафовал бы меня в Мэншн-Хаус. Потеряв двух радужных форелей в этой дикой работе, он хорошо освоил практику заброса и вываживания, и так, вполне по-рабочему, он поймал семь хороших рыб, не считая поломок».

В последующие годы произошли значительные изменения в характере рыбалки. Радужная форель от герра Джаффе была запущена чуть более двух лет, когда они и мы собрались таким приятным образом, и пойманная рыба в среднем весила около 3/4 фунта, насколько можно было предположить. Со временем стало очевидно, что они не процветают в стиле, обычном для Salmo irideus. Мистер Уолтон был озадачен, и, по правде говоря, герр Джаффе тоже. Среди поголовья, посаженного в главном озере, должно быть, была пара американских палий, и вскоре эта блестящая рыба была поймана, размером в 1 фунт и 1 1/2 фунта, свободно поднимающаяся на мушку. Одним словом, американская палия, казалось, за короткое время захватила власть, а радужная форель соответственно уменьшилась. Первый экземпляр, который поймал мистер Уолтон, он отпустил обратно как редкость, но через год или около того они вовсе не были чужаками, с которыми нужно было нянчиться. Напротив, они хорошо размножались, как, впрочем, и радужная форель. Последняя, однако, через пять или шесть лет постепенно ухудшилась, в то время как американская палия процветала и некоторое время держалась. В последнее время они тоже пошли по пути всей американской палии, стали все более редкими, и было редкостью поймать одну там, где они раньше изобиловали.

История шестнадцатилетней аренды мистера Уолтона — это интересная глава в рыбоводстве. Это должно быть моим оправданием за то, что я, по-видимому, усердствую в этом вопросе зарыбления, тем более что есть еще любопытное развитие событий. Следует отметить, что озеро, о котором мы сейчас говорим, до введения радужной форели было опустошено и заново зарыблено, оставив, вероятно, несколько оригинальных коричневых форелей. Мистер Уолтон думал, что там были некоторые лох-левенские форели и что они в последние годы заявили о себе и, как он выразился, "взяли свое". Но он добавил, что несколько лет назад он запустил несколько гольянов в озеро у шале и что они размножились, как древние евреи, пока буквально не кишели. Как естественное следствие, форель стала плохо подниматься, и растущая нехватка естественных мух наводила на мысль, что гольяны, поедая личинок, внесли свой вклад в этот упадок. Форель тем временем выросла большой и толстой, как это естественно было бы, особи весом 3 фунта и более были не редкостью. Мистер Уолтон ловил рыбу только на мушку и имел экземпляры весом от 3 до 5 фунтов, пойманные таким образом, обведенные на картоне и украшающие стены шале, если, к счастью, они избежали мародеров.

Во время своего последнего визита, который был в июне рокового 1914 года, он убил десять форелей, которые весили ровно 10 фунтов, за два часа, но это был не обычный опыт. Его лучший шанс поймать трехфунтовую особь был с длинной леской, долгим терпением и сухой мушкой. Спорт с маленькими озерными мушками, который был обычным методом, проходил среди необычайно красивой коричневой форели весом в среднем 1 фунт. Все, следовательно, было еще не потеряно, и рыбалка, даже в озере, которое в той степени, которую я объяснил, претерпело некоторое ухудшение, была бы тем, чему многие из нас могли бы, без греха, позавидовать. Когда рыбалка была в самом расцвете, 1500 форелей были уловом, ожидаемым и обычно реализуемым за сезон, и, пойманное на маленькие озерные мушки, такое число, безусловно, означает большое удовлетворение. Гольяны, лягушки, разнообразные ракообразные и другие продукты питания в озере затем начали устанавливать постоянное вето на такую степень удовольствия. Но рыбалка на верхнем озере, где мы нашли наш самый радостный спорт и окружение в 1901 году, казалось, была такой же хорошей, как всегда, за исключением того, что форель упала до среднего веса в полфунта.

Нужно закончить так же, как начали, задаваясь вопросом, что произошло в Эпью. Шато вдали, возможно, в конце концов, так эффективно заполнило глаз врага, что милое маленькое шале было упущено из виду. Вам говорят в округе, что принц Наполеон бежал туда за безопасностью после того, как застрелил Виктора Нуара, и что некоторые пушки для Ватерлоо были отлиты в его непосредственной близости.

Эта глава закончилась бы предыдущим абзацем, если бы не клочок характерных новостей в "Дейли Кроникл". Многие сообщения о жестокостях и бессмысленных зверствах в военное время следует воспринимать с недоверием, но мистер Нейлор, который телеграфировал эту историю из Парижа, был старым журналистским товарищем, которого многие экспедиции специальных корреспондентов позволяют мне знать как совершенно надежного. Он писал:

«В Мондидье есть великая организация, целью которой является разведение лучших видов рыб для зарыбления французских рек и озер. Как только немцы пришли в Мондидье, они приступили к подрыву берегов рыбоводных прудов динамитом и покрытию потоков нефтью, чтобы убить всю рыбу в них. Им удалось уничтожить миллионы незрелых форелей и другой рыбы, полностью разорив прибыльную и полезную индустрию. Тот же дух, который движет такими варварами взрывать рыбоводный пруд, побуждает их сбрасывать бомбы на открытые города, которые не причиняют никакого вреда тем, кто сражается против них, а только убивают безобидных женщин и детей».

Есть много хороших немецких рыболовов; мир рыбалки и рыбоводства многим обязан их ученым. Но я думаю, что в Мондидье должен был быть "негодяй". Это заливание нефти со злым умыслом в воду должно было быть "культурой" того, кто точно знал, что делает. И мораль такова: дело, которое превращает ученика Изаака Уолтона в изверга, должно быть проклято.