«Линии в приятных местах: Послесловие старого рыболова»

Электронная версия подготовлена Элом Хейнсом

«Ред Спиннер»

ЛЕСКА В ПРИЯТНЫХ МЕСТАХ

БУДУЧИ

ПОСЛЕСЛОВИЕМ СТАРОГО РЫБОЛОВА

автор:

Уильям Сениор

(«Ред Спиннер»)

Simpkin, Marshall, Hamilton, Kent & Co. Ltd.,

4 Stationers' Hall Court

London, E.C. 4

Авторское право. Впервые опубликовано в 1920 году

ВВЕДЕНИЕ

Полдесятка или около того книг о рыболовстве, которые вышли под моим именем, открывались «Зарисовками у воды», и эта книга — действительно и по правде продолжение, если не завершение, серии. Они были вдохновлены моим старым другом Ричардом Гоуингом из клуба «Уайтфрайарс», почетным секретарем которого он долгие годы был и чью добрую память мы храним, и в котором я до сих пор с благодарной гордостью имею право называться старейшиной.

Гоуинг стал редактором «Джентльменского журнала» в 1874 году, и в своих решительных попытках вдохнуть в него новую жизнь он присматривался к молодым людям, которые могли бы ему пригодиться. В результате он предложил мне попробовать свои силы. Он читал мои «Знаменитые кораблекрушения», которые в то время выпускал издательский дом «Касселл», и сказал, что их автор, известный публике только как «Дядюшка Харди», должен быть способен предложить какую-нибудь идею.

Водохранилища в Сток-Ньюингтоне в то время дарили мне отличную рыбалку на щуку, крупного окуня, голавля и линя, и я давно был рыболовом-энтузиастом. Я высказался от всей души. Я сказал ему, что рыбалка — моя любимая тема; что если он примет серию очерков, прямой целью которых было сделать статьи о рыболовстве такими же интересными для нерыболовов, как и для самих рыболовов, то я — его человек.

Поистине, я не удивлюсь, если, показывая, как ботанику, сельское хозяйство и жизнь на свежем воздухе в целом можно вплести в канву повествования, я стал красноречив; ибо, как я уже сказал, уста глаголют от избытка сердца. Так и было решено, и некоторое время статьи «Ред Спиннера» украшали страницы журнала, а затем были переизданы в «Зарисовках у воды». Впоследствии они открыли мне путь в «Беллс Лайф» и «Филд», и принесли имя, по крайней мере среди братьев по удочке, о чем я не должен распространяться, но которое очень дорого воспоминаниям старика на закате дней. Сколько я обязан «Ред Спиннеру», я никогда не узнаю. Это имя следовало за мной, и мои братья из «Хайбери Энглерс» приняли его, но в прошлом году — в честь их всегда верного, но, я уверен, уже бесполезного президента. Меня очень позабавило, как оно последовало за мной даже в Квинсленд. Во время одних из парламентских каникул я отправился в глубинку, гостем одного скваттера, который позже вошел в министерство, и он представил меня другому скваттеру, члену парламента, по моей фамилии как должностному лицу парламента. Ни имя, ни должность ему ни о чем не говорили. Но когда мы курили на веранде, и мой друг вскользь упомянул, что я — «Ред Спиннер», гость вскочил на ноги, схватил меня обеими руками и прокричал приветствие шотландского лососятника, повернувшись к моему хозяину и яростно требуя: «Почему, черт возьми, ты не сказал мне об этом сразу?»

Во время другого визита в Буш офицер конной полиции показал мне среди своих диковинок экземпляр «Зарисовок у воды», наполовину съеденный динго и найденный среди обрывков, разбросанных вокруг скелета бедного путника, оставленного у подножия эвкалипта. Для нахлыстовиков название, конечно, имело понятную историю, и оно озадачивало тех нерыболовов, для которых я всегда старался писать. Десятки раз, когда меня спрашивали «Что означает «Ред Спиннер»?» как дамы, так и джентльмены, я понимал, как хорошо я сдержал обещание, данное доброму Ричарду Гоуингу, когда эти статьи были задуманы.

Журналистика как таковая с этого момента и навсегда завладела мной. Она стала моей профессией, по сути; но именно рыбалка всегда заставляла мой тоскующий взгляд обращаться к воде. Какое-то время вода была повсюду вокруг меня, но у меня не было средств изучить искусство в то время, ни практиковать его. Почему-то мне всегда напоминали, что рыболовная удочка должна будет взять верх со временем, но мне пришлось долго ждать возможности. Сначала я был в том, что можно назвать хорошим рыболовным краем, но, казалось, у меня не было права голоса. У меня не было удочки; ни одно рыболовное место не было открыто. Действительно, именно журналистика захватила меня, и в те ранние дни я очень внимательно следовал ее мастерству, ибо было так многому учиться, как я надеюсь, смогу объяснить, когда любые воспоминания, которые я смогу написать, потребуют этого. Эта тоска должна была тем временем оставаться открытой еще на несколько лет.

Теперь, однако, пришло время, когда, как я всегда считал, началась моя настоящая жизнь. Мне было суждено стать представителем «Лимингтон Кроникл» в 1858 году, когда я был должным образом назначен в ее офис в этом городе, нанят следить за местными новостями, рекламой, тиражом; и особенно моей обязанностью было следить за тем, чтобы ни один абзац не отсутствовал в подборке, которую я исправно отправлял в головной офис в Пуле в конце каждой недели. Но все еще не было рыбалки, кроме как в реке, где окуни иногда попадались на мой крючок в приливных зонах; и один шестифунтовый окунь запомнился мне как лучший, что попался мне на ручную леску. Были разговоры однажды о визите, который я должен был нанести на форелевую реку в Брокенхерсте; но практически ничего из этого не вышло, как и из случайного шанса, который лорд Палмерстон дал мне в Бродлендсе, что было слишком далеко от моего маршрута и совсем не по плечу в плане лососевых ходов. Что касается окуня, на которого я рыбачил в детстве, то в округе о нем не было слышно.

В свое время меня перевели из Лимингтона в Саутгемптон, где я помню, как ловил корюшку, и неплохие корзинки ее, с пирса в конце Хай-стрит. Затем я отправился в Манчестер, где такой рыбалки, какая мне была нужна, было меньше, чем раньше; и в ежедневной газете, такой как «Гардиан», журналистика вскоре оказалась настоящим делом, требующим моего внимания, и оставила меня без тех небольших возможностей, которые я находил даже в «Лимингтон Кроникл» или «Хэнтс Индепендент». В свое время удача, как я думал, улыбнулась мне, когда я получил назначение в лондонскую «Дейли Ньюс», которая тогда была в расцвете. Здесь я начал понимать, что значит рыбалка, ибо очень рано, благодаря доброте Моя Томаса и его друга Майлза, издателя, который был одним из директоров, я получил билет на знаменитые водохранилища Нью-Ривер. Я был здесь представлен многим членам рыболовного клуба — местным жителям — и стал членом «Стэнли Энглерс», где выиграл несколько призов, и довольно известного и довольно высококлассного общества «Истинных Уолтонианцев», которое собиралось в Сток-Ньюингтоне. Общим результатом этого было то, что везде, где можно было получить рыбалку, я ее получал, и редко оставался без возможности обратить тот тоскующий взгляд, о котором я говорил ранее, к воде. Я делал довольно быстрые успехи, ибо стал хорошо известным щукарем в Сток-Ньюингтоне, ловил крупного голавля и много окуня, и в целом получал различные степени в рыболовном искусстве.

Лучше всего то, что благодаря моему членству в «Истинных Уолтонианцах» у меня был доступ к водам Рикмансворта. Именно здесь я научился нахлысту, вплоть до поимки своей первой форели, и здесь я прошел курс практики на крупном ельце, который тогда водился в Колне; и они очень охотно, весом в полфунта или около того, брали сухую мушку, чего в более поздние годы не делали. Будучи очень активным разъездным членом штата специальных корреспондентов «Дейли Ньюс», я ездил туда-сюда по разным поручениям и вскоре стал известен тем, что никогда не путешествовал без удочки и рыболовной корзины. Затем знакомство с моим старым другом Гоуингом из «Джентльменского журнала», как я уже описал, сделало меня таким же жаждущим писать, как и ловить рыбу; и, одним словом, так был создан «Ред Спиннер».

Теперь я объяснил, как я стал пишущим о рыболовстве практиком, и полдюжины или около того книг, которые я обрушил на своих братьев по удочке, постепенно появились на свет. Необходимо упомянуть об этом, чтобы объяснить тот факт, что большинство того, что я пишу, появлялось перед публикой из года в год. Действительно, я не позволял траве расти под своими ногами. Мое путешествие в Квинсленд дало мне книгу, а серия глав для «Джентльменского журнала» дала мне другую; и так продолжалось время от времени, по мере возможности, в журналах и газетах, находя то, что я могу назвать даже готовым рынком для всего, что я решал опубликовать. Читатель поймет, поэтому, что после этих полдюжины книг, если какая-либо из них числится за мной, не осталось многого для сбора; и это оправдание для этого тома, который я рискнул назвать «Послесловием Ред Спиннера». Действительно, как раз перед началом войны я согласился предоставить книгу моему старому другу мистеру Шейлору, которая должна была быть опубликована «Симпкин, Маршалл и Ко». Она должна была содержать только то, что осталось от «Беллс Лайф», «Филд» и различных журналов, и это я описал как «Послесловие». Поэтому я публикую ее, и делаю это, если позволите, просто как снисхождение старика. Будет ли читатель так добр, чтобы позволить этому остаться так, и примут ли мои старые друзья скромную просьбу об этом снисхождении? Я делаю ее очень искренне и с благодарным сердцем за долгие годы братства и доброго товарищества.

Есть обязательства, которые, однако, должны быть четко и быстро признаны с самыми сердечными благодарностями: владельцам «Филд» (ныне «Филд Пресс, Лимитед»), «Бэйлис Мэгэзин», «Виндзор Мэгэзин» и многим другим, кто любезно дал разрешение выбрать то, что требовалось для моей цели. Я настоящим благодарю их всех, с извинениями перед другими, не упомянутыми по недосмотру.

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО УИЛЬЯМУ СЕНИОРУ

МОЙ ДОРОГОЙ РЕД СПИННЕР,

Только на днях я нашел в каталоге букиниста ваши «Зарисовки у воды» со словом «редкость» напротив. У меня уже есть три экземпляра, один — подарок автора, но я чуть было не написал, чтобы заказать четвертый, потому что хорошего много не бывает. Что меня действительно остановило, так это честный альтруизм. «Постой», — сказал я себе, — «должен быть какой-то достойный человек, у которого вообще нет экземпляра. Дай ему шанс». Ибо это печальный факт, что книги Ред Спиннера уже невообразимо долго не переиздаются, их можно достать только на рынке подержанных книг, и даже там с трудом.

Я не удивлен этому (при отсутствии новых изданий через довольно частые промежутки времени), но как друг человека, и особенно человека-рыболова, мне жаль. Я верю, что прочитал почти все, что было написано на тему рыбалки, что входит в обычный круг, и некоторое количество того, что выходит за рамки этого круга, и я накопил рыболовных книг в количестве нескольких сотен. Однако сравнительно мало из всей этой значительной литературы я держу на специальной полке для чтения и перечитывания, может быть, пару дюжин томов — и четверть из них книги Ред Спиннера. Понимая, какое удовольствие и освежение доставляют мне эти книги и как часто та или иная из них сопровождает вечерний табак, я могу лучше оценить потерю, причиненную другим рыболовам их постепенным удалением из списков доступного.

Но не так давно я услышал хорошую новость, что у вас в работе еще один том, и я почувствовал, что ситуация улучшается. И теперь я имел честь прочитать этот том в корректурных листах и могу сообщить радостную весть на благо моих братьев по удочке. Наконец-то они смогут приобрести одну из ваших книг простым способом — зайдя в книжный магазин и спросив ее. Я не собираюсь здесь много говорить о новом томе, кроме того, что он, безусловно, встанет рядом с «Зарисовками у воды» на той специальной полке и будет по очереди с другими в регулярной последовательности перечитывания. Это настоящая вещь, то, что я могу назвать «подлинным Ред Спиннером», с клеймом и всем остальным. Я должен выразить свое удовлетворение тем, что вы дали в нем некоторые дальнейшие записи о рыбалке в других странах, которыми вы наслаждались в своем многопутешествующем опыте. Антиподы, Канада, Соединенные Штаты, Норвегия, Бельгия до трагедии — вы делаете все это таким же ярким для нас, как те холодные весенние дни на катящемся Тее, сияющее время сирени и поденки или безмятежные вечера, когда поплавок на плотву сладко ныряет при каждой проводке. Каким бы ни было настроение, лосось или пескарь, спиннинговая приманка или черная мушка, Мидлсекс или Миссисипи, на ваших страницах найдется что-то подходящее.

С тех пор как я впервые встретил вас, сентябрьским вечером в Ньюбери почти двадцать лет назад, вы неизменно давали мне все больше причин для благодарности. Будь то как опытный журналист и редактор «Филд», как писатель и автор книг, как человек с гением дружбы, если я могу процитировать эту фразу, или как эксперт с удочкой и леской — в каком бы обличье вы ни предстали, у меня были причины благодарить вас за то, что вы позволили мне «называть вас Мастером». То, что я могу сделать это сейчас так публично, означает, что одна из моих амбиций, по крайней мере, была реализована. И я позволю себе подписаться со всей привязанностью, «Ваш ученик», Г. Т. ШЕРИНГЕМ.

CONTENTS

INTRODUCTION

AN OPEN LETTER

CHAPTER

I.

ANGLING AS A REAL FIELD SPORT

II.

MANFORD AND SERTON'S COSY NEST

III.

MAYFLY DAYS AND DIALOGUES

IV.

MY FIRST TWEED SALMON

V.

MUSINGS OF A BUSH RIDE

VI.

WITH VERDANT ALDERS CROWN'D

VII.

A FIRST SPRINGER AND SOME OTHERS

VIII.

ANGLING COUSINS AT THE VICARAGE

IX.

A CONTRAST IN THAMES ANGLING

X.

TWO RED LETTER SALMON

XI.

A SERMON ON VEXATIONS AND CONSOLATIONS

XII.

THE SALMON AND THE KODAK

XIII.

HALFORD AND HIS CONTEMPORARIES

XIV.

CASUAL VISITS TO NORWAY

XV.

CASTING FROM ROCKS AND BOATS

XVI.

SOME CONTRARIES OF WEATHER AND SPORT

XVII.

LAST DAYS WITH NORWAY AND ITS SEA TROUT

XVIII.

GLIMPSES OF CANADA, ETC.

XIX.

HASTY VISITS TO AMERICA

XX.

A DEVASTATED ARCADIA

ЛЕСКА В ПРИЯТНЫХ МЕСТАХ

ГЛАВА I

РЫБОЛОВСТВО КАК НАСТОЯЩИЙ ПОЛЕВОЙ СПОРТ

Одно из самых распространенных заблуждений о рыболовстве заключается в том, что это просто времяпрепровождение для бездельника. «Ленивый молодой бродяга ни о чем не заботится, кроме рыбалки!» — восклицает отчаявшаяся мать своей сочувствующей соседке из следующего коттеджа, слушающей семейные беды. Даже те, кто должен знать лучше, легкомысленно относятся к этому спорту, как будто, право слово, в его преследовании есть что-то от женственности.

Не так много лет назад пара форелятников была приглашена щедрым сельским джентльменом, который пригласил их попробовать его ручей, обязательно прийти на обед. Они пытались оправдаться тем, что не могут позволить себе оставить воду под таким пустяковым предлогом, но они пошли на компромисс, пообещав проработать водные луга к послеобеденному чаю под темным кедром на ярко-изумрудной лужайке. Когда они медленно поднимались через кустарники, горячие и уставшие, дамы насмехались над их пустыми корзинами, и это было справедливо; но городской член компании гостей пустил наугад стрелу, которую они сочли жестокой:

«Вам следовало присоединиться к нам за обедом, капитан Ванделер», — сказала она. «Я не могу представить, какое развлечение вы можете найти в том, чтобы сидеть весь день, наблюдая за поплавком».

Для людей, чьи плечи и руки болели после пяти часов упражнений с гринхартовым удилищем на больших дистанциях и которые гордились тем, что стоят выше любой формы рыбалки, кроме спиннинга, поистине сокрушительный характер этого удара могут представить только те, кто понимает предмет. Капитан, который считается одним из худших людей в полку, с которыми можно рискнуть в плане остроумия, был так поражен невежеством девицы, что не ответил ни слова, оставив некоторых ее подруг в муслине на садовых стульях вокруг объяснять разницу между рыбалкой с поплавком и без него — обязанность, которую они, казалось, выполняли с истинно женским удовольствием в качестве компенсации за предыдущий счет дерзкой девицы из Мейфэр, которая довольно сильно давила на них с высоты лондонского сезона.

Позвольте мне порекомендовать рыболовство как мужское упражнение, физически такое же тяжелое в некоторых своих аспектах, как и любой другой полевой спорт. За время жизни тех из нас, кто больше не увидит среднего возраста, это развлечение стало действительно популярным, и принято считать, что стократное увеличение числа рыболовов с удочкой за одно поколение объясняется более дешевыми и легкими способами передвижения, увеличением дешевой литературы, относящейся к спорту, и созданием периодической печати, посвященной ему среди других форм национального отдыха. Эти причины, несомненно, допустимы. Тем не менее, я осмелюсь добавить еще одну, а именно, великое и благотворное движение, которое открыло глаза мужчинам и женщинам на важность физических упражнений.

Когда молодых людей, которых в детстве учили рассматривать почти любую форму отдыха как грех, которого нужно остерегаться и в котором нужно каяться, учили другой доктрине, новый импульс был дан крикету, футболу и всякого рода атлетике, и рыболовство было быстро обнаружено многими как предлагающее упражнения в разнообразии и несущее с собой свои собственные прелести. Сегодня оно поэтому так популярно, что рыболовы должны защищать себя друг от друга, если хотят предотвратить истощение озер и рек, а лососевые и форелевые ручьи котируются как высокодоходные инвестиции.

Давайте посмотрим, однако, где находятся упражнения, достойные этого названия — запрос в то же время укажет на природу увлечений, которые для немалого числа хороших людей совершенно непостижимы, если, конечно, они не являются мягкой формой безумия. Мы можем принять как должное древность спорта, хотя, вероятно, первые рыболовы не имели в виду ничего более благородного, чем котелок. Рыболовство никогда не стоило того, чтобы следовать ему как индустрии, ибо один из первых уроков, усвоенных рыболовом с удочкой, заключается в том, что существуют превосходные устройства для наполнения корзины, если это единственная цель. «Потому что мне это нравится» — самый беспроблемный ответ тому, кто спрашивает вас, почему вы идете на рыбалку. Счастлив тот, кто может пойти немного дальше и заявить: «Потому что я нахожу это самым захватывающим из видов спорта». И с таким же здравым смыслом могут настаивать старые и молодые: «Потому что это великолепное упражнение».

Рыболовство, по правде говоря, часто делают гораздо более суровым, чем оно должно быть. Американские рыболовы, в своем инстинктивном поиске идей, давно обнаружили, что удилища, которые они скопировали у нас, были слишком длинными и тяжелыми, а необходимая снасть — слишком громоздкой. Они редко используют удилище для лосося длиннее 15 футов и часто убивают крупную форель своих озер и рек деликатным оружием в 8 и 9 футов.

В Шотландии и Ирландии, где находится лучшая наша лососевая рыбалка, вы все еще можете встретить рыболовов, которые не признают удилище короче 18 или 20 футов. Только большие сильные люди, привыкшие к этому, могут владеть инструментом такого калибра в течение тяжелого дня заброса без крайней усталости. У них есть веское оправдание для своего выбора на таких реках, как Твид, Ди и Спей, где пулы имеют большой размер и вытягивание длинной лески является необходимостью. Они не на такой твердой почве, когда настаивают, что тяжелого лосося можно вытащить только удилищем максимальных размеров. Я видел, как друг прошлой осенью достал 15-футовое гринхартовое удилище на Твидсайде. Гиды-проводники недоверчиво покачали головами на это новшество, но честно разучились тому, что всегда считали непогрешимой догмой, когда он убил свою двадцатитрехфунтовую рыбу так же быстро и безопасно, как если бы причиной было 18-футовое удилище, которое они умоляли его заменить на его самый неортодоксальный предмет. Это правда, что есть «уловы», которые можно покрыть только длинными удилищами, с их несомненными преимуществами в отправке мушки, снятии лески с воды и урегулировании рыбы с самой быстрой скоростью.

Молодой лососятник должен научиться обращаться с удилищем, которое достаточно для его роста и силы и не более того. Для обычных целей 17 футов гринхарта или расщепленного тростника вполне достаточно, и современный лососевый рыболов стал смотреть даже на это — что наши предки высмеяли бы как просто удилище для грилса — как на чрезмерное. Секрет комфортной и успешной рыбалки, как упражнения не меньше, чем как спорта, заключается в выборе удилища. Некоторые люди, кажется, не способны сделать правильный выбор; им, кажется, не хватает правильного чувства касания и баланса. Другие страдают от любви к переменам; неверные старому другу, который подходил их руке в самый раз, они отбрасывают его ради мимолетных привлекательностей какого-то недавно рекламируемого образца.

Тяжело наблюдать за усилиями правильного человека с неправильным удилищем, или наоборот. С человеком и удилищем в гармонии последнее делает настоящую работу; не приспособленные друг к другу, сила человека и удилища одинаково в худшем состоянии. К сожалению, этот вопрос — один из тех, в котором рыболов должен быть своим собственным учителем; но проблемы рыболова, в большинстве случаев, возникают из фатальной склонности к удилищу тяжелее, чем владелец может законно вынести, или из использования лески слишком тонкой или слишком грубой для удилища. Упражнение тогда становится переупражнением, вредным и не полезным для тела или темперамента.

Ловля лосося с лодки некоторыми считается нежелательной, потому что она не требует усилий со стороны рыболова. Это ошибочный вывод, хотя, несомненно, метод приводит определенные мышцы в действие в неравной степени. В то же время, рыбалка с берега, как это называется для удобства, хотя рыболов никогда не стоит на одном, является самым приятным из всех методов. Есть восторг в потоке, как и в бездорожных лесах.

В вышеприведенных замечаниях о тяжелых удилищах я, возможно, имел в виду рыболова, чья жизнь не полностью посвящена открытому воздуху. Увеличение, о котором упоминалось, было главным образом за счет класса профессиональных людей, торговцев и других, у которых есть обязанности, позволяющие лишь случайный отдых, посвященный реке. Для таких надевание вейдерсов в первый раз в сезоне, вход в чистую бегущую воду, осторожное продвижение по янтарному гравию или твердой скале, водоворот стремительного потока вокруг колен, ощущение холода через гидроизоляцию, прибытие наконец в точку, где голова пула находится в пределах досягаемости — это острое наслаждение. Пульс снова учащается, когда чувствуется подсеченный лосось, и натягивающаяся леска изгибает удилище от кончика до руки. Упражнение, действительно! Полчаса битвы с борющимся лососем, включая гонку в ботинках на сто ярдов или более по гальке или валунам, когда рыба будет забагрена и положена на берег, заставит лучшего из людей хорошо отдышаться и не пожалеть сесть, пока его волнение не остынет и его нервы снова не станут устойчивыми.

Следующей по порядку, как форма здорового упражнения, идет ловля щуки, как практикуется спиннингистом с маленькой мертвой рыбой, искусственными имитациями их или бесконечными вариациями блесны, изобретенной, как утверждается, рыболовом в Соединенных Штатах. Ловля на живца в реке с поплавком требует достаточной энергии, чтобы идти с той же скоростью, с какой течет течение; у стоячей воды или в лодке рыболов, конечно, довольно хорошо понимает леди, которая была представлена на другой странице. Он наблюдает и ждет, и чем ближе он имитирует цаплю в своем неподвижном терпении, тем лучше для его шансов. Троллингист старых времен был, во всяком случае, всегда в движении, и лучшего упражнения для зимнего дня, чем троллинг четырех или пяти миль реки, нельзя было прописать. Но крючок для заглатывания вышел из моды и не одобряется.

Спиннинг — это для щуки то же, что искусственная мушка для лосося, самый научный метод, и если следовать ему настойчиво, это настоящая тяжелая работа, приводящая, как и использование лососевого удилища, все мышцы тела в действие. Степень упражнения зависит от принятого стиля. Заброс непосредственно с ноттингемской катушки менее утомителен, чем обычный и более знакомый обычай работы с входящей леской, брошенной на траву или пол лодки, или собранной в левой руке в кольца на манер темзских рыболовов. Мало рыболовов являются мастерами ноттингемского стиля, который имеет много явных рекомендаций, таких как свобода от запутываний в подлеске и неровной почве.

Восстановление спиннинговой приманки регулярными оборотами катушки не всегда является выигрышем, поскольку, при всей своей акулоподобной прожорливости, щука имеет свои маленькие капризы и иногда подозревает приманку, которая движется равномерно по прямой линии через воду. Приманка, вращаемая домой левой рукой, манипулирующей леской, в то время как правая придает правильное движение кончику удилища, считается лучшей для щуки, если не для лосося. Один из хороших моментов в спиннинге на щуку заключается в том, что это рекреационное упражнение, которому нужно следовать после того, как нахлыстовое удилище отложено после осени. Ноябрь, декабрь и январь — это действительно месяцы, которые следует предпочесть всем остальным, и когда щука выходит из сезона, лососевые и форелевые реки снова открыты.

Ловля форели — это спорт многих среди нахлыстовиков, и упражнение, требующееся в методах, которые признаны вполне ортодоксальными, вероятно, является счастливой серединой, приносящей удовольствие с наименьшим наказанием трудом. Члены самой последней школы форелятников являются верующими в плавающую мушку, но неправильно предполагать, что в этом вопросе есть какой-то жгучий вопрос. Лучший рыболов — это человек, который является мастером всех законных устройств для заманивания рыбы в свой подсачек, и я сейчас не обеспокоен никакими спорными аспектами вопроса сухой мушки. Зрелище рыболова на меловом ручье, где этот стиль во всех намерениях и целях является выбором Хобсона, совсем не наводит на мысли о телесной активности, если он случайно «ждет подъема». Форель будет обращать внимание только на искусственную мушку, которая брошена перед ними с торчащими крыльями, и по форме тела и придатков, как и по манере ее прогресса на поверхности потока, это поддельное представление должно строго имитировать маленьких ephemeridae, которые вылупляются в русле и плывут вниз по поверхности потока. Поскольку форель не поднимается, пока не появится естественная мушка, а вылупления мушки капризны, часто бывают утомительные часы ожидания, когда рыболов должен быть поневоле неактивным. Его упражнение приходит в полной мере, когда час действия действительно наступает, и он найдет некоторое движение даже в бессобытийные интервалы, прогуливаясь вверх по реке в поисках оливковой поденки или черной мошки.

Хлестатель горных ручьев, или практик мокрой мушки, который ловит рыбу на реке, где форель не привередлива в своих вкусах, в плане упражнений самый удачливый из всех. Он постоянно переходит от пула к пулу, легко экипированный, меняя свои декорации каждый час, теперь хлеща в тени нависающих ветвей, теперь приседая за мшистым утесом, а теперь расчесывая осоку открытого участка потока. Широкий спокойный поток заменяется веселой рябью и сверкающими мелководьями, и за ними следуют сильные и концентрированные потоки, пенящиеся и кружащиеся вниз по скалистому ущелью. Форель то тут, то там время от времени падает в корзину, и это здоровый уставший рыболов, с грандиозным аппетитом и способностями к крепкому сну, который ночью будет приветствовать свои тапочки в гостинице.

Ловля морской форели для меня — самый лучший спорт, предлагаемый удочкой и леской. На одну степень более требовательный к рукам и ногам, чем более универсальное использование красивого 10-футового форелевого удилища с чисто пресноводными видами лососевых, он все еще не дотягивает до более тяжелых требований лососевого или щучьего удилища. Двуручное удилище, умеренно сильная леска и поводок, и мушки, которые являются компромиссом между мартовской коричневой или ольховой и Джоком Скоттом или Уилкинсоном, предлагают вам лососевую рыбалку в миниатюре. Морская форель — регулярные посетители рек, которые удостоены их периодических визитов, но они никогда не задерживаются так долго, как лосось в пулах, и должны быть взяты на их проходе без колебаний.

Хорошая морская форель на 14-футовом удилище, и в смелом потоке воды, раздраженном сопротивлением скрытых скал и упрямых выступающих валунов, — это дичь для короля. Изысканно сформированная серебряная модель — это лихой и галантный враг, достойный лучшей стали, закаленной в Кендале или Реддитче. Никакая другая рыба не прыгает так отчаянно из воды в своих попытках сбежать, или не выполняет так много хитрых уловок, заставляя рыболова с его изогнутым удилищем и чувствительной катушкой встречать хитрость хитростью, а решимость — твердостью, в которой мягкость является основой и утком. Пока это длится, и когда рыба в спортивном настроении, нет ничего более захватывающего, чем ловля морской форели. Возможно, для живости спорта стоит поставить в один ряд с ним карнавал поденки на нетидальных форелевых ручьях в обычно жаркие дни начала июня, когда английские луга во всей своей красе, и рыба на несколько дней отбрасывает застенчивость к зеленым и серым стрекозам и устраивает фатальный разгул в своем ежегодном обжорстве.

Величайшее счастье для величайшего числа в рыболовстве, я полагаю, должно быть приписано терпеливым ученикам Исаака Уолтона, которые занимаются своим спортом в свое удовольствие по краям, или на плаву на лоне, медленно текущих рек, которые подпадают под правила того, что известно как Закон Манделлы. Они в основном являются домом для грубой рыбы британских вод — щуки, окуня, плотвы, ельца, голавля, усача и остальных. Некоторые из них также содержат форель и одну или две лососевые в свой сезон. Они дают мало того вида спорта, который дает упражнение, которое я сделал своей темой в качестве оправдания для, и рекомендации, рыболовства. Но более скромные практики рыболовства со скромной снастью и домашними приманками уводят тысячи работающих людей в деревню, и если сидение на ящике или корзине, или в виндзорском стуле плоскодонки на Темзе или Ли не включает физическое усилие позитивного рода, это означает свежий воздух, сельские виды и звуки, и спокойный отдых, который в конце концов является лучшим праздником для повседневного труженика.

ГЛАВА II

УЮТНОЕ ГНЕЗДЫШКО МАНФОРДА И СЕРТОНА

Было бы интересно узнать, кто изобрел фразу «Кокни-спортсмен»; мы можем справедливо заключить, во всяком случае, что «Записки Пиквикского клуба», поддерживаемые настойчиво «Панчем», дали ей твердую заклепку. Она применялась, возможно, больше к человеку с ружьем, чем с удочкой, хотя самой показательной иллюстрацией был бессмертный Бриггс и его лающая щука. Термин презрения давно потерял свое жало, хотя он все еще держится легко. Рыболов такого рода пятьдесят лет назад, как я хорошо помню, несмотря на весь свой кокнизм, много работал для своего спорта и наслаждался изрядным его количеством. Когда, например, я рыбачил в Рикмансворте в середине шестидесятых, вы видели рыболовов, уходящих со своими удочками и корзинами со станции Уотфорд к различным водам в четырех или пяти милях. Сейчас больше железных дорог, но меньше доступной рыбалки, и рыболовы умножились в тысячу раз, сделав удивительное изменение условий.

Было много малоизвестных, отдаленных мест, где обычную рыбалку можно было получить по просьбе, и отличные мешки, сделанные компетентными. Манфорд и Сертон были двумя молодыми людьми, которые, я полагаю, были бы в категории Кокни-спортсменов, будучи работниками в городских складах, членами ни клуба, ни общества, свободными и независимыми любителями всякого рода занятий на открытом воздухе и деревенской жизни. Они оба были преданы всестороннему рыболовству, и Манфорд, в скромной степени, воображал себя с ружьем. Эти молодые люди здесь представлены читателю, потому что мимолетный очерк одной из их спортивных экскурсий в деревню укажет на тип и покажет, что они могли быть кокни, но также не были недостойны имени спортсменов.

Молодые люди строили свои планы в бильярдной «Головы Бутылки», недалеко от Истчипа, болтая неспешно на подушках в ожидании пары банковских машеров, чтобы закончить их, по-видимому, бесконечную игру. Тридцать или сорок лет назад молодые люди в Сити не думали так много об отпусках, как сейчас. Мы достигли стадии цивилизации, когда кажется абсолютно необходимым для нашего телесного и духовного благополучия, как бы комфортно мы ни были устроены в жизни, устремляться прочь за переменой так же регулярно, как наступают месяцы август и сентябрь. Манфорд заявил, что истощенная природа больше не выдержит, если он не сможет взять отпуск. Сертон предложил ему попытаться как-нибудь продержаться до октября, когда он мог бы поехать с ним в тихое маленькое местечко, где он восторженно уверял его, что есть великолепная рыбалка, где они могли бы жить почти даром, встретить приятных людей и быть в центре одной из самых красивых частей страны. Единственным условием было то, что, вероятно, им придется немного потерпеть неудобства. Все это были подлинные привлекательности для С., который согласился поехать, М. добавил, когда они встали, чтобы забрать кии, что кроме рыбалки будут шансы с кроликами.

Пружинная тележка и лошадиного вида человек ожидали путешественников снаружи маленькой придорожной железнодорожной станции в конце их пути, и они были уже радостны и бдительны. Они и их вещи были свалены в «ловушку» (сколько несоответствий покрывается этим словом!) и повезены через арочную аллею деревьев. М. мог извлечь что-то даже из осенней поблеклости живых изгородей, утверждая, что они для всего мира как театр, когда надеты голландские покрытия. С. воскликнул от удивления, когда белка перебежала через дорожку, говоря М., что это доказывает, как действительно они в деревне, белки редко видны, как ласки, пересекающие дорогу. Водитель, который был на самом деле егерем, нашел свою возможность в подъеме с поля двух сорок, болтающих приветствие. «Я думаю, у вас будет удача, джентльмены», — сказал он. «Всегда хороший знак видеть двух сорок сразу. Увидеть одну — это плохая удача; увидеть две — это веселье или хорошая удача; увидеть три — это свадьба; увидеть четыре — и прокляни меня, если это не смерть».

Деревенский коттедж, к которому подходили между сплошными изгородями тиса, был заказанным жильем, и М. и С. быстро вышли из тележки и бродили по саду среди фруктовых деревьев, осенних цветов и ульев. Оттуда их вызвали в маленькую переднюю комнату, дубовый подоконник которой был ярок фуксиями и геранями, стены украшены старыми восьмидневными часами, медной грелкой и антикварными подносами, в то время как над каминной полкой было маленькое охотничье ружье, годы назад сведенное с кремня на капсюль. На стропилах были половина стороны бекона, пучки сушеных сладких трав и традиционные связки лука. Картины состояли из четырех ярко раскрашенных гравюр знаменитых скаковых лошадей, давно похороненных и забытых. Именно в этом коттедже молодые люди оставались, и очень комфортно они были, ибо спальни были обставлены самыми странными кроватями с четырьмя столбиками, сделанными в прошлом веке, в то время как стены были покрыты гравюрами из различных иллюстрированных газет и освещенными текстами. Сертон уже останавливался в этом скромном жилище раньше и распространялся о его многочисленных достоинствах своему другу, который гордился тем, что практичен, и сказал, что это подойдет, но пятифунтовая банкнота, он полагал, купила бы все. «Без сомнения», — ответил С., — «но для меня это уютное гнездышко для рыболовов».

Рыбалка, однако, была первым соображением, и с чувством удовлетворения, вызванным хорошими кварталами, вышли рыболовы, через луга, по берегам реки. Было весело помогать шлюзовому смотрителю с его кастинговой сетью и наполнять банку с приманкой пескарями и гольянами, и отпускать шутки перед падающей и грохочущей плотиной, с ее глубоким, широким пулом, высокими берегами вокруг и нависающими кустами. Сертон, выбрав немного уолтонианской роскоши, сел в комфорте, промерил твердое дно в шести футах воды, поймал ельца при первой проводке и, со своими выведенными в кокни личинками, взял пять других подряд — три плотвы и уклейку, о которой он сообщил в городе, в «Голове Бутылки», как о самой большой из когда-либо виденных.

Тем временем М., который патерностерил с червем и гольяном, спустился, чтобы сообщить С., что он уже вытащил четырех окуней, и что косяк все еще не напуган. С рекомендацией своему другу сделать то же самое, он вернулся на свою станцию, и его корзинный окунь мог скоро процитировать: «Мастер, нас семеро». Там крик от С. заставил небо звенеть; он громко взывал о помощи, и М. спринтовал вовремя, чтобы спасти тонкую снасть, выловив большого голавля. Из веселого стиля начала, захватчик чувствовал уверенность в большей плотве, и теперь признался, что они и елец перестали клевать, хотя он использовал пасту и личинку попеременно. Затем он взялся за маленького красного червя и выудил блюдо жирного пескаря, которое привело бы в восторг рыболова Сены. Затем он потерял рыбу из-за поломки, и во время ремонта повреждений был арестован далеким призывом от своего компаньона, которого он обнаружил борющимся с чем-то — не окунем, однако — что достигло дальней стороны пула и теперь направлялось безжалостно к фартуку плотины, под которым оно запуталось и освободилось. Свидетели поражения были, вероятно, правы в своем выводе, что это была старая черная форель, которая стала легендой и считалась единственной форелью, оставшейся в тех краях.

В течение дня М. и С., в мирном братстве, сидели над пулом, использовали патерностер и плотвиную удочку, и рыбачили, пока поплавок нельзя было больше идентифицировать в сумерках. Они несли в коттедж по десять или двенадцать фунтов веса лишней рыбы, пойманной, но в своих воспоминаниях о прогулке домой С. должен был ошибиться в своей красноречивой ссылке на крик коростеля, хотя он мог быть прав насчет слабого, пищащего крика кружащихся летучих мышей и призрачного пролета порхающей совы, мышкующей низко над лугом. Эти одни, сказал он, нарушали тишину; в этом М. призвал его к ответу, сам услышав звон овечьих колокольчиков и лай пастушьей собаки.

На следующее утро рыболовы были несколько расстроены сначала необходимостью выполнения обязательства перед егерем, будучи напомненными об обещании появлением лохматого юноши в саду коттеджа, шатающегося под двумя мешками. М. был лучше сведущ в этих вещах, чем другой, и способен сообщить ему, что это означает охоту на кроликов; вот сети и хорьки, и он взял на себя обязательство стоять с одностволкой и следить за честной игрой. Ферретинг — это бизнес, обычно совершаемый без суеты, и егерь был известным медлителем. С этим знанием и присутствием под его глазом корзины, содержащей прикормку, замешанную в дровяном сарае, пока жарились завтрачные ломтики, С. полагал, что он может вырвать час или около того честного достижения в заводи, пока кроличьи люди готовились.

Мастер плотвы в конечном итоге пришел к месту встречи, действительно, с дюжиной и пятью той красиво градуированной плотвы, которая между тремя четвертями и половиной фунта, и которая, когда они «на кормежке», бежит удивительно ровно по размеру и качеству. М. теперь не беспокоился о плотве. Он больше не был уолтонианцем; его ум принял тон егеря. Вчера его душа была от рыбы, рыбная; сегодня она была полна дульнозарядных ружей, сетей и хорьков. Но он, тоже, имел свою награду, и С. заметил, что когда они плелись через пар, он смотрел остро и знающе на пернатую или четвероногую дичь, как если бы он был полковником Хоукером в лице, а не терпеливым патерностеристом с опущенным глазом. После того, как С. стал свидетелем его яркого глаза и стоячей смелости, когда он привел одностволку к плечу и уронил великолепно полированного вяхиря с дальнего выстрела, он зачал повышенное уважение к нему навсегда, и был наделен духом терпимости, чтобы наблюдать за предстоящими операциями, в которых он не принимал участия.

Сети были прибиты; было много разговоров о болтовых норах между егерем и деревенским лохматым парнем, работающим на разных сторонах берега, и М. и собака Паук имели видение и мысль ни о чем, кроме открытых нор, которые они охраняли. Выяснилось, что егерь хотел кроликов для торговли. Пар, которые быстро встретили судьбу в сетях, были недостаточны. Он требовал пятнадцать пар. М. перекатил белый хвост с очевидной аккуратностью и скоростью, и при переходе к другой живой изгороди он застрелил сойку и торжествовал в ее великолепии. Егерь, однако, смягчил любые тайные намерения, которые могли быть относительно оперения, одним предложением: «Это еще одна для книги вредителей. Я получаю шиллинг за это».

Коттедж егеря дал обед и отдых компании, и разговор был либо о хорьках, зайцах и кроликах, либо о двух грубо сколоченных ящиках, которые содержали хорошо установленные экземпляры чирка, кукушки, вертишейки, аномально отмеченной ласточки, пегой крысы, коростеля и хорька, каждый из которых был главой в истории жизни егеря.

Сказка о кроликах была неполной, М. вернулся к своему прежнему занятию, но С. рыбачил снова, постоянно находя спорт смешанного рода, такой как голавль с сырной пастой, окунь с росяным червем из выдержанного в молоке мха, плотвиная удочка с бегущей снастью и легерная снасть на спиннинговом удилище. С этим и большим червем на сильном крючке он имел сюрприз борьбы, которая дала ему немало беспокойства. Рыба сначала, казалось, собиралась уйти в землю, даже вбуриваясь в нее телесно. Затем она уступила панике и металась по пулу, как будто преследуемая водяным демоном. Вытянутая медленно, она погрузилась в берег, подумала лучше об этом и побежала вверх по течению. В этот кризис М. прибыл, реквизировал сеть и стоял вокруг, предлагая советы. Это был монстр-угорь, сказал он. Дай ему больше комля; будь осторожен; будь более энергичным; конечно, все в порядке. Последнее замечание было просто квитанцией в форме маленькой речи от С., который кратко приказал ему заниматься своим делом. Невидимая рыба внезапно сдалась. Был ли это коллапс? Медленно, медленно она следовала за вращением катушки, оба человека вглядывались в ожидании первого взгляда и оснований для идентификации вида. Первый взгляд, однако, должен был быть со стороны рыбы, которая ушла в испуге глубоко вниз с обновленной силой, и затем она сдалась, усач в 6 фунтов, несколько редкая рыба для реки, и только взятая, когда, как в этом случае, она забрела вверх в пул плотины.

Послав М. подальше с его делами без лишних церемоний, С. остался один, хотя и не совсем наедине со своей рыбалкой, поскольку усач, по сути, подвел черту под его уловом, если не считать пары сходов, которые, надо отдать ему должное, он как истинный рыболов считал вполне законными составляющими общего процесса. В своем увлечении ловлей усача он забыл, как того требует обычай, поинтересоваться успехами товарища и встретился с ним лишь тогда, когда они уже подходили к коттеджу. «Ну что, старина, как успехи с патерностером?» — весело спросил он. М. с лукавым блеском в глазах ответил, что кое-чего добился — три щуки. Стоит заметить, что оба молодых человека время от времени пытались поймать некую щуку-разбойницу, о которой им рассказал зашедший поболтать фермер, назвав ее свирепым истребителем утят. Он указал на поле и гравийный карьер, где его пастух видел, как щука утащила утенка, и приукрасил свой рассказ, поклявшись, что рыба пронеслась по реке наполовину над водой, а в ее челюстях торчал пучок перьев. Манфорд, по-видимому, отомстил за разоренных утят. Крупная щука лежала на дне его плетеной корзины под тремя щурятами и слоем камыша, и ее извлекли как главный трофей — золотистую рыбину весом 17 фунтов, пойманную на живца. Весь вечер в сторожке егеря, деревенском трактире, у шлюзов и у пятистворчатых ворот только и говорили, что об этом призе, а ликующий егерь, приписавший все заслуги себе, во всеуслышание заявлял, что это лучшая чертова щука, которую он видел «за семь лет, прошедших с последнего неурожая слив», что бы это ни значило.

ГЛАВА III

ДНИ ПОДЕНКИ И ДИАЛОГИ

[МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: рыбацкая хижина с соломенной крышей, дверь и окна распахнуты. Стол завален остатками обеда, пол уставлен пустыми бутылками из-под минеральной воды и прочего. Снаружи в тени рыболовы лежат на траве, глядя на реку, которую нещадно палит солнце. Егерь и его помощники стоят на посту вдоль луга, получив приказ сообщать о первом появлении поденки. Жара невыносимая. Над водой снуют ласточки. Поля — сплошной ковер из желтых лютиков с едва заметными лиловыми полосками сердечника лугового по краям канав и водотоков. Ленивые спортсмены, развалившись в самых разных позах, то и дело зевают и хранят молчание; кепки сдвинуты с опаленных солнцем лиц, вейдерсы спущены до щиколоток.]

Р. О. (владелец прибрежной полосы и хозяин вечеринки): Полагаю, пора бы чему-то зашевелиться. Вчера в это время поденка уже летала, сегодня, естественно, будет немного позже.

САФФИЛД (известный адвокат, высокий и худой, саркастичный и первоклассный рыболов): Не верю, что мы увидим мушку раньше трех часов, а потом снова начнется старая песня — короткие поклевки и ругань по всей линии. Удилище Терлана способно разогнать всю рыбу и насекомых в округе.

ТЕРЛАН (веселый маленький сквайр, который относится к делам и развлечениям с невозмутимым спокойствием и всегда использует двуручное удилище для ловли на поденку): И тебе того же, старый синий чулок. Мое 14-футовое удилище даст фору твоему жалкому бамбуковому прутику.

ГЕНЕРАЛ (отставной офицер индийской службы, склонный к старым воспоминаниям и мрачным взглядам на жизнь): Да, и хвастаться тут нечем. Пара с половиной форелей на этой реке в неделю вылета поденки — жалкое зрелище. Когда я был мальчишкой, никто не возвращался с корзиной меньше чем в восемь пар. Даже форель, кажется, проклята этим так называемым новым веком.

САФФИЛД: Да, в старые добрые времена вы не только могли, но и ловили их без труда. Я видел, как старики на воде лорда Таммера рыбачили, сидя в креслах и на складных стульях. (Смех.) Честное слово, факт. Каждый занимал свое место, позади стоял лакей, и все они рыбачили в лайковых перчатках.

ГЕНЕРАЛ: Зато они ловили форель, и в достатке, и, пусть даже не напрягаясь, наполняли свои корзины.

ПАСТОР (наименее похожий на священника член компании, любимый всеми, как и положено настоящему пастору): Это старая песня. Мы обсуждали это вчера и договорились принимать современную форель такой, какая она есть, и извлекать из этого лучшее. Называйте это просвещением или как угодно, но форелевая рыбалка уже не та.

ГЕНЕРАЛ (ворчливо): И никогда не будет. Я говорю, все это из-за вашего чрезмерного зарыбления и возвращения подсеченной рыбы в воду. Вы все слишком привередливы и помешаны на новомодных штучках.

Р. О.: Если мы терпим неудачу, то, во всяком случае, не из-за отсутствия подготовки, мер предосторожности и теорий. Джорджи, вставай и вооружайся по всем правилам.

ДЖОРДЖИ (тучный пожилой биржевой маклер, который, как считается, похож на покойного Георга IV, встает со смехом и не спеша набивает трубку): Черт возьми! Чем мне мешает моя экипировка? Генерал и вы все, ей-богу, очень рады воспользоваться моими мелочами.

ГЕНЕРАЛ (презрительно): Когда я был молодым, мы редко утруждали себя даже подсачеком. А теперь вы нагружены снаряжением, как вьючные мулы. Посмотрите на Джорджи: у него на одной пуговице болтается колотушка, на другой — масленка, на третьей — весы.

Р. О.: Да, а еще коробочка для увлажнения поводков, булавка для прочистки ушка крючка, льняная ткань, чтобы заворачивать форель, экстрактор, наколенники и целые арсеналы мушек.

ПАСТОР: Точно! Я знаю, у Джорджи не меньше двадцати образцов, и пока он выясняет, какой из них самый уловистый, вылет уже заканчивается.

САФФИЛД: Эй! Видели?

ВСЕ: Что? Где?

САФФИЛД: Прошу прощения: это была всего лишь ласточка или крыса.

Р. О.: Нет, Харви подает сигнал у моста. Пора двигаться. Поденка пошла. Ни хвоста ни чешуи вам всем. [Рыболовы собирают удилища, подтягивают вейдерсы и расходятся в разные стороны.]

ДЖОРДЖИ (час спустя, сидя среди осоки у широкого участка реки, вытирая лоб, удилище отложено на траву позади: к нему подходит пастор с мелководья выше по течению): Жаркая была схватка, пастор. Как успехи?

ПАСТОР: Успехи? Никаких. Одно время рыба клевала повсюду, но, похоже, не брала натуральную мушку. Плескались рядом и пропускали.

ДЖОРДЖИ: Не хотел говорить при Р. О., но я уверен, что мы начинаем ловить на поденку слишком рано. Ни одно удилище не должно быть в воде, пока мушка не летает хотя бы пару дней, и ни одна леска не должна быть заброшена, пока рыба не начнет брать их свободно.

ПАСТОР: А ты что поймал?

ДЖОРДЖИ (указывая на свою корзину и осторожно подкрадываясь к берегу с опущенным удилищем): Всего пару, зато красавцы. Один из них набит поденкой до отвала; вон, одна прямо сейчас выползает у него из пасти.

ПАСТОР: Ого! Он еще одну взял.

ДЖОРДЖИ (выследив рыбу и подцепив ее, отходит от берега и подводит двухфунтовика к подсачеку, который держит пастор): Ну, свою пару с половиной я, по крайней мере, взял.

ПАСТОР (смеясь): По правде говоря, я пришел попросить немного парафина.

ДЖОРДЖИ: Я так и думал. Держи. (Пастор возвращается к деревянному мостику.) Смеются над моими причудами, а сами пользуются ими. (Снизу подходит генерал.) Есть удача, генерал?

ГЕНЕРАЛ (с отвращением): Да, чертовски не везет! Две рыбины сорвались одна за другой. Совсем не засекаются. Никогда такого не видел. Но дай мне один из тех поводков из своей коробочки. Надо будет и себе такую завести.

ДЖОРДЖИ (предоставляя требуемое): Увидишь, очень полезная вещь. Поводок всегда будет готов к работе. Ха! Дружок (обращаясь к форели, яростно кормящейся в двадцати ярдах), думаю, ты будешь четвертым. (Сказано — сделано. Достает пружинные весы; форель весом 2 фунта 1 унция взвешена на глазах у генерала.)

ГЕНЕРАЛ (направляясь к следующему лугу, где находится глубокий изгиб — излюбленное место крупной форели): Полагаю, я разучился, но поймать их не могу. У меня было шесть поклевок, и я упустил всех, кто взял. А вот и егерь. Что они делают у брода, Харви?

ХАРВИ: Хозяин поймал четырех, генерал, и просит вас подойти. На мелководье все кишит, берут хорошо. Вон там форель, сэр, у хвоста водорослей.

ГЕНЕРАЛ (делая заброс со слабиной): Опять промах, черт возьми! Почему, Харви?

ХАРВИ (слегка покашливая): Ну, генерал, если хотите знать, мне кажется, у вас было слишком много слабины на воде. На быстром течении ниже вам повезет больше. Позвольте мне нести ваше удилище, сэр. (Цепляет мушку за маленькое кольцо.) Неудивительно, генерал, что рыба сошла: у крючка нет бородки.

ГЕНЕРАЛ (шагая вниз по течению): Вот оно что? Никто не знает лучше меня, что после того, как рыба не засеклась, нужно проверить жало. Но сам я проповедую, а не практикую. Ах, мне! Не мой день.

Р. О. (приветливо здороваясь и выходя из воды): Идите сюда, генерал; они отлично берут, и мушка, и рыба; здесь вода, где они обычно настроены серьезно. Удачи! Вон там чуть выше отличная форель, смотрите. Берет каждую мушку, что проплывает мимо. Забросьте своего «Чемпиона» прямо ей под нос, и она ваша.

ГЕНЕРАЛ (воодушевленный, забрасывает с уверенностью и, веря в успех, добивается его): Попался, мой пятнистый враг (уверенно вываживает рыбу вниз по течению). Иди сюда, Харви, никакой пощады; заходи за те ирисы, и я выведу его, прежде чем он поймет, что к чему. Вот так: два с половиной фунта — ставлю дукат!

Р. О.: Отлично! За весами Джорджи не успеем, но готов поспорить, что в нем два и три четверти (генерал оглушает рыбу о каблук своего ботинка). Колотушка Джорджи здесь тоже пригодилась бы.

САФФИЛД (в верхней части участка, терпеливо стоя на коленях у края старой рощи, выкуривая трубку в полном умиротворении и рассуждая вслух): Пока не берут. Но время придет. Черт возьми, как же здесь хорошо! Да, хорошо здесь быть. Вот если бы тот паренек из «Прибрежных зарисовок» был здесь, интересно, как бы он это описал? Незабудки — чертовски хороши; камышевки, три штуки; зимородки, один; грачи поют; живописные коттеджи на холмах приютились — они всегда так пишут — приютились под буковой рощей; бальзамический воздух — ну, это слегка приукрашено; кукушка называет свое имя всем холмам — Теннисон, я знаю, так писал; сонные пчелы и яркие стрекозы — да, они тоже в списке; и все остальное — вот оно. А я вечно подкалывал своего друга в клубе за его восторженность и клялся богами, что рыболова волнует только общий вес пойманной рыбы. И все же, должно быть, я впитывал все это много раз, даже не осознавая того. Теперь потише. (Ловко делает короткий, легкий и точный заброс в угол вверх по течению, где поток огибает склонившийся к реке каштан. Вскакивает на ноги с бамбуковым удилищем, изогнутым дугой. Отходит вниз по течению, улыбаясь.) Нет уж! Я тебя знаю. Если вернешься в свое убежище, мне конец. А на открытой воде тебе конец. Спокойно, спокойно! Держи голову выше, иди сюда. Что? Еще лески? Ну-ну, еще один рывок напоследок. Спасибо, попался. (Вытряхивает короткую толстую двухфунтовую форель из подсачека в заросли диких гиацинтов в роще.)

ТЕРЛАН (заняв боковой рукав, который он выиграл в дружеской жеребьевке после завтрака): Фортуна сегодня улыбнулась мне. Смеются над моим большим удилищем, а я заставляю его работать на себя. У рыбы нет шансов. Вчера я видел, как пастор четыре раза запутывался в водорослях со своим десятифутовым удилищем из зеленого сердца. Моя рыба меня в водоросли не заводит; не может. Ха-ха! А теперь посмотрите на ту форель под самым дальним берегом, поглощающую жирную поденку с аппетитом, достойным олдермена. А я здесь, в ярдах от нее, на лугу; меня не видно. Удилище, кажется, знает, что я на него полагаюсь. Я не забрасываю, так сказать; просто даю удилищу волю, и готово. (Мушка опускается на противоположный берег, мягко падает с поднятыми крыльями; ее хватают с всплеском; форель уверенно и быстро проводят над ковром водорослей, не давая ей ни повернуть, ни дернуться, и сопровождающий мальчик подхватывает ее подсачеком с ухмылкой на пухлом лице.) Опусти подсачек чуть ниже, Томми; не надо нападать на рыбу, просто вынь ее. Сколько это? Восемь, говоришь? Тогда больше не надо.

[МЕСТО ДЕЙСТВИЯ: рыбацкая хижина с соломенной крышей, как и прежде. Рыболовы возвращаются вразнобой. Бутылки открываются без промедления. В воздухе танцуют черные поденки. На поверхности реки ни единого признака рыбы. Мусор и щепки дрейфуют вниз, скапливаясь в заводях. Стрижи и ласточки повсюду очень заняты. Солнце клонится к западным холмам. Прекрасные вечерние эффекты на полях и лесах, особенно на боярышниковой роще, в свете этого часа — белоснежной, тронутой золотым отблеском.]

Р. О. (передавая удилище егерю и принимая корзину от мальчика): Все кончено. Сегодня был короткий вылет. Завтра, скорее всего, будет утренний и вечерний. А теперь к трофеям. Где Джорджи? Нам нужны его безмены.

ДЖОРДЖИ: Я здесь. Вот моя корзина, а вот мой список улова на манжете рубашки — 1 1/2, 1 3/4, 2, 2 1/4, 1 1/4, 1 1/4, чертовски большой елец и черный хариус.

Р. О.: О, хариус 3 июня!

ДЖОРДЖИ: Ничего не мог поделать; мушка пролетела прямо в глотку. К тому же ты сам сказал, что хочешь выловить их всех из воды.

ПАСТОР (взвешивая свою рыбу): Мой результат скромнее. У меня было двадцать промахов на одну поклевку. И все же я доволен — 3 фунта, 2 1/4 фунта и фунтовая плотва.

ГЕНЕРАЛ (куря сигару в кресле, вынесенном из хижины): Мой список короткий — три рыбины, всего 4 фунта.

Р. О.: Харви меня посчитал. Пять рыб, весом 10 фунтов.

САФФИЛД (подходя и напевая «Работа жнеца завершена», оглядывая группы форелей, разложенные на траве по отдельности): Какое зрелище для уставшего рыболова. А, дай мне шенди-гафф. Сколько? Я, правда, не считал; но отлично провел время в лесу. (Харви вытряхивает корзину и взвешивает рыбу.) Всего семь — ну, в следующий раз будет лучше. 13 фунтов — средний результат, но я доволен. А вот и Терлан со своей мачтой.