«Жизнь лорда Байрона. Том 3. С его письмами и дневниками»

Я подумываю быть в Англии весной. Если будет бунт, клянусь скипетром короля Лудда, я буду в нем участвовать; а если нет, и будет лишь продолжение «этого кроткого, свистящего времени мира», я сниму коттедж в ста ярдах к югу от вашего жилища и стану вашим соседом; и мы будем сочинять такие кантики и вести такие диалоги, что станем ужасом для «Таймс» (включая газету с таким названием), и чудом, и честью, и хвалой «Морнинг Кроникл» и потомства.

Я радуюсь известию о вашем выходе в свет в феврале — хотя и трепещу перед «величественностью», которую вы приписываете новому «Чайльд-Гарольду». Я рад, что он вам нравится; это прекрасный неясный кусок поэтического запустения, и мой любимый. Я был полубезумен во время его написания, между метафизикой, горами, озерами, любовью неугасимой, мыслями невыразимыми и кошмаром моих собственных проступков. Я бы во многие добрые дни вышиб себе мозги, если бы не воспоминание о том, что это доставило бы удовольствие моей теще; и даже тогда, если бы я мог быть уверен, что буду преследовать ее — но я не буду останавливаться на этих пустяковых семейных делах.

Венеция в estro своего карнавала, и я последние две ночи был на ридотто, в опере и все в таком духе. А теперь приключение. Несколько дней назад гондольер принес мне записку без подписи, намекающую на желание автора встретиться со мной либо в гондоле, либо на острове Сан-Ладзаро, либо в третьем месте свидания, указанном в записке. «Я хорошо знаю нрав страны» — в Венеции «они позволяют Небесам видеть те трюки, которые не смеют показать» и т. д.; поэтому в ответ я сказал, что ни одно из трех мест мне не подходит; но что я буду либо дома в десять вечера один, либо на ридотто в полночь, где автор может встретить меня в маске. В десять часов я был дома и один (Марианна ушла с мужем на конверсационе), когда дверь моей квартиры открылась, и вошла симпатичная и (для итальянки) bionda девушка лет девятнадцати, которая сообщила мне, что она замужем за братом моей amorosa и хочет поговорить со мной. Я дал приличный ответ, и мы немного поговорили по-итальянски и по-новогречески (ее мать была гречанкой с Корфу), когда вдруг, через несколько минут, к моему величайшему изумлению, входит Марианна С * *, in propriâ personâ, и, сделав самый вежливый реверанс своей невестке и мне, без единого слова хватает оную невестку за волосы и одаривает ее шестнадцатью пощечинами, от эха которых у вас заболели бы уши. Мне не нужно описывать последовавший крик. Несчастная посетительница обратилась в бегство. Я схватил Марианну, которая после нескольких тщетных попыток вырваться в погоню за врагом, честно впала в истерику у меня на руках; и, несмотря на доводы, одеколон, уксус, полпинты воды и Бог знает какие еще воды, продолжала в том же духе до полуночи.

Прокляв своих слуг за то, что они впускают людей, не предупредив меня, я обнаружил, что Марианна утром видела гондольера своей невестки на лестнице и, подозревая, что его появление не сулит ей ничего хорошего, либо вернулась по собственной воле, либо была выслежена своими горничными или каким-то другим шпионом из ее людей до конверсационе, откуда она вернулась, чтобы совершить этот акт кулачного боя. Я видел истерики раньше, а также некоторые небольшие сцены того же рода на нашем острове и вне его: но это было еще не все. Примерно через час входит — кто? ну, синьор С * *, ее лорд и муж, и застает меня с его женой, падающей в обморок на диване, и со всем аппаратом смятения: растрепанные волосы, шляпы, носовые платки, соли, нюхательные соли — и дама бледная как пепел, без чувств и движения. Его первым вопросом было: «Что все это значит?» Дама не могла ответить — поэтому я ответил. Я сказал ему, что объяснение — самая простая вещь в мире; но тем временем было бы неплохо привести в чувство его жену — по крайней мере, ее чувства. Это произошло в должное время вздохов и дыхания.

Вам не стоит беспокоиться — ревность не в порядке вещей в Венеции, а кинжалы вышли из моды, в то время как дуэли по любовным делам неизвестны — по крайней мере, с мужьями. Но, несмотря на все это, дело было неловкое; и хотя он, должно быть, знал, что я ухаживаю за Марианной, я полагаю, что до того вечера он не осознавал, до какой степени это зашло. Хорошо известно, что почти у всех замужних женщин есть любовник; но принято соблюдать формы, как и в других нациях. Поэтому я не знал, черт возьми, что сказать. Я не мог выложить правду из уважения к ней, и не хотел лгать ради себя; — к тому же, все было очевидно. Я подумал, что лучший способ — позволить ей объяснить это так, как она выберет (женщина никогда не теряется — дьявол всегда на их стороне) — лишь решив защитить и увезти ее в случае какой-либо свирепости со стороны синьора. Я видел, что он совершенно спокоен. Она легла в постель, и на следующий день — как они это уладили, я не знаю, но уладили они это. Что ж — тогда мне пришлось объясняться с Марианной по поводу этой никогда не могущей быть достаточно проклятой невестки; что я и сделал, клянясь в невинности, вечном постоянстве и т. д. Но невестка, очень расстроенная тем, что с ней так обошлись, (не имея перед глазами собственного стыда) рассказала об этом деле половине Венеции, а слуги (которые были вызваны дракой и обмороком) — другой половине. Но здесь никто не обращает внимания на такие пустяки, разве что чтобы посмеяться над ними. Не знаю, будете ли вы, но я нацарапал длинное письмо из этих глупостей.

Верьте мне всегда и т. д.

ПИСЬМО 260. МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

Венеция, 24 января 1817 г.

Меня попросили графиня Альбрицци здесь подарить ей «Сочинения»; и поэтому я хочу, чтобы вы прислали мне экземпляр, чтобы я мог выполнить ее просьбу. Вы можете включить последнее опубликованное, о котором я видел и ничего не знаю, кроме вашего письма от 13 декабря.

Миссис Ли говорит мне, что большинство ее друзей предпочитают две первые песни. Я не знаю, является ли это общим мнением или нет (это не ее мнение); но естественно, что это так. Я, однако, думаю иначе, что тоже естественно; но кто прав, а кто виноват — не имеет никакого значения.

Доктор Полидори, как я слышу от него из письма из Пизы, собирается вернуться в Англию, чтобы отправиться в Бразилию с медицинской спекуляцией вместе с датским консулом. Поскольку вы в фаворе у власть имущих, не могли бы вы получить для него несколько рекомендательных писем от кого-нибудь из ваших правительственных друзей к некоторым португальским поселенцам? Он хорошо знает свою профессию и не лишен общих талантов; его недостатки — это недостатки простительного тщеславия и молодости. Его пребывание со мной было исключено: у меня достаточно дел, чтобы справляться со своими собственными затруднениями; а поскольку наставления без примера — не самые любезные проповеди, я подумал, что лучше дать ему отставку: но я не знаю за ним большого вреда, а кое-что хорошее знаю. Он умен и образован; хорошо знает свою профессию, по всем отзывам; и честен в своих делах, и совсем не злобен. Я думаю, при удаче он станет полезным членом общества (из которого он будет удалять больные члены) и Коллегии врачей. Если вы можете быть ему полезны или знаете кого-то, кто может, пожалуйста, будьте, так как ему еще предстоит составить свое состояние. Он вел медицинский журнал под наблюдением Вакки (первого хирурга на континенте) в Пизе: Вакка исправил его, и он должен содержать некоторые ценные замечания или информацию о практике этой страны. Если вы можете помочь ему опубликовать и это, своим влиянием среди ваших собратьев, сделайте это; я не прошу вас публиковать это самому, потому что такого рода просьба слишком личная и неловкая. У него также есть трагедия, о которой, ничего не видя, я ничего не говорю: но само обстоятельство, что он предпринял эти усилия (если это только усилия), в двадцать один год, говорит в его пользу и доказывает, что у него есть хорошие задатки для собственного совершенствования. Так что если, в плане похвалы или рекомендации, вы можете помочь его целям своими правительственными друзьями, я хотел бы, чтобы вы это сделали, я думаю, кто-то из вашего Адмиралтейского совета мог бы иметь это в своей власти.

ПИСЬМО 261. МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

Венеция, 15 февраля 1817 г.

Я получил ваши два письма, но не посылку, о которой вы упоминаете. Поскольку трофеи Ватерлоо прибыли, я сделаю вам подарок из них, если вы пожелаете их принять; пожалуйста, сделайте это.

Я не совсем понимаю из вашего письма, что было опущено, а что нет, в публикации; но я, вероятно, увижу когда-нибудь. Я не мог приписать ничего, кроме доброго намерения мистеру Гиффорду или вам в таком опущении; но поскольку наша политика так очень противоположна, мы, вероятно, разошлись бы во мнениях относительно отрывков. Однако, если это только примечание или примечания, или строчка или около того, это не может иметь значения. Вы говорите «поэма»; какая поэма? Вы можете сказать мне в следующем письме.

О ссоре мистера Хобхауса с «Квартальным обозрением» я знаю очень мало, кроме самой статьи * *, которая была, конечно, достаточно резкой; но я вполне согласен, что лучше было бы не отвечать — особенно после мистера У.У., который больше никогда не будет вас беспокоить, беспокоить. Я был обеспокоен, потому что мистер Х. сказал мне, что его письмо или предисловие будет адресовано мне. Теперь, он и я — друзья многих лет; у меня много обязательств перед ним, а у него передо мной нет, которые не были бы аннулированы и более чем возмещены; но мистер Гиффорд и я — тоже друзья, и он был, кроме того, буквально таковым, сквозь огонь и воду, вопреки разнице в годах, морали, привычках и даже политике; и поэтому я чувствую себя в очень неловкой ситуации между ними двумя, мистером Гиффордом и моим другом Хобхаусом, и могу только пожелать, чтобы у них не было разногласий, или чтобы те, что есть, были улажены. Ответа я не видел, ибо — это довольно странно для людей столь близких — но мистер Хобхаус и я очень скупы на наши литературные доверия. Например, на днях он хотел получить рукопись третьей песни, чтобы прочитать ее своему брату и т. д., в чем было отказано; — и я никогда не видел его дневников, а он моих — (я вел только короткий дневник гор для моей сестры) — и я не думаю, что он или я когда-либо видели произведения другого до их публикации.

Статью в «Эдинбургском обозрении» о Кольридже я не видел; но атакован я в ней или нет, или в любом другом из того же журнала, я никогда не буду плохо думать о мистере Джеффри по этому поводу, и не забуду, что его поведение по отношению ко мне было, безусловно, самым достойным в течение последних четырех или более лет.

Я забыл упомянуть вам, что своего рода поэма в диалогах (белым стихом) или драма, из которой «Заклинание» является отрывком, начатая прошлым летом в Швейцарии, закончена; она в трех актах; но очень дикого, метафизического и необъяснимого рода. Почти все персонажи — кроме двух или трех — это духи земли, воздуха или воды; действие происходит в Альпах; герой — своего рода маг, который мучается своего рода раскаянием, причина которого остается наполовину невыясненной. Он бродит, призывая этих духов, которые появляются перед ним и от которых нет никакой пользы; в конце концов он отправляется в самое обиталище Злого Начала, in propriâ personâ, чтобы вызвать призрака, который появляется и дает ему двусмысленный и неприятный ответ; и в третьем акте его находят его слуги умирающим в башне, где он изучал свое искусство. Вы можете заметить по этому наброску, что я невысокого мнения об этом произведении фантазии; но я, по крайней мере, сделал его совершенно невозможным для сцены, к которой мое общение с Друри-Лейн внушило мне величайшее презрение.

Я даже не скопировал его и чувствую себя слишком ленивым в настоящее время, чтобы пытаться сделать все; но когда я это сделаю, я пришлю его вам, и вы можете либо бросить его в огонь, либо нет.

ПИСЬМО 262. МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

Венеция, 25 февраля 1817 г.

Я писал вам на днях в ответ на ваше письмо; в настоящее время я хотел бы побеспокоить вас поручением, если бы вы были так добры взяться за него.

Вы, возможно, знаете мистера Лава, ювелира с Олд-Бонд-стрит? В 1813 году, намереваясь вернуться в Турцию, я купил у него и заплатил (argent comptant) около дюжины табакерок, более или менее ценных, в качестве подарков для некоторых моих знакомых мусульман. Они сейчас у меня. На днях, имея случай сделать изменение в крышке одной из них (чтобы поместить в нее портрет), оказалось, что она из серебра с позолотой, а не из золота, за которое она была продана и оплачена. Это обнаружил мастер, пробуя ее, прежде чем снять петли и работать над крышкой. Я, конечно, отозвал и сохранил коробку in statu quo. Что я хочу, чтобы вы сделали, это увидеть упомянутого мистера Лава и сообщить ему об этом обстоятельстве, добавив от меня, что я позабочусь о том, чтобы он не сделал этого безнаказанно.

Если нет средства в законе, есть, по крайней мере, справедливое средство — сделать известной его вину, — то есть его серебро с позолотой, и будь он проклят.

Я буду тщательно хранить все покупки, которые я сделал у него по тому случаю, до моего возвращения, так как чума в Турции является барьером для путешествий туда в настоящее время, или, скорее, бесконечный карантин, который был бы следствием, прежде чем можно было бы высадиться на обратном пути. Пожалуйста, изложите ему дело с должной свирепостью.

Я отправил вам на днях несколько отрывков из своего рода драмы, которую я начал в Швейцарии и закончил здесь; вы скажете мне, получены ли они. Они были только в письме. У меня еще не было энергии скопировать его, иначе я бы прислал вам все в разных конвертах.

Карнавал закрылся в этот день на прошлой неделе.

Мистер Хобхаус все еще в Риме, полагаю. Я в настоящее время немного нездоров; — слишком позднее бодрствование и некоторые побочные развлечения сильно ослабили мою кровь; но у меня сейчас впереди спокойствие и воздержание Великого поста.

Верьте мне и т. д.

P.S. Передавайте мой поклон мистеру Гиффорду — я не получил вашу посылку или посылки. — Загляните для меня в «Вид Италии» Мура (доктора Мура); в одном из томов вы найдете отчет о доже Вальере (должно быть Фальери) и его заговоре, или мотивах оного. Перепишите его для меня и пришлите мне в письме в ближайшее время. Он мне нужен, и я не могу найти столь хорошего отчета об этом деле здесь; хотя завуалированный патриот и место, где он был коронован, а впоследствии обезглавлен, все еще существуют и их показывают. Я обыскал все их истории; но политика старой аристократии заставляла их писателей молчать о его мотивах, которые были личной обидой на одного из патрициев.

Я намерен написать трагедию на эту тему, которая кажется мне очень драматичной; старик, ревнивый и замышляющий заговор против государства, главой которого он фактически являлся. Последнее обстоятельство делает это самым замечательным и единственным фактом такого рода во всей истории всех наций.

ПИСЬМО 263. МИСТЕРУ МУРУ.

Венеция, 28 февраля 1817 г.

Вы, возможно, будете жаловаться на частоту моих писем сейчас так же, как привыкли жаловаться на их редкость. Думаю, это четвертое за столько же лун. Я чувствую беспокойство, ожидая от вас известий, даже больше, чем обычно, потому что ваше последнее указывало на то, что вы нездоровы. В настоящее время я сам на режиме больного. Карнавал — то есть последняя его часть, и позднее бодрствование по ночам, немного выбили меня из колеи. Но это позади, — и теперь Великий пост, со всем его воздержанием и духовной музыкой.

Маскарад закрылся балом-маскарадом в Ла Фениче, куда я ходил, как и на большинство ридотто и т. д.; и, хотя я не особо предавался излишествам в целом, все же я обнаруживаю, что «меч изнашивает ножны», хотя мне только что исполнилось двадцать девять.

"So, we'll go no more a roving

So late into the night,

Though the heart be still as loving,

And the moon be still as bright.

For the sword out-wears its sheath,

And the soul wears out the breast,

And the heart must pause to breathe,

And Love itself have rest.

Though the night was made for loving,

And the day returns too soon,

Yet we'll go no more a roving

By the light of the moon.

Я недавно получил некоторые новости о litteratoor, как я слышал, редактор «Мансли» произнес это однажды. Я слышал, что У.У. публикуется и отвечает на нападки «Квартального» в ученой хронике Перри. Я читал его стихи прошлой осенью и среди них нашел эпитафию на его бульдога, а другую — на меня. Но я прошу позволения заверить его (как астролог Партридж), что я не только жив сейчас, но был жив и в то время, когда он ее писал. Хобхаус (я слышал, также) изрыгнул письмо против «Квартального», адресованное мне. Я чувствую себя неловко между ним и Гиффордом, оба они мои друзья.

И это ваш месяц выхода в печать — клянусь телом Дианы! (венецианская клятва), я чувствую себя таким же встревоженным — но не за вас — как если бы это я сам выходил с произведением юмора, что было бы, вы знаете, антиподом всех моих предыдущих публикаций. Не думаю, что вам есть чего бояться, кроме собственной репутации. Вы должны соответствовать ей. Поскольку вы никогда не показывали мне ни строчки вашей работы, я даже не знаю вашего размера; но вы должны немедленно прислать мне экземпляр через Мюррея, и тогда вы услышите, что я думаю. Держу пари, вы в смятении. Из всех авторов вы единственный по-настоящему скромный, которого я когда-либо встречал, — что звучало бы довольно странно для тех, кто помнит вашу мораль, когда вы были молоды — то есть, когда вы были чрезвычайно молоды — не имею в виду клеймить вас ни годами, ни моралью.

Я полагаю, я говорил вам, что «Э.О.» атаковало меня в статье о Кольридже (я ее не видел) — «Et tu, Jeffrey?» — «нет ничего, кроме мошенничества в подлом человеке». Но я прощаю ему все нападки, настоящие и будущие; ибо я думаю, что он уже довел свое милосердие по отношению ко мне до предела, и я всегда буду думать о нем хорошо. Я только удивляюсь, что он не начал раньше, так как мое домашнее разрушение было прекрасным поводом для всего мира, которым все, кто мог, хорошо воспользовались.

Если я проживу еще десять лет, вы увидите, однако, что со мной еще не покончено — я не имею в виду в литературе, ибо это ничто; и может показаться довольно странным говорить, что я не считаю это своим призванием. Но вы увидите, что я сделаю что-то — времена и фортуна позволят — что, «подобно космогонии или сотворению мира, озадачит философов всех веков». Но я сомневаюсь, выдержит ли моя конституция. Я, с перерывами, изнурял ее самым дьявольским образом.

Я еще не определился со временем возвращения, но подумываю о весне. В апреле следующего года будет год, как я уехал. Вы никогда не упоминаете Роджерса, ни Ходжсона, вашего соседа-священника, который недавно получил приход рядом с вами. У него тоже уже есть ребенок? — его desideratum, когда я видел его в последний раз.

Пожалуйста, дайте мне знать о себе, в свое время и на досуге, веря мне всегда, искренне и с любовью и т. д.

ПИСЬМО 264. МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

Венеция, 3 марта 1817 г.

Подтверждая получение статьи из «Квартального», которую я получил два дня назад, я не могу выразить себя лучше, чем словами моей сестры Августы, которая (говоря о ней) говорит, что она написана в духе «самой чувствующей и доброй природы». Это, однако, нечто большее; мне кажется (насколько предмет ее может быть судим), что она очень хорошо написана как композиция, и я думаю, не сделает чести журналу, потому что даже те, кто осуждает ее пристрастность, должны хвалить ее великодушие. Искушения принять другой и менее благоприятный взгляд на вопрос были столь велики и многочисленны, что, учитывая общественное мнение, политику и т. д., нужно быть галантным, а также добрым человеком, который рискнул в том месте и в это время написать такую статью даже анонимно. Такие вещи, однако, являются своей собственной наградой; и я даже льщу себя надеждой, что автор, кем бы он ни был (а я не догадываюсь), не пожалеет, что прочтение этого доставило мне столько же удовлетворения, сколько могла бы дать любая композиция такого рода, и больше, чем любая другая давала, — а у меня их было немало в свое время того или иного рода. Это не просто похвала, но здесь есть такт и деликатность во всем, не только по отношению ко мне, но и к другим, что, поскольку это не наблюдалось в других местах, я до сих пор сомневался, может ли это наблюдаться где-либо.

Возможно, когда-нибудь вы узнаете или скажете мне имя автора. Будьте уверены, если бы статья была резкой, я бы не просил об этом.

Я в последнее время часто писал вам с отрывками и т. д., которые, надеюсь, вы получили или получите вместе с этим письмом или до него. — С момента окончания карнавала я нездоров (не упоминайте об этом ни в коем случае миссис Ли; ибо если мне станет хуже, она узнает об этом слишком скоро, а если мне станет лучше, нет нужды, чтобы она знала об этом вообще), и едва выходил из дома. Однако мне не нужен врач, и если бы был нужен, к счастью, врачи в Италии — худшие в мире, так что у меня все еще был бы шанс. У них, я полагаю, есть один знаменитый хирург, Вакка, который живет в Пизе, который мог бы быть полезен в случае вскрытия: — но он в нескольких сотнях миль отсюда. Моя болезнь — своего рода легкая лихорадка, происходящая от того, что мой «пастор и учитель», Джексон, назвал бы «слишком много брать от самого себя». Однако за день или два мне стало лучше.

Я пропустил шествие нового патриарха к собору Святого Марка на днях (из-за моего недомогания), с шестьюстами пятьюдесятью священниками в его свите — «славная армия». Восхитительное правительство Вены в своем указе оттуда, разрешающем его инсталляцию, предписало в качестве части зрелища «карету и четверку лошадей». Чтобы показать, насколько это было «немецким по отношению к делу», вам нужно только представить, как наш парламент приказывает архиепископу Кентерберийскому следовать от Гайд-парк-Корнер до собора Святого Павла на барже лорд-мэра или на маргитском боте. Во всей Венеции есть только площадь Святого Марка, достаточно широкая для движения экипажа, и она вымощена большими гладкими плитами, так что колесница и лошади самого Илии были бы озадачены маневрировать на ней. Колесницы фараона могли бы справиться лучше; ибо каналы — и особенно Гранд-канал — достаточно вместительны и обширны для всего его воинства. Конечно, никакая карета не могла быть предпринята; но венецианцы, которые очень наивны, а также лукавы, были очень позабавлены этим постановлением.

Армянская грамматика опубликована; но мои армянские занятия приостановлены в настоящее время, пока голова болит немного меньше. Я отправил вам на днях, в двух конвертах, первый акт «Манфреда», драмы такой же безумной, как трагедия Нэта Ли в Бедламе, которая была в 25 актах и нескольких странных сценах: — моя только в трех актах.

Я обнаружил, что начал это письмо не с того конца: не беда; я должен закончить его, значит, с правильного.

Ваш всегда искренне и покорно и т. д.

ПИСЬМО 265. МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

Венеция, 9 марта 1817 г.

Пересылая третий акт своего рода драматической поэмы, две первые части которой вы к этому времени должны были получить (по крайней мере, я надеюсь на это), которые были отправлены в течение последних трех недель, мне мало что можно заметить, кроме того, что вы не должны публиковать его (если он когда-либо будет опубликован) без предварительного уведомления меня. У меня действительно и подлинно нет понятия, хорош он или плох; и поскольку это не было случаем с основными из моих предыдущих публикаций, я, следовательно, склонен оценивать его очень скромно. Вы представите его мистеру Гиффорду и кому угодно еще. Что касается вопроса об авторском праве (если дело дойдет до публикации), я не знаю, сочтете ли вы триста гиней завышенной оценкой; если сочтете, вы можете уменьшить ее: я не думаю, что он стоит больше; так что вы можете видеть, что я делаю некоторую разницу между ним и другими.

«Я получил два ваших обзора (но не «Рассказы моих хозяев»); о получении «Квортерли» я уведомил вас особо десять дней назад. То, что вы сообщаете мне о Перри, приводит меня в оцепенение; это наглая ложь. Примерно в феврале или марте 1816 года мне дали понять, что мистер Крокер был не только соучастником нападок «Курьера» в 1814 году, но и автором нескольких довольно язвительных строк, опубликованных тогда в утренней газете. В ответ на это я написал опровержение. Я забыл все эти строки, и едва ли помню даже их смысл; ибо, когда вы заверили меня, что он не был [автором] и т. д. и т. п., я сжег их у вас на глазах, и никогда не существовало ничего, кроме того одного черновика. Мистер Дэвис, единственный человек, который когда-либо слышал их чтение, просил копию, в чем я отказал. Если, однако, по какой-то невозможности, которую я не могу постичь, призрак этих стихов должен явиться миру, я никогда не стану отрицать того, что действительно написал, но буду считать себя лично ответственным за удовлетворение, хотя оставляю за собой право дезавуировать любые или все измышления. Вы являетесь свидетелем предыдущих фактов и лучше всех знаете, насколько верно мое резюме; и я прошу вас сообщить мистеру Перри от моего имени, что я удивлен, как он может позволять такое злоупотребление моим именем в своей газете; я говорю «злоупотребление», потому что мое отсутствие, по крайней мере, требует некоторого уважения, и только мое присутствие и прямое одобрение могли бы оправдать его в подобных действиях, даже если бы эти строки принадлежали мне; а если они ложны, то для него нет слов. Повторяю вам, что оригинал был сожжен в вашем присутствии по вашему заверению, и не было никакой копии, и даже устного повторения — к великому неудовольствию некоторых ревностных вигов, которые донимали меня ими (услышав от мистера Дэвиса, что такие вещи существуют), но безрезультатно; ибо, написав их исключительно с мыслью о том, что мистер Крокер был агрессором, и для моих собственных, а не партийных ответных мер, я не стал бы служить рвению какой-либо секты, когда узнал, что он не был автором оскорбительных пассажей. Вы знаете, если бы такая вещь существовала, я бы не стал ее отрицать. Я упоминал об этом открыто вам в то время, и вы вспомните, почему и где я уничтожил это; и никакая сила или уговоры на свете не заставили бы, или могли бы заставить меня (если бы я вспомнил их) дать копию после этого, если бы я не был твердо уверен, что мистер Крокер действительно был автором того, в чем вы меня уверяли, что он не был».

«Этой весной я собираюсь в Англию, где мне нужно уладить некоторые дела; но почта торопит меня. Последний месяц я был нездоров, но мне становится лучше, и я подумываю о возвращении домой к маю, не заезжая в Рим, так как скоро наступит нездоровый сезон, а я смогу вернуться, когда улажу дела, ради которых еду, что не должно занять много времени. Я бы подумал, что ассирийская повесть очень даже может иметь успех».

«Я увидел в поэзии мистера У. У., что он написал мою эпитафию; я бы предпочел написать его».

«То, что я послал вам, вы увидите с первого взгляда, никогда не могло быть предназначено или задумано для сцены; я сильно сомневаюсь даже в публикации. Это слишком в моем старом стиле; но я сочинил это, на самом деле, с ужасом перед сценой и с намерением сделать мысль о ней невыполнимой, зная рвение моих друзей, чтобы я попробовал то, к чему питаю непреодолимое отвращение, а именно — представление».

«Я, безусловно, чертов маньерист, и должен прекратить; но что я мог поделать? Без какого-либо усилия я бы утонул под гнетом своего воображения и реальности. Мое глубокое почтение мистеру Гиффорду, Вальтеру Скотту и всем друзьям».

«Всегда ваш».

ПИСЬМО 266. МИСТЕРУ МУРУ.

«Венеция, 10 марта 1817 г.

«Я писал вам недавно, но надеюсь, вы не будете против получить еще одно послание. Последний месяц я был нездоров, с чем-то вроде вялотекущей лихорадки, которая нападает на меня ночью и проходит утром; но, как бы то ни было, сейчас мне лучше. Весной, вероятно, мы сможем встретиться; по крайней мере, я собираюсь в Англию, где у меня дела, и надеюсь встретить вас в добром здравии и с новыми лаврами».

«Мюррей прислал мне «Квортерли» и «Эдинбургское обозрение». Когда я скажу вам, что Вальтер Скотт — автор статьи в первом, вы согласитесь со мной, что такая статья еще более почетна для него, чем для меня. Я вполне доволен и статьей Джеффри, о чем прошу вас сказать ему с моими поклонами — не то чтобы я полагал, что для него имеет какое-то значение, или когда-либо могло иметь, доволен я или нет, но просто в моем личном отношении к нему, как к доброжелателю, а возможно, однажды и как к знакомому. Я хотел бы, чтобы вы также добавили, что вы знаете: я не был, да и сейчас не являюсь тем мизантропическим и мрачным джентльменом, за которого он меня принимает, а скорее веселым компаньоном, ладящим с теми, с кем я близок, и таким же разговорчивым и смешливым, как если бы я был гораздо более умным малым».

«Полагаю, теперь я никогда не смогу стряхнуть с себя траур в общественном воображении, особенно с тех пор, как моя мораль * * разрубила мою славу. Однако ни это, ни что-либо большее еще не погасило мой дух, который всегда поднимается после удара».

«В Венеции сейчас Великий пост, и я в последнее время не выходил из дома, так как моя лихорадка требует покоя, и — для пущего спокойствия — вот синьора Марианна только что вошла и села у моего локтя».

«Видели ли вы книгу стихов * * *? И если видели, не в восторге ли вы от нее? И есть ли у вас — я правда не могу продолжать: пара больших черных глаз смотрит через мое плечо, как ангел, склонившийся над святым Матфеем в старых фронтисписах к Евангелиям, — так что я должен повернуться и ответить им, а не вам».

«Всегда ваш» и т. д.

ПИСЬМО 267. МИСТЕРУ МУРУ.

«Венеция, 25 марта 1817 г.

«Наконец я узнал, в отсутствие ваших собственных писем (или не-писем — как правильнее? ибо я не очень ясен в применении слова «отсутствие») от Мюррея, две подробности о вас (или принадлежащие вам); одна — что вы переезжаете в Хорнси, что, полагаю, чтобы быть ближе к Лондону; и другая — что ваша поэма анонсирована под названием «Лалла Рук». Я рад этому — во-первых, что мы наконец-то ее получим, а во-вторых, мне самому нравятся жесткие названия — свидетель тому «Гяур» и «Чайльд-Гарольд», которые поначалу задушили половину синих чулков. К тому же, это хвост собаки Алкивиада — не то чтобы я полагал, что вам нужен пес или хвост. Говоря о хвосте, жаль, что вы не назвали это «Персидской повестью» [130]. Назовите «Поэмой» или «Романсом», но не «Повестью». Мне очень жаль, что я назвал некоторые из своих вещей «Повестями», потому что считаю, что они нечто лучшее. К тому же, у нас уже были арабские, индусские, турецкие и ассирийские повести. Но, в конце концов, это легкомыслие с моей стороны; вы, однако, не обращайте внимания на мою чепуху».

«Действительно и по правде, я хочу, чтобы вы добились большого успеха, хотя бы из самолюбия, потому что мы старые приятели; и я не сомневаюсь, что вы добьетесь — я уверен, вы можете. Но вы, готов поклясться, в чертовом замешательстве; а меня нет у вашего локтя, зато есть Роджерс. Я завидую ему; что несправедливо, потому что он никому не завидует. Не забудьте послать мне — то есть заставьте Мюррея послать — в тот же момент, как вы выйдете».

«Я был очень болен вялотекущей лихорадкой, которая в конце концов стала летучей и сделалась такой быстрой, как нужно [131]. Но в итоге, после недели полубреда, горящей кожи, жажды, горячей головной боли, ужасной пульсации и отсутствия сна, по милости ячменной воды и отказа видеть какого-либо врача, я поправился. Это местная эпидемия, которая бывает ежегодно и посещает приезжих. Вот несколько стишков, которые я сочинил в одну бессонную ночь».

"I read the 'Christabel;'

Very well:

I read the 'Missionary;'

Pretty—very:

I tried at 'Ilderim;'

Ahem;

I read a sheet of 'Marg'ret of Anjou;'

Can you?

I turn'd a page of * *'s 'Waterloo;'

Pooh! pooh!

I look'd at Wordsworth's milk-white 'Rylstone Doe:'

Hillo!

&c. &c. &c.

«Я не имею ни малейшего представления, куда направляюсь и что буду делать. Я хотел поехать в Рим; но в настоящее время он кишит англичанами — кучей глазеющих олухов, которые ходят вокруг, разинув рты, желая быть одновременно дешевыми и величественными. Человек — дурак, если путешествует сейчас по Франции или Италии, пока это племя несчастных не будет выметено обратно домой. Через два-три года первый наплыв закончится, и континент станет просторным и приятным».

«Я остался в Венеции главным образом потому, что это не один из их «вертепов воров»; и здесь они только задерживаются и проходят мимо. В Швейцарии было действительно тошно. К счастью, я был там рано и занял самое красивое место на всем озере, прежде чем они были приведены в движение вместе с остальными рептилиями. Но они пересекались мне повсюду. Я встретил семью детей и старух на полпути вверх по Венген-Альп (у Юнгфрау) на мулах, некоторые из них были слишком стары, а другие слишком молоды, чтобы хоть немного осознавать, что они видят».

«Кстати, я считаю Юнгфрау и весь тот регион Альп, который я пересек в сентябре — дойдя до самой вершины Венгена, которая не самая высокая (сама Юнгфрау недоступна), но лучшая точка обзора — гораздо более прекрасными, чем Монблан и Шамони, или Симплон. Я вел дневник всего этого для моей сестры Августы, часть которого она скопировала и дала посмотреть Мюррею».

«Я написал нечто вроде безумной драмы ради того, чтобы ввести описание альпийских пейзажей: и это я недавно послал Мюррею. Почти все действующие лица — духи, призраки или маги, а действие происходит в Альпах и в ином мире, так что можете представить, что это за трагедия из Бедлама: заставьте его показать ее вам. Я посылал ему все три акта по частям, по почте, и полагаю, они дошли».

«Я написал вам уже по крайней мере шесть писем, или посланий, и все, что получил в ответ, — это записка размером с те, что вы обычно писали из Бери-стрит на Сент-Джеймс-стрит, когда мы обедали у Роджерса, болтали о пустяках, ходили на вечеринки и слушали время от времени беднягу Шеридана. Помните, однажды ночью он был так пьян, что я был вынужден надеть на него его треуголку — ибо он не мог — и высадил его у Брукса, так же, как он с тех пор, должно быть, был опущен в свою могилу. Эх-хо! Хотел бы я быть пьяным — но передо мной ничего, кроме этой чертовой ячменной воды».

«Я все еще влюблен — что является ужасным препятствием при отъезде из места, и я не могу оставаться в Венеции гораздо дольше. Что я буду делать в этом отношении, не знаю. Девушка намерена ехать со мной, но мне это не нравится ради нее самой. У меня было так много конфликтов в собственном уме по этому поводу, что я совсем не уверен, не помогли ли они мне заработать лихорадку, о которой я упоминал выше. Я, безусловно, очень привязан к ней, и у меня есть причины быть таковым, если бы вы знали все. Но у нее есть ребенок; и хотя, как все «дети солнца», она не советуется ни с чем, кроме страсти, необходимо, чтобы я думал за обоих; и только добродетельные, как * * * *, могут позволить себе бросить мужа и ребенка и жить долго и счастливо».

«Итальянская этика — самая странная из всех, что я встречал. Извращение не только действий, но и рассуждений у женщин поразительно. Дело не в том, что они не считают саму вещь неправильной, и очень неправильной, но любовь (чувство любви) — это не просто оправдание для нее, а делает ее настоящей добродетелью, при условии, что она бескорыстна, не является капризом и ограничена одним объектом. У них ужасные представления о постоянстве; ибо я видел некоторых древних фигур восьмидесяти лет, на которых указывали как на аморози сорока, пятидесяти и шестидесятилетней давности. Не могу сказать, что я когда-либо видел мужа и жену, так сопряженных».

«Всегда ваш» и т. д.

«P.S. Марианна, которой я только что перевел то, что написал вам на нашу тему, говорит: «Если бы ты любил меня по-настоящему, ты бы не строил столько прекрасных размышлений, которые годятся только для того, чтобы forbirsi i scarpi», — то есть «чистить ими сапоги», — венецианская пословица оценки, применимая к рассуждениям любого рода».

ПИСЬМО 268. МИСТЕРУ МУРРЕЮ.

«Венеция, 25 марта 1817 г.

«Ваше письмо и вложение в сохранности; но «английские джентльмены» — большая редкость, по крайней мере в Венеции. Сомневаюсь, есть ли сейчас хоть кто-то, кроме консула и вице-консула, ни с одним из которых я не знаком ни в малейшей степени. Как только я смогу поймать свидетеля, я пришлю документ, должным образом подписанный: но обязательно ли он должен быть благородным? Венеция — не то место, где англичане живут стаями; их голубятни — Флоренция, Неаполь, Рим и т. д.; и, по правде говоря, это была одна из причин, почему я оставался здесь, пока не наступит сезон очищения Рима от этих людей, который сейчас ими заражен. К тому же, я ненавижу нацию, а нация меня; мне невозможно описать мое собственное ощущение по этому поводу, но достаточно сказать, что если я встречал кого-то из этой породы в красивых частях Швейцарии, самый отдаленный проблеск или вид их отравлял всю сцену, и я не хочу, чтобы Пантеон, собор Святого Петра и Капитолий были испорчены для меня тоже. Это чувство, вероятно, связано с недавними событиями; но оно существует, и пока оно существует, я буду скрывать его не более, чем любое другое».

«Я был серьезно болен лихорадкой, но она прошла. Полагаю или предполагаю, что это была местная лихорадка, которая приходит каждый год в это время и которой врачи ежегодно меняют название, чтобы быстрее отправить людей на тот свет. Это своего рода тиф, и он иногда убивает. Она была довольно сильной, но ничего особенного, и оставила мне некоторую слабость и большой аппетит. Сейчас довольно много больных, полагаю, тем же самым».

«Мне жаль Хорнера, если было что-то в мире, что заставляло его любить это; и еще больше жаль его друзей, так как было много причин, чтобы они сожалели о нем. Я не слышал о его смерти до вашего письма».

«Несколько недель назад я написал вам свои благодарности за статью Вальтера Скотта. Теперь, когда я знаю, что она его, это не может добавить к моему хорошему мнению о нем, но добавляет к мнению о самом себе. Он, Гиффорд и Мур — единственные «регулярные», которых я когда-либо знал, у которых не было ничего «гарнизонного» в манерах: никакой чепухи или жеманства, смотрите-ка! Что касается остальных, кого я знал, в них всегда было больше или меньше от автора — перо, выглядывающее из-за уха, и пальцы, немного в чернилах, или что-то в этом роде».

«Лалла Рук» — вы должны помнить, что в плане названия «Гяур» до сих пор не произносится; и как он, так и «Чайльд-Гарольд» звучали очень шутливо для синих чулков остроумия и юмора в городе, пока их не научили и не привели в надлежащее поведение; и поэтому «Лалла Рук», которая очень ортодоксальна и восточна, — такое же хорошее название, как и любое другое, если не лучше. Я бы предпочел, чтобы он не называл ее «Персидской повестью»; во-первых, потому что у нас уже были турецкие повести, индусские повести и ассирийские повести; а «повесть» — это слово, которым я раскаиваюсь, что окрестил поэзию. «Басня» была бы лучше; и, во-вторых, «Персидская повесть» напоминает строки Поупа об Амброузе Филлипсе; хотя никто не может сказать, конечно, что эта повесть была «состряпана за полкроны»; все же лучше избегать таких столкновений. «Персидская история» — почему бы и нет? — или Романс? Я беспокоюсь за Мура, как мог бы за себя, ей-богу, и я бы не хотел, чтобы он преуспел иначе, чем блестяще, на что, я верю, он способен».

«Что касается «Ведьминской драмы», я посылал все три акта по почте, неделя за неделей, в течение последнего месяца. Повторяю, я не имею понятия, хороша она или плоха. Если плоха, ее ни в коем случае нельзя рисковать публиковать; если хороша, она к вашим услугам. Я оцениваю ее в триста гиней, или меньше, если хотите. Возможно, если публиковать, лучший способ — добавить ее к вашему зимнему тому, а не публиковать отдельно. Цена покажет вам, что я не кичусь ею; так что говорите прямо. Можете бросить ее в огонь, если хотите, и если Гиффорду не понравится».

«Армянская грамматика опубликована — то есть одна; другая все еще в рукописи. Моя болезнь не давала мне двигаться последний месяц, и я больше ничего не сделал с армянским».

«Об итальянских, или, скорее, ломбардских манерах я мог бы сказать мало или ничего: я ходил два или три раза на конверсационе губернатора (а если сходишь раз, волен ходить всегда), на которых, поскольку я видел только очень простых женщин, формальный круг, короче говоря, худший вид раута, я больше не ходил. Я ходил в Академию и к мадам Альбрицци, где видел примерно то же самое, с добавлением некоторых литераторов, которые являются теми же «синими» [132], черт возьми, по всему миру. Я влюбился в первую же неделю в мадам * *, и остаюсь в этом состоянии с тех пор, потому что она очень хорошенькая и приятная, говорит по-венециански, что меня забавляет, и она наивна».

«Искренне ваш» и т. д.

«P.S. Пожалуйста, пришлите красный зубной порошок с надежным человеком и поскорее [133]».

"To hook the reader, you, John Murray,

Have publish'd 'Anjou's Margaret,'

Which won't be sold off in a hurry

(At least, it has not been as yet);

And then, still further to bewilder 'em,

Without remorse you set up 'Ilderim;'

So mind you don't get into debt,

Because as how, if you should fail,

These books would be but baddish bail.

And mind you do not let escape

These rhymes to Morning Post or Perry,

Which would be very treacherous—very,

And get me into such a scrape!

For, firstly, I should have to sally,

All in my little boat, against a Gally;

And, should I chance to slay the Assyrian wight,

Have next to combat with the female knight.

«Вы можете показать эти вещи Муру и избранным, но не профанам; и скажите Муру, что я удивлен, что он не пишет мне время от времени».

ПИСЬМО 269. МИСТЕРУ МУРУ.

«Венеция, 31 марта 1817 г.

«Вы начнете думать, что мои эпистолярные подношения (какому бы алтарю вы ни решили их посвятить) довольно расточительны. Но пока вы не ответите, я не убавлю пыл, потому что вы не заслуживаете лучшего. Я знаю, что вы здоровы, потому что слышу о ваших поездках в Лондон и окрестности, чему я рад узнать, потому что ваша записка встревожила меня прогнозируемыми в ней очищением и кровопусканием. Я также слышу, что вы в печати; все это, мне кажется, могло бы дать вам материал для письма среднего размера, учитывая, что я в чужих краях и что реклама и некрологи последнего месяца были бы для меня абсолютными новостями из вашей затрантайнской страны».

«Я говорил вам в своем последнем письме, что у меня была сильная лихорадка. В городе эпидемия; но я подозреваю по симптомам, что моя была лихорадкой собственного производства и не имела ничего общего с низким, вульгарным тифом, который в данный момент выкашивает Венецию и который наполовину обезлюдил Милан, если верить сообщениям. Эта болезнь сильно расстроила моих слуг, которые очень хотят уехать и заставляют меня переехать. Но, помимо моей природной извращенности, я был закален в Турции постоянными шепотами о чуме против опасений заражения. Кроме того, опасение не предотвратило бы ее; и потом, я все еще влюблен, и «сорок тысяч» лихорадок не заставили бы меня сдвинуться с места раньше моего срока, пока я под влиянием этого высшего бреда. Говоря серьезно, в городе свирепствует болезнь — опасная, говорят. Однако моя не казалась таковой, хотя и была неприятной».

«Сейчас Страстная неделя — и сумерки — и весь мир на вечерне. У них вечные церковные службы, как во всех католических странах, но они не такие фанатичные, как кажутся в Испании».

«Не знаю, радоваться или огорчаться, что вы покидаете Мейфилд. Если бы я когда-либо был в Ньюстеде во время вашего пребывания там (кроме зимы 1813-14 годов, когда дороги были непроходимы), мы были бы на расстоянии вытянутой руки, и я бы хотел совершить с вами прогулку по Пику. Я хорошо знаю ту местность, объездив ее всю мальчишкой. Вы когда-нибудь были в Довдейле? Могу заверить вас, что в Дербишире есть вещи столь же величественные, как в Греции или Швейцарии. Но у вас всегда была тяга к Лондону, и я не удивляюсь этому. Мне самому он нравился, как и любому другому, время от времени».

«Передадите привет Роджерсу? которого я считаю процветающим и которого почитаю как нашего поэтического папу. Вы его законный сын, а я незаконнорожденный. Начал ли он уже работу над Шериданом? Если увидите нашего республиканского друга Ли Ханта, пожалуйста, передайте мои поклоны. Около девяти месяцев назад я видел, что он был в ссоре (как мой друг Хобхаус) с критиками «Квортерли». Что касается меня, я никогда не мог понять этих ссор авторов с критиками и друг с другом. «Ради бога, джентльмены, что они имеют в виду?»

«Что вы думаете о вашем соотечественнике Мэтьюрине? Я приписываю себе некоторую заслугу за то, что сделал все возможное, чтобы поставить «Бертрама»; но должен сказать, что мои коллеги были столь же готовы и желали того же. Вальтер Скотт, однако, был первым, кто упомянул его, что он и сделал мне с большой похвалой в 1815 году; и именно этому случаю и двум-трем другим обстоятельствам этот очень умный малый обязан своим первым и заслуженным общественным успехом. Какая случайность — слава!»

«Сказал ли я вам, что перевел два послания? — переписку между святым Павлом и коринфянами, которую не найти в нашей версии, но в армянской — но которая кажется мне очень ортодоксальной, и я переложил ее на библейскую английскую прозу [134]».

«Всегда ваш» и т. д.

ПИСЬМО 270. МИСТЕРУ МУРРЕЮ.

«Венеция, 2 апреля 1817 г.

«Я посылал вам всю драму в три приема, акт за актом, в отдельных конвертах. Надеюсь, что вы получили или получите часть или все это».

«Значит, у Любви есть совесть. Клянусь Дианой! Я заставлю его забрать шкатулку, даже если бы это была шкатулка Пандоры. Обнаружение ее подлинного серебра произошло при отправке ее для подгонки крышки под портрет Марианны. Конечно, я вернул шкатулку в statu quo и вставил картину в другую, которая подходит ей (картине) очень хорошо. Шкатулка с дефектом почти не тронута и не была в руках человека больше часа».

«Я знаю, что вы говорите об Отуэе; и я очень большой его поклонник — за исключением той сентиментальной суки целомудренного разврата и хнычущего любопытства, Бельвидеры, которую я глубоко презираю, ненавижу и терпеть не могу. Но история Марино Фальеро другая, и, я думаю, гораздо лучше, и я хотел бы, чтобы Отуэй взял ее вместо этого: глава, замышляющий против тела за отказ в возмещении реального ущерба — ревность — измена, с более устоявшимися и закоренелыми страстями (смешанными с политикой) старого или пожилого человека — сам дьявол не мог бы иметь лучшего сюжета, и он ваш единственный трагический драматург».

«Во дворце дожей все еще есть черная вуаль, нарисованная поверх портрета Фальеро, и лестница, на которой он был впервые коронован дожем, а впоследствии обезглавлен. Это была вещь, которая больше всего поразила мое воображение в Венеции — больше, чем Риальто, который я посетил ради Шейлока; и больше, чем «Армянин» Шиллера, роман, который сильно захватил меня в детстве. Его также называют «Духовидцем», и я никогда не гулял по площади Святого Марка при лунном свете, не думая об этом, и «в девять часов он умер!» — Но я ненавижу вещи, которые являются сплошным вымыслом; и поэтому «Венецианский купец» и «Отелло» не вызывают у меня больших ассоциаций: но Пьер вызывает. Всегда должен быть какой-то фундамент фактов для самого воздушного строения, а чистое изобретение — это лишь талант лжеца».

«Трагедия Мэтьюрина. — По вашему рассказу о нем в прошлом году, он показался мне лично немного хлыщом. Бедняга! конечно, он прошел долгую закалку невзгодами, что не так тяжело переносить, как другое. Надеюсь, это не отбросит его обратно в «трясину отчаяния».

«Вы говорите о «браке»; — с момента моих собственных похорон это слово вызывает у меня головокружение и бросает в холодный пот. Пожалуйста, не повторяйте его».

«Вам следует заключить сделку с мадам де Сталь. Это будет ее лучшая работа, постоянно историческая; она о ее отце, Революции, Бонапарте и т. д. Бунштеттен сказал мне в Швейцарии, что это очень здорово. Я сам не видел ее, но автора видел часто. Она была очень добра ко мне в Коппе».

«В венецианских газетах было две статьи, одна — обзор «Гленарвона» * * * *, а другая — обзор «Чайльд-Гарольда», в которой он провозглашает меня самым мятежным и строптивым поклонником Бонапарта, оставшимся в Европе. Обе эти статьи — переводы из «Литературной газеты» немецкой Йены».

«Скажите мне, что Вальтер Скотт чувствует себя лучше. Я бы не хотел, чтобы он болел ни за что на свете. Полагаю, это по симпатии у меня была лихорадка в то же время».

«Я радуюсь успеху вашего «Квортерли», но все же должен придерживаться «Эдинбургского обозрения»; Джеффри так поступал со мной, должен сказать, во всем, и это больше, чем я заслужил от него. Я не раз подтверждал вам письмом получение «Статьи» (и статей); скажите, что вы получили упомянутые письма, так как иначе я не знаю, какие письма доходят. Оба обзора пришли, но ничего больше. Пьеса М. и отрывок еще не пришли».

«Напишите, прибыл ли мой Маг со всеми его сценами, заклинаниями и т. д. Всегда ваш и т. д.»

«Бесполезно посылать в Министерство иностранных дел: мне ничего не приходит этим путем. Полагаю, какой-то ревностный клерк считает своим торийским долгом предотвращать это».

ПИСЬМО 271. МИСТЕРУ РОДЖЕРСУ.

«Венеция, 4 апреля 1817 г.

«Прошло довольно много времени с тех пор, как я писал вам в последний раз, и я едва ли знаю, почему должен беспокоить вас сейчас, кроме того, что думаю, вы не будете против слышать от меня время от времени. Мы с вами никогда не были корреспондентами, но всегда чем-то лучшим, а именно — очень хорошими друзьями».

«Я видел вашего друга Шарпа в Швейцарии, или, скорее, на немецкой территории (которая является и не является Швейцарией), и он дал Хобхаусу и мне очень хороший маршрут для Бернских Альп; однако мы взяли другой у немца и поехали через Кларан, Дент-де-Жамен в Монбовон и через Симменталь в Тун, и так далее в Лаутербруннен; за исключением того, что оттуда в Гриндельвальд, вместо того чтобы ехать в обход, мы пошли прямо через самую вершину Венгенских Альп, и, будучи совсем под Юнгфрау, видели ее, ее ледники и слышали лавины во всей их красе, имея там отличную погоду. Мы, конечно, поехали из Гриндельвальда через Шейдег в Бриенц и его озеро; мимо Райхенбаха и всей той горной дороги, которая напомнила мне Албанию, Этолию и Грецию, за исключением того, что люди здесь были более цивилизованными и мошенниками. Я не так высокого мнения о Шамони (кроме источника Арверона, к которому мы подошли к самым зубам льда, чтобы заглянуть внутрь и коснуться полости, вопреки предупреждению гидов, только один из которых пошел с нами так близко), как о Юнгфрау, Писсваше и Симплоне, которые совсем вне всякой смертной конкуренции».

«Я был в Милане около месяца и видел Монти и некоторые другие живые диковинки, а оттуда в Верону, где я не забыл вашу историю об убийстве во время вашего пребывания там, и увез с собой несколько фрагментов гробницы Джульетты и живое воспоминание об амфитеатре. Графиня Гетц (жена губернатора здесь) сказала мне, что между Вероной и Виченцей все еще есть разрушенный замок Монтекки. Я в Венеции с ноября, но вскоре отправлюсь в Рим. Что касается моих дел здесь, разве они не написаны в моих письмах неотвечающему Томасу Муру? к нему я вас отсылаю: он получил их все и не ответил ни на одно».

«Передадите привет лорду и леди Холланд? Я должен поблагодарить первого за книгу, которую еще не получил, но ожидаю перечитать с большим удовольствием по возвращении, а именно 2-е издание Лопе де Веги. Я слышал о грядущей поэме Мура: он не может желать себе большего успеха, чем я желаю и предрекаю ему. Я также слышал великие вещи о «Рассказах моих хозяев», но еще не получил их; по всем отзывам, они превосходят даже «Уэверли» и т. д. и принадлежат тому же автору. Вторая трагедия Мэтьюрина, кажется, провалилась, чему, я думаю, любой огорчится. Мое здоровье было очень победоносным до последнего месяца, когда у меня была лихорадка. В этих краях тиф, но я не думаю, что это был он. Однако я поправился без врача и лекарств».

«Я забыл сказать вам, что прошлой осенью я снабжал Льюиса «хлебом и солью» несколько дней на Вилле Диодати, в награду за что (помимо его беседы) он перевел мне «Фауста» Гёте на словах, а я поссорил его с мадам де Сталь из-за работорговли. Я обязан многими добрыми любезностями нашей Даме из Коппе, и теперь я люблю ее так же сильно, как всегда любил ее работы, чьим большим поклонником я был и остаюсь. Когда вы собираетесь начать работу над Шериданом? что вы делаете и как поживаете? Всегда искренне ваш» и т. д.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО ТОМА. ЛОНДОН: СПАТТИСВУДС и ШОУ, Нью-стрит-сквер

СНОСКИ:

[1] Сразу после появления «Корсара» (с приложенными к нему теми скандальными стихами «Плачь, дочь королевского рода») в «Курьере» и «Морнинг Пост» началась серия нападок, направленных не только на самого лорда Байрона, но и на всех тех, кто недавно стал его друзьями, и продолжалась большую часть февраля и марта. Точка, выбранная этими писателями в качестве основания для порицания поэта, была той, которую теперь, возможно, даже они сами согласились бы отнести к числу его заслуг, заслуживающих похвалы, — а именно, искупление, которое он пытался совершить за юношескую ярость своей сатиры, мерой справедливости, милой даже в своем избытке, по отношению ко всем, кого, как он считал, он обидел. Несмотря на небрежный тон, в котором он здесь и в других местах говорит об этих нападках, очевидно, что они раздражали его; — эффект, который, читая их сейчас, мы были бы склонны удивляться, что они могли произвести, если бы не вспомнили свойство, которое Драйден приписывает «мелким умам» в общем с некоторыми другими мелкими животными:—

"We scarce could know they live, but that they bite."

Ниже приводится образец терминов, в которых эти партийные писаки могли тогда говорить об одном из мастеров английской песни: — «Они могли бы уснуть в забвении вместе с драмами лорда Карлайла и стихами лорда Байрона». — «Некоторые, конечно, очень превозносят поэму лорда Байрона, но большинство лучших судей ставят его светлость довольно низко в списке наших второстепенных поэтов».

[2] Эта старая горничная, о чьей сухой и похожей на ведьму внешности невозможно было бы составить представление иначе, как с помощью карандаша, послужила одним из многочисленных примеров склонности лорда Байрона привязываться ко всему, как бы просто ни было, что однажды привлекло его добрую натуру и стало ассоциироваться с его мыслями. Он впервые нашел эту старуху на своей квартире на Беннет-стрит, где в течение целого сезона она была постоянным пугалом для его посетителей. Когда в следующем году он снял комнаты в Олбани, одним из больших преимуществ, на которые рассчитывали его друзья при переезде, было то, что они избавятся от этого призрака. Но нет — она снова была там — он фактически привез ее с собой с Беннет-стрит. Следующий год увидел его женатым, с регулярным штатом слуг на Пикадилли; и здесь — поскольку миссис Мул не появлялась ни перед кем из посетителей — было опрометчиво сделано заключение, что ведьма исчезла. Один из тех друзей, однако, кто больше всего лелеял это убеждение, зайдя однажды, когда вся мужская часть штата была в отъезде, увидел к своему ужасу, что дверь открыла та же самая мрачная особа, значительно улучшившаяся в плане одежды с тех пор, как он видел ее в последний раз, и идущая в ногу с возросшим масштабом хозяйства своего хозяина, о чем свидетельствовал новый парик и другие признаки продвижения. Когда его спросили, «как он додумался возить эту старуху с собой с места на место», единственным ответом лорда Байрона было: «Бедная старая чертовка была так добра ко мне».