«Жизнь лорда Байрона. Том 3. С его письмами и дневниками»

ЖИЗНЬ

ЛОрда БАЙРОНА:

ЛОрда БАЙРОНА:

С ЕГО ПИСЬМАМИ И ДНЕВНИКАМИ.

ТОМАСА МУРА, ЭСКВАЙРА.

В ШЕСТИ ТОМАХ. — ТОМ III.

НОВОЕ ИЗДАНИЕ.

ЛОНДОН: ДЖОН МЮРРЕЙ, АЛБЕМАРЛ-СТРИТ. 1854.

СОДЕРЖАНИЕ III ТОМА.

ПИСЬМА И ДНЕВНИКИ ЛОРДА БАЙРОНА С ЗАМЕТКАМИ О ЕГО ЖИЗНИ, с февраля 1814 по апрель 1817 года.

ЗАМЕТКИ

О

ЖИЗНИ ЛОРДА БАЙРОНА.

ДНЕВНИК, 1814.

18 февраля.

Прошло больше месяца с тех пор, как я в последний раз вел дневник: большую часть этого времени я провел вне Лондона, в Ноттингемшире, но это был месяц хлопотливый и приятный, по крайней мере, три недели из него. Вернувшись, я обнаружил, что все газеты в истерике, а город в смятении из-за признания и перепечатки двух строф о том, как принцесса Шарлотта плакала во время речи Регента перед Лодердейлом в 1812 году. Они до сих пор ежедневно упражняются в этом; некоторые из нападок хороши, все они искренни. Говорят о предложении по этому поводу в нашей Палате — пусть будет так.

Встал — прочел «Морнинг пост», где сообщалось о битве Бонапарта, разрушении Таможни и была напечатана заметка обо мне, длинная, как моя родословная, и, как обычно, бранная.

Хобхаус вернулся в Англию. Он мой лучший друг, самый оживленный человек и обладатель самых выдающихся талантов из всех ныне живущих.

«Корсар» был задуман, написан, опубликован и т. д. с тех пор, как я в последний раз брался за этот дневник. Мне говорят, что он имеет большой успех; он был написан con amore и во многом основан на реальных событиях. Мюррей доволен его продвижением; и если публика так же довольна прочтением, то на этом и конец.

Девять часов.

Был у Хэнсона по делам. Видел Роджерса и получил записку от леди Мельбурн, которая пишет, что, мол, я «сильно пал духом». Интересно, действительно ли это так? Во мне, безусловно, достаточно той «опасной материи, что давит на сердце», и лучше бы им верить, что это результат этих нападок, а не истинной причины; но — ай, ай, всегда «но», до самого конца главы.

Хобхаус рассказал мне десять тысяч анекдотов о Наполеоне, все хорошие и правдивые. Мой друг Х. — самый занимательный из собеседников, да к тому же славный малый.

Немного почитал — написал записки и письма, и я один, что, по словам Локка, плохая компания. «Не будь одинок, не будь праздным». — Хм! — праздность тягостна; но я не вижу так уж много причин сожалеть об одиночестве. Чем больше я вижу людей, тем меньше они мне нравятся. Если бы я мог сказать то же самое и о женщинах, все было бы хорошо. Почему я не могу? Мне сейчас двадцать шесть; мои страсти достаточно остыли; мои привязанности более чем достаточно иссохли, — и все же — и все же — всегда «все же» и «но» — «Превосходно, вы торговец рыбой — ступайте в монастырь». — «Они дурачат меня, как им угодно».

Полночь.

Начал письмо, которое бросил в огонь. Читал — но без особого толка. Не навестил Хобхауса, как обещал и как следовало бы. Неважно, потеря моя. Курил сигары.

Наполеон! — эта неделя решит его судьбу. Все, кажется, против него; но я верю и надеюсь, что он победит — по крайней мере, отбросит захватчиков. Какое право мы имеем навязывать Франции правителей? О, за Республику! «Брут, ты спишь». Хобхаус полон континентальных анекдотов об этом необычайном человеке; все они в пользу его интеллекта и мужества, но против его bonhommie. Неудивительно; — как может тот, кто хорошо знает человечество, не презирать и не ненавидеть его?

Чем больше равенства, тем беспристрастнее распределяется зло, и оно становится легче, делясь на столь многих — поэтому, Республика!

Еще записки от мадам де * *, оставленные без ответа — и такими они останутся. Я восхищаюсь ее способностями, но, право, ее общество подавляет — это лавина, которая хоронит тебя в сверкающей чепухе — сплошной снег и софистика.

Пойти ли во вторник к Макинтошу? Хм! — я не пошел к маркизу Лэнсдауну, ни к мисс Берри, хотя оба они приятны. Так же, как и сэр Джеймс, — но я не знаю — полагаю, вечеринки не идут на пользу; по крайней мере, если там нет какой-нибудь regnante.

Удивляюсь, черт возьми, как кто-то мог создать такой мир; для какой цели были предназначены денди, например, — и короли — и члены колледжей — и женщины «определенного возраста» — и многие мужчины любого возраста — и я, больше всех!

"'Divesne prisco et natus ab Inacho,

Nil interest, an pauper, et infimâ

De gente, sub dio moreris,

Victima nil miserantis Orci.

* * * * *

Omnes eodem cogimur.'

Есть ли что-то за пределами? Кто знает? Тот, кто не может сказать. Кто говорит, что есть? Тот, кто не знает. И когда он узнает? Возможно, когда не ожидает, и обычно, когда не желает этого. В этом последнем отношении, однако, не все одинаковы: это во многом зависит от воспитания, отчасти от нервов и привычек — но больше всего от пищеварения.

Суббота, 19 февраля.

Только что вернулся, смотрел Кина в «Ричарде». Клянусь Юпитером, он душа! Жизнь — природа — правда без преувеличения или преуменьшения. Гамлет Кембла совершенен; — но Гамлет — это не природа. Ричард — человек; а Кин — это Ричард. Теперь к моим собственным делам.

Ходил к Уэйту. Зубы в порядке и белые; но он говорит, что я скриплю ими во сне и скалываю края. Тот самый сон — не мой друг, хотя я иногда заигрываю с ним по полсуток.

20 февраля.

Встал и вырвал два листа из этого дневника — не знаю почему. Ходжсон только что заходил и ушел. У него много bonhommie наряду с другими хорошими качествами, и больше таланта, чем ему до сих пор приписывали за пределами его круга.

Приглашение на обед в Холланд-хаус, чтобы встретиться с Кином. С ним стоит встретиться; и я надеюсь, что, попав в хорошее общество, он не опустится, как Кук. Сейчас он велик на сцене, а вне ее он не должен быть меньше. В одной из газет о нем глупая и принижающая критика. Мне показалось, что вчера вечером, хотя он был великолепен, он играл несколько слабее, чем в первый раз. Это может быть следствием этих придирок; но я надеюсь, что у него хватит ума не обращать на них внимания. Он не может рассчитывать сохранить свое нынешнее положение или подняться еще выше без зависти своих коллег по театру и нападок их поклонников. Но если он не победит их всех, что ж — заслуги не имеют цены в «эти торгашеские времена».

Жаль, что у меня нет таланта к драме; я бы написал трагедию сейчас. Но нет — он ушел. Ходжсон говорит об одной — он сделает это хорошо; и я думаю, М-у стоит попробовать. У него удивительные способности и большое разнообразие; к тому же он жил и чувствовал. Чтобы писать так, чтобы достучаться до сердца, сердце должно было быть испытано — но, возможно, перестать быть таковым. Пока вы находитесь под влиянием страстей, вы только чувствуете, но не можете их описать — так же, как если бы вы, находясь в гуще событий, могли обернуться и рассказать историю своему соседу! Когда все кончено — все, все, и безвозвратно — доверьтесь памяти — она тогда слишком верна.

Выходил, ответил на несколько писем, время от времени зевал и читал «Разбойников». Хорошо, — но «Фиеско» лучше; а «Аристодем» Альфьери и Монти — лучше всего. Они более ровные, чем немецкие драматурги.

Ответил — или, скорее, подтвердил — получение поэмы юного Рейнольдса «Сафи». Парень способный, но многие его мысли заимствованы — откуда, рецензенты могут выяснить. Я ненавижу обескураживать молодых; и я думаю — хотя это дико и более по-восточному, чем было бы, если бы он видел места, где поместил свою историю, — что у него много таланта и, безусловно, достаточно огня.

Получил очень странное послание; и способ его доставки, через руки лорда Х., был так же любопытен, как и само письмо. Но это было приятно и мило.

Воскресенье, 27 февраля.

Вот я один, вместо того чтобы обедать у лорда Х., куда был приглашен, — но не было желания куда-либо идти. Хобхаус говорит, что я становлюсь loup garou — одиноким домовым. Верно; — «Я сам по себе». Последняя неделя прошла в чтении — просмотре пьес — время от времени посетители — иногда зевота, иногда вздохи, но никакого письма — кроме писем. Если бы я мог всегда читать, я бы никогда не чувствовал потребности в обществе. Сожалею ли я об этом? — хм! — «Человек не радует меня», и только одна женщина — в одно время.

Есть что-то очень смягчающее для меня в присутствии женщины — какое-то странное влияние, даже если ты не влюблен в них, — которое я совсем не могу объяснить, не имея очень высокого мнения о поле. Но все же — я всегда чувствую себя в лучшем настроении с самим собой и со всем остальным, если в поле зрения есть женщина. Даже миссис Мул, моя растопщица — самая древняя и иссохшая из своего рода — и (кроме как со мной) не самая добродушная — всегда заставляет меня смеяться — несложная задача, когда я «в настроении».

Эх! Хотел бы я быть на своем острове! — я нездоров; и все же выгляжу здоровым. Порой я боюсь, что «я не в своем уме»; — а ведь мое сердце и голова выдержали много ударов, и что им теперь сделается? Они пожирают сами себя, и я болен — болен — «Прошу тебя, расстегни эту пуговицу — почему у кошки, крысы, собаки есть жизнь, а у тебя нет жизни вовсе?» Двадцать шесть лет, как их называют, что ж, я мог бы и должен был быть пашой к этому времени. «Я начинаю уставать от солнца».

Бонапарт еще не побежден; но он отбил Блюхера и нанес ответный удар Шварценбергу. Вот что значит иметь голову. Если он снова победит, «Vae victis!»

Воскресенье, 6 марта.

В прошлый вторник обедал у Роджерса — мадам де Сталь, Макинтош, Шеридан, Эрскин и Пейн Найт, леди Донегалл и мисс Р. там были. Шеридан рассказал очень хорошую историю о себе и носовом платке мадам де Рекамье; Эрскин — несколько историй только о себе. Она собирается написать большую книгу об Англии, говорит она; — я верю ей. Спрошенная ею, как мне нравится вещь мисс * *, называемая * *, я ответил (очень искренне), что считаю ее очень плохой для нее, и хуже, чем все остальные. Впоследствии подумал, что, возможно, леди Донегалл, будучи ирландкой, могла быть покровительницей * *, и был несколько огорчен своим мнением, так как ненавижу ставить людей в неловкое положение, будь то с ними самими или их любимцами; это выглядит так, будто делаешь это нарочно. Вечеринка прошла очень хорошо, и рыба была вполне по моему вкусу. Но мы встали слишком рано после женщин; и миссис Коринна всегда так долго задерживается после обеда, что мы желаем ее в — гостиной.

Сегодня заходил К., и пока мы сидели здесь, вошел Меривейл. Во время нашего разговора К. (не зная, что М. был автором) ругал «слащавость рецензии в «Квортерли ревью» на «Переписку Гримма». Я (зная секрет) сменил тему разговора, как только мог; и К. ушел, совершенно убежденный, что произвел самое благоприятное впечатление на своего нового знакомого. Меривейл, к счастью, очень добродушный малый, или, Бог знает, что могло бы возникнуть из такой оплошности. Я не смотрел на него, пока это происходило, но чувствовал себя как на углях — ибо мне нравится Меривейл, так же как и упомянутая статья.

Приглашен к леди Кит завтра вечером — думаю, пойду; но это первое приглашение на вечеринку, которое я принял в этот «сезон», как назвал его ученый Флетчер, когда тот младший отпрыск леди * * рассек мне глаз и щеку неверно пущенным камешком — «Ничего, милорд, шрам исчезнет до начала сезона»; как будто чей-то глаз не имеет значения тем временем.

Лорд Эрскин заходил и дал мне свою знаменитую брошюру с пометкой на полях и исправлениями, сделанными его рукой. Отдал ее в роскошный переплет и буду беречь.

Отправил свою прекрасную гравюру Наполеона в рамку. Она в рамке; и Император так хорошо смотрится в своих одеждах, как будто родился в них.

7 марта.

Встал в семь — готов к половине девятого — пошел к мистеру Хэнсону, Беркли-сквер — пошел в церковь с его старшей дочерью Мэри Энн (хорошая девушка) и выдал ее замуж за графа Портсмута. Видел ее вполне графиней — поздравил семью и жениха (невесту) — выпил бокал вина (полезного хереса) за их счастье и все такое — и пришел домой. Просили остаться на обед, но не мог. В три часа позировал Филлипсу для портрета. Заходил к леди М. — она мне так нравится, что я всегда засиживаюсь слишком долго. (Заметка: исправиться в этом.)

Провел вечер с Хобхаусом, который начал поэму, обещающую многое; — хотел бы, чтобы он продолжал ее. Слышал несколько любопытных отрывков из жизни Морозини, незадачливого венецианца, который взорвал Акрополь в Афинах бомбой, будь он проклят! Стал сонным — только что пришел домой — должен идти спать, а завтра я приглашен встретиться с Шериданом у Роджерса.

Странная церемония, этот брак — видел много за границей, греческих и католических — одну, дома, много лет назад. В прологе (наставлении) есть несколько странных фраз, которые заставили меня отвернуться, чтобы не рассмеяться в лицо священнику. Сделал одну ошибку, когда соединял руки счастливых — по ошибке вложил их левые руки одну в другую. Исправил — поспешил обратно к алтарю и сказал «Аминь». Портсмут ответил, как будто выучил все наизусть; и, если что, был даже быстрее священника. Сейчас полночь, и * * *.

10 марта. Четверг.

Во вторник обедал у Роджерса — Макинтош, Шеридан, Шарп — много разговоров, и хороших — все, кроме моей собственной болтовни. Много о старых временах — Хорн Тук — Суды — показания Шеридана и анекдоты тех времен, когда я, увы! был младенцем. Если бы я был мужчиной, я бы сделал английского лорда Эдварда Фицджеральда.

Высадил Шеридана у Брукса — где, кстати, он не мог бы хорошо высадиться сам, так как мы с ним были единственными пьющими. Шерри собирается баллотироваться в Вестминстер, так как Кокран (биржевой мошенник) должен освободить место. Броухем — кандидат. Боюсь за бедного дорогого Шерри. У обоих таланты высшего порядка, но у юнца еще есть характер. Посмотрим, если он доживет до возраста Шерри, как он пройдет по раскаленным лемехам общественной жизни. Не знаю почему, но ненавижу видеть, как старые проигрывают; особенно Шеридан, несмотря на все его méchanceté.

Получил много, и самых добрых, благодарностей от леди Портсмут, père и mère, за мое сватовство. Я не жалею об этом, так как она хорошо выглядит в роли графини и очень хорошая девушка. Странно, как хорошо она несет свои новые почести. Она выглядит другой женщиной, и к тому же благородной. Я понятия не имел, что могу сделать такую хорошую пэриню.

Ходил в театр с Хобхаусом. Миссис Джордан превосходна в роли Хойден, а Джонс достаточно хорош в роли Фоппингтона. Какие пьесы! какой остроумие! — helas! Конгрив и Ванбру — ваша единственная комедия. Наше общество сейчас слишком пресно для подобного подражания. Не хотел идти к леди Кит. Хобхаус подумал, что это странно. Удивляюсь, что ему нравятся вечеринки. Если ты влюблен и хочешь нарушить заповедь и пожелать чего-то, что там есть, они очень хороши. Но идти к простому стаду, без мотива, удовольствия или цели — черт возьми! «Я не хочу этого». Он рассказал мне странный слух — что я настоящий Конрад, подлинный Корсар, и что часть моих путешествий, как предполагается, прошла в уединении. Хм! — люди иногда попадают близко к истине; но никогда не говорят всей правды. Х. не знает, чем я занимался год после того, как он покинул Левант; ни кто-либо другой — ни — ни — ни — однако, это ложь — но, «Я сомневаюсь в двусмысленности дьявола, который лжет как правда!»

Завтра у меня будут важные письма. Какие, * *, * *, или * *? эх! — * * в моем сердце, * * в моей голове, * * в моих глазах, а единственная — Небеса знают где. Все пишут, и всем будет отвечено. «Раз уж я вполз в милость к самому себе, я должен поддерживать ее»; но я никогда не «ошибался в своей персоне», хотя думаю, что другие ошибались.

* * заходил сегодня в великом отчаянии из-за своей любовницы, которая взяла причуду * * *. Он начал письмо к ней, но был вынужден остановиться — я закончил его за него, и он переписал и отправил его. Если он выдержит и будет придерживаться моих инструкций о притворном безразличии, она опустит свои флаги. Если нет, он, по крайней мере, избавится от нее, а она не кажется стоящей того, чтобы ее удерживать. Но бедный парень влюблен — если это так, она победит. Когда они однажды обнаруживают свою власть, finita e la musica.

Сонный, и должен идти спать.

Вторник, 15 марта.

Обедал вчера с Р., Макинтошем и Шарпом. Шеридан не смог прийти. Шарп рассказал несколько очень забавных анекдотов об актере Хендерсоне. Оставался допоздна и пришел домой, выпив так много чаю, что не мог уснуть до шести утра. Р. говорит, что я буду в этом «Квортерли» — раскритикован, полагаю, так как они «ненавидят нас, молодежь». N'importe. Когда Шарп проходил мимо дверей какого-то дискуссионного общества (Вестминстерский форум), по пути на обед, он увидел на стенах имя Скотта и мое — «Кто лучший поэт?» — вопрос вечера; и я полагаю, все темплары и претенденты всуе поминают наши рифмы в ходе спора. У кого было больше поднятых рук, я не знаю и не забочусь; но я чувствую, что соединение имен — это комплимент, — хотя я думаю, что Скотт заслуживает лучшей компании.

Заходил У. У. — лорд Эрскин, лорд Холланд и т. д. и т. д. Написал * * о слухах про Корсара. Она говорит, что не удивлена, так как «Конрад так похож на...». Странно, что та, кто знает меня так досконально, говорит мне это в лицо. Однако, если она не знает, никто не может знать.

Макинтош, кажется, автор защитного письма в «Морнинг кроникл». Если так, это очень любезно, и больше, чем я сделал для себя.

Сказал Мюррею обеспечить мне итальянские новеллы Банделло на распродаже завтра. Для меня они будут орешками. Прочел сатиру на самого себя под названием «Анти-Байрон» и сказал Мюррею опубликовать ее, если хочет. Цель автора — доказать, что я атеист и систематический заговорщик против закона и правительства. Некоторые стихи хороши; прозу я не совсем понимаю. Он утверждает, что мои «пагубные труды» оказали «влияние на гражданское общество, которое требует» и т. д. и т. д. и т. д., и его собственные стихи. Это длинная поэма и длинное предисловие с гармоничным титульным листом. Подобно мухе в басне, я, кажется, попал на колесо, которое поднимает много пыли; но, в отличие от упомянутой мухи, я не принимаю это все за то, что поднял сам.

Письмо от Беллы, на которое я ответил. Я снова влюблюсь в нее, если не буду осторожен.

Скоро начну более регулярную систему чтения.

Четверг, 17 марта.

Сегодня утром спарринговал с Джексоном для упражнения; и намерен продолжать и возобновить свое знакомство с перчатками. Моя грудь, руки и дыхание в очень хорошем состоянии, и я не в теле. Я привык быть сильным ударником, и мои руки очень длинные для моего роста (5 футов 8,5 дюймов). В любом случае, упражнения полезны, а это самое суровое из всех; фехтование и палаш никогда не утомляли меня наполовину так сильно.

Прочел «Ссоры авторов» (другой вид спарринга) — новая работа того самого очень занимательного и исследующего писателя, Израэли. Они кажутся раздражительным набором, и я желаю себе выбраться из этого. «Я не пойду через Ковентри с ними, это точно». Какого черта мне было делать с писаниной? Слишком поздно спрашивать, и всякое сожаление бесполезно. Но если бы пришлось делать снова — я бы снова писал, полагаю. Такова человеческая природа, по крайней мере, моя доля в ней; — хотя я буду думать лучше о себе, если у меня хватит ума остановиться сейчас. Если у меня будет жена, и у этой жены будет сын — от кого угодно — я воспитаю своего наследника самым антипоэтическим образом — сделаю его юристом, или пиратом, или — чем угодно. Но если он тоже будет писать, я буду уверен, что он не мой, и лишу его наследства банковским жетоном. Должен написать письмо — три часа.

Воскресенье, 20 марта.

Я намеревался пойти к леди Хардвик, но не пойду. Я всегда начинаю день с предрасположенности к посещению вечеринок; но по мере того, как вечер приближается, мой стимул пропадает, и я почти никогда не выхожу — а когда выхожу, всегда жалею об этом. Это могла бы быть приятная вечеринка; — по крайней мере, хозяйка — очень превосходная женщина. Завтра у леди Лэнсдаун — в среду у леди Хиткот. Хм! — я должен подстегнуть себя пойти на некоторые из них, иначе это будет выглядеть как грубость, и лучше делать так, как делают другие люди — черт их возьми!

Читал Макиавелли, части Шардена, Сисмонди и Банделло — урывками. Прочел «Эдинбургское обозрение», 44, только что вышедшее. В начале статьи о «Покровительстве Эджуорт» я получил высокий комплимент, я замечаю. Заслуживает ли это доверия ко мне, я не знаю; но это делает честь редактору, потому что он однажды ругал меня. Многие люди отрекутся от похвалы; никто, кроме высокодуховного ума, не отзовет свое порицание или может похвалить человека, которого однажды атаковал. Я часто, с момента моего возвращения в Англию, слышал, как Джеффри очень высоко хвалили те, кто знает его за вещи, независимые от его талантов. Я восхищаюсь им за это — не потому, что он похвалил меня (я был так хвален в других местах и руган, попеременно, что простая привычка сделала меня таким же безразличным к обоим, как человек в двадцать шесть лет может быть к чему-либо), но потому, что он, возможно, единственный человек, который, при отношениях, в которых он и я стоим, или стояли, по отношению друг к другу, имел бы либеральность действовать так; никто, кроме великой души, не осмелился рискнуть этим. Высота, на которой он стоит, не сделала его головокружительным: — маленький писака продолжал бы придираться до конца главы. Что касается справедливости его панегирика, это дело вкуса. Есть много желающих поставить его под сомнение, и рады, тоже, возможности.

Лорд Эрскин заходил сегодня. Он намерен довести свои размышления о войне — или, скорее, войнах — до настоящего дня. Я верю, что он это сделает. Должен послать мистеру Мюррею, чтобы закончить переплет моего экземпляра его брошюры, так как лорд Э. обещал мне исправить ее и добавить несколько заметок на полях. Что-либо в его почерке будет сокровищем, которое соберет сложные проценты с годами. Эрскин имеет высокие ожидания от обещанной истории Макинтоша. Несомненно, она должна быть классикой, когда будет закончена.

Спарринговал с Джексоном снова вчера утром, и буду завтра. Я чувствую себя лучше от этого, в духе, хотя мои руки и плечи очень жесткие от этого. Заметка: посетить боксерский обед — маркиз Хантли в кресле.

Лорд Эрскин думает, что министры должны быть в опасности ухода. Тем лучше для него. Для меня все равно, кто внутри или снаружи — нам нужно нечто большее, чем смена министров, и однажды мы это получим.

Я помню, катаясь от Криссо до Кастри (Дельфы), вдоль склонов Парнаса, я видел шесть орлов в воздухе. Необычно видеть так много вместе; и это было число — не вид, который достаточно обычен — что привлекло мое внимание.

Последняя птица, в которую я когда-либо стрелял, был орленок, на берегу залива Лепанто, около Востицы. Он был только ранен, и я пытался спасти его, глаз был такой яркий; но он чах и умер через несколько дней; и я никогда с тех пор, и никогда не буду, пытаться убить другую птицу. Интересно, что вложило эти две вещи в мою голову прямо сейчас? Я читал Сисмонди, и там нет ничего, что могло бы вызвать воспоминание.

Я сильно увлечен Браччо ди Монтоне, Джованни Галеаццо и Эччелино. Но последний — не Браччаферро (того же имени), граф Равенны, чью историю я хочу проследить. В Лаватере есть прекрасная гравюра, с картины Фюзели, того Эццелина, над телом Медуны, наказанной им за заминку в ее постоянстве во время его отсутствия в Крестовых походах. Он был прав — но я хочу знать историю.

Вторник, 22 марта.

Вчера вечером, вечеринка в Лэнсдаун-хаус. Сегодня вечером, вечеринка у леди Шарлотты Гревиль — прискорбная трата времени, и кое-что из темперамента. Ничего не передано — ничего не приобретено — разговоры без идей: — если что-то похожее на мысль в моем уме, это было не о предметах, о которых мы болтали. Эх! — и таким образом пол-Лондона проводят то, что называется жизнью. Завтра вечеринка у леди Хиткот — пойду ли я? да — чтобы наказать себя за отсутствие цели.

Посмотрим — что я видел? Единственный человек, который сильно поразил меня, была старшая дочь леди С* *д, леди К. Л. Говорят, она некрасива. Я не знаю — все красиво, что нравится; но в ней есть воздух души — и ее цвет меняется — и в ее манере есть та застенчивость антилопы (которую я обожаю), что я наблюдал за ней больше, чем за любой другой женщиной в комнатах, и смотрел на что-то другое, только когда думал, что она может заметить и почувствовать смущение от моего пристального взгляда. В конце концов, в этом может быть что-то от ассоциации. Она подруга Августы, и все, что она любит, я не могу не любить.

Ее мать, маркиза, поговорила со мной немного; и я был двадцать раз на грани того, чтобы попросить ее представить меня sa fille, но остановился. Это происходит из-за той стычки с Карлайлами.

Граф Грей рассказал мне смеясь о параграфе в последнем «Мониторе», который указал, среди других симптомов восстания, некоторые подробности сенсации, вызванной во всех наших правительственных газетах строками о «слезе», — только усиливая, в своем пересказе, эпиграмму (кстати, никакой эпиграммы, кроме как в греческом понимании слова) в роман. Удивляюсь, что «Курьеры» и т. д. и т. д. не перевели ту часть «Монитора» с дополнительными комментариями.

Принцесса Уэльская попросила Фюзели написать картину по «Корсару» — оставив ему выбор любого отрывка для сюжета: так говорит мне мистер Локк. Уставший, изнуренный, эгоистичный и вялый — должен идти спать.

Роман, по крайней мере Романс, означает песню иногда, как в испанском. Полагаю, это значение «Монитора», если он не перепутал его с «Корсаром».

Олбани, 28 марта.

Этой ночью въехал в свои новые апартаменты, арендованные у лорда Алторпа, на срок семь лет. Просторные, и место для моих книг и сабель. В доме, тоже, еще одно преимущество. Последние несколько дней, или целая неделя, были очень воздержанными, регулярными в упражнениях, и все же очень нездоровыми.

Вчера обедал tête-à-tête в «Кокоа» со Скроупом Дэвисом — сидели с шести до полуночи — выпили между нами бутылку шампанского и шесть кларета, ни одно из которых не действует на меня. Предложил отвезти Скроупа домой в своей карете; но он был пьян и набожен, и я был вынужден оставить его на коленях молящимся неизвестно о чем или какому идолу. Ни головной боли, ни тошноты, ни той ночью, ни сегодня. Встал, если что, раньше обычного — спарринговал с Джексоном ad sudorem, и был намного лучше в здоровье, чем много дней. Я не слышал ничего больше от Скроупа. Вчера заплатил ему четыре тысячи восемьсот фунтов, долг некоторой давности, и который я хотел заплатить раньше. Мой ум намного облегчен удалением этого дебета.

Августа хочет, чтобы я помирился с Карлайлом. Я отказал всем остальным, но не могу отказать ей ни в чем; — так что я должен сделать это, хотя я бы так же охотно «выпил уксус — съел крокодила». Посмотрим — Уорд, Холланды, Лэмбы, Роджерс и т. д. и т. д. — все, более или менее, пытались последние два года уладить эту ссору безрезультатно. Я буду смеяться, если Августа преуспеет.

Прочел немного о многом — завтра получу все свои книги. К счастью, эта комната вместит их — с «достаточно места и границ и т. д., чтобы проследить характеры ада». Я должен скоро заняться какой-то работой; мое сердце снова начинает пожирать себя.

8 апреля.

Вне города шесть дней. По возвращении нахожу своего бедного маленького идола, Наполеона, сброшенным с пьедестала; — воры в Париже. Это его собственная вина. Как Милон, он хотел разорвать дуб; но он закрылся снова, защемил его руки, и теперь звери — лев, медведь, вплоть до самого грязного шакала — могут все разорвать его. Та московская зима защемила его руки; — с тех пор он сражался ногами и зубами. Последние все еще могут оставить свои следы; и «я полагаю сейчас» (как говорят янки), что он еще сыграет им пасс. Он у них в тылу — между ними и их домами. Вопрос — доберутся ли они когда-нибудь до них?

Суббота, 9 апреля 1814.

Я отмечаю этот день!

Наполеон Бонапарт отрекся от трона мира. «Превосходно». Мне кажется, Сулла сделал лучше; ибо он отомстил и ушел в зените своего правления, красный от крови своих врагов — лучший пример славного презрения к негодяям в истории. Диоклетиан тоже сделал хорошо — Амурат неплохо, если бы он стал чем-то, кроме дервиша — Карл Пятый так себе — но Наполеон, хуже всех. Что! ждать, пока они будут в его столице, и потом говорить о своей готовности отдать то, что уже ушло!! «Какой ноющий монах ты — какой святой обманщик?» Черт возьми! — Дионисий в Коринфе был еще королем по сравнению с этим. «Остров Эльба», чтобы удалиться! — Ну — если бы это был Капрея, я бы меньше удивлялся. «Я вижу, что умы людей — лишь часть их судеб». Я совершенно сбит с толку и ошеломлен.

Я не знаю — но я думаю, что я, даже я (насекомое по сравнению с этим существом), поставил свою жизнь на ставки, не составляющие и миллионной части ставок этого человека. Но, в конце концов, корона может не стоить того, чтобы за нее умирать. И все же, пережить Лоди ради этого!!! О, если бы Ювенал или Джонсон могли восстать из мертвых! «Expende — quot libras in duce summo invenies?» Я знал, что они легки на весах смертности; но я думал, что их живая пыль весит больше каратов. Увы! этот имперский алмаз имеет изъян в себе, и теперь едва ли пригоден, чтобы вставить в карандаш стекольщика: — перо историка не оценит его и в дукат.

Пф! «слишком много этого». Но я не откажусь от него даже сейчас; хотя все его поклонники, «как таны, отпали от него».

10 апреля.

Я не знаю, счастлив ли я, когда один; но в чем я уверен, так это в том, что я никогда не бываю долго в обществе даже той, кого люблю (Бог знает слишком хорошо, а дьявол, вероятно, тоже), без тоски по компании моей лампы и моей совершенно запутанной и перевернутой библиотеки. Даже днем я отсылаю свою карету чаще, чем использую или злоупотребляю ею. Per esempio, — я не выходил из этих комнат последние четыре дня: но я спарринговал для упражнения (окна открыты) с Джексоном час ежедневно, чтобы ослабить и поддерживать эфирную часть меня. Чем сильнее усталость, тем лучше мое настроение на остаток дня; и затем, мои вечера имеют то спокойное ничтожество томности, которое я больше всего люблю. Сегодня я боксировал один час — написал оду Наполеону Бонапарту — скопировал ее — съел шесть печений — выпил четыре бутылки содовой воды — прочел остаток своего времени — помимо того, что дал бедному * * массу советов об этой его любовнице, которая изводит его до чахотки и невыносимой скуки. Я действительно хороший малый, чтобы читать лекции о «секте». Неважно, все мои советы выброшены.

19 апреля 1814.

Лед есть на обоих полюсах, северном и южном — все крайности одинаковы — страдание принадлежит только самым высоким и самым низким — императору и нищему, когда без гроша и без трона. Есть, конечно, чертовски пресная середина — экваториальная линия — никто не знает где, кроме как на картах и измерениях.

"'And all our yesterdays have lighted fools

The way to dusty death.'

Я не буду вести дальнейший дневник того самого вчерашнего факельного света; и, чтобы не возвращаться, как собака, к блевотине памяти, я вырываю оставшиеся листы этого тома и пишу, в Ипекакуане, — «что Бурбоны восстановлены!!!» — «Повесь философию». Конечно, я давно презирал себя и человека, но я никогда раньше не плевал в лицо своему виду — «О дурак! я сойду с ума».

Прочтение этого необычного дневника, ознакомив читателя с главными событиями, отметившими данный период его истории — публикация «Корсара», нападки на него в газетах и т. д. — мне остается только добавить его переписку того же периода, которой настроения и движения его ума во время этих событий будут еще более проиллюстрированы.

МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

Воскресенье, 2 января 1814.

Извините за эту грязную бумагу — это предпоследний полулист из стопы. Спасибо за вашу книгу и «Лондон кроникл», которые я возвращаю. «Корсар» скопирован и сейчас у лорда Холланда; но я хочу, чтобы мистер Гиффорд получил его сегодня вечером.

Мистер Даллас очень упрям; так что я обидел и его, и вас, когда я действительно намеревался сделать добро, по крайней мере одному, и, конечно, не досаждать ни тому, ни другому. Но я справлюсь с ним, надеюсь. — Я довольно уверен в самой Повести; но нельзя быть уверенным. Если я получу ее от лорда Холланда, она будет отправлена.

Ваш и т. д.

МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

[Январь 1814.]

Я отвечу на ваше письмо сегодня вечером; тем временем, может быть достаточно сказать, что с моей стороны не было намерения досаждать вам, а лишь послужить Далласу, а также спасти себя от возможного предположения, что у меня были другие цели, кроме славы, в столь частом писании. Всякий раз, когда я пользуюсь какой-либо прибылью, возникающей от моего пера, поверьте, это не для моего собственного удобства; по крайней мере, это никогда не было так, и я надеюсь, никогда не будет.

P.S. Я отвечу сегодня вечером и все улажу насчет Далласа. Благодарю вас за ваши выражения личного уважения, которые, уверяю вас, я не легко ценю.

ПИСЬМО 155. МИСТЕРУ МУРУ.

6 января 1814.

У меня в печати чертовски длинная история под названием «Корсар», в обычном героическом размере. Это пиратский остров, населенный моими собственными созданиями, и вы можете легко предположить, что они творят массу зла на протяжении трех песен. Теперь о вашем посвящении — если вы его примете. Это определенно мой последний эксперимент над общественным литературным мнением, пока мне не исполнится тридцать лет, — если только я буду процветать до этого периода упадка. У меня есть доверие к вам — запутанное для меня, и, прямо сейчас, в состоянии ожидания само по себе.

Однако, мы увидим. Тем временем вы можете развлечь себя моим ожиданием и призвать всех мировых судей, в случае если я приеду в ваш округ с «взведенным мушкетом».

Серьезно, должен ли я услышать от нее или от него, это пауза, которую я заполню как можно меньшим количеством собственных мыслей, которые могу заимствовать у других людей. Что угодно лучше, чем застой; и теперь, в интеррегнуме моей осени и странного летнего приключения, о котором я не люблю думать (я не имею в виду * *, однако, что смешно только), антитетическое состояние моих размышлений делает меня живым, и Макбет может «больше не спать»: — ему повезло избавиться от сонного ощущения пробуждения снова.

Пожалуйста, напишите мне. Я должен послать вам копию письма посвящения. Когда вы выходите? Я уверен, что мы не сталкиваемся в этот раз, ибо я весь в море, и в действии — и жена, и любовница и т. д.

Томас, ты счастливый малый; но если ты хочешь, чтобы мы были такими, ты должен приехать в город, как ты сделал в прошлом году: и у нас будет масса чего сказать, и увидеть, и услышать. Дайте знать о себе.

P.S. Конечно, вы сохраните мой секрет, и даже не говорите о нем во сне. Что бы ни случилось, ваше посвящение обеспечено, будучи уже написанным; и я скопирую его начисто сегодня вечером, в случае если дела или развлечения — Amant alterna Camænæ.

МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

7 января 1814.

Вам не нравится посвящение — очень хорошо; есть другое: но вы пошлете другое мистеру Муру, чтобы он знал, что я написал его. Я посылаю также девизы для песен. Думаю, вы согласитесь, что слон может быть более проницательным, но не может быть более послушным.

Ваш, Б.Н.

Имя снова изменено на Медора

ПИСЬМО 156. МИСТЕРУ МУРУ.

8 января 1814.

Так как было бы нечестно принуждать вас к посвящению без предварительного уведомления, я посылаю вам два, и я скажу вам, почему два. Первый, мистер М., который иногда берет на себя роль критика (и я терплю это от изумления), говорит, может навредить вам — Боже упаси! — одно это заставляет меня слушать его. Факт в том, что он чертов тори, и имеет, смею поклясться, что-то от себя, чего я не могу угадать, в основе его возражения, так как именно на намек на Ирландию он возражает. Но будь он проклят — хотя и неплохой малый (ваш грешник не стоил бы и гроша).

«Выбирайте сами; никто, кроме него и мистера Далласа, не видел ни того, ни другого, а Д. целиком на моей стороне, и в пользу первого. [8] Если я только смогу засвидетельствовать вам и всему миру, как искренне я восхищаюсь вами и уважаю вас, я буду вполне удовлетворен. Что касается прозы, я не отличу Аддисона от Джонсона; но я постараюсь исправить свою какологию. Прошу вас, обдумайте, выскажитесь и не обижайтесь ни на то, ни на другое».

«Мое последнее послание, вероятно, привело вас в замешательство. Но дьявол, который должен быть вежлив в таких случаях, оказался таковым и доставил мое письмо по назначению».

«Разве это не странно? — та самая участь, которой, как я говорил, она избежала от * *, теперь постигла ее от достойного * *. Подобно мистеру Фицджеральду, не заявить ли мне права на звание "прорицателя"? — как он сделал это в Morning Herald, предсказав падение Буонапарта, который, кстати, по-моему, еще не пал. Хотел бы я, чтобы он оправился и разгромил ваших законных государей, ибо питаю смертельную ненависть ко всем королевским престолонаследиям. Но я исписал целый трактат. Доброй ночи. Всегда ваш» и т. д.

МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

«11 января 1814 г.

«Исправьте эту корректуру по экземпляру мистера Гиффорда (и по рукописям), особенно что касается пунктуации. Я добавил раздел для Гюльнары, чтобы заполнить расставание и отпустить ее более церемонно. Если мистеру Гиффорду или вам это не понравится, достаточно губки, и еще одна полночь будет потрачена лучше, чем на зевоту над мисс * *; которая, кстати, скоро может ответить тем же».

«Среда или четверг.

«P.S. Я прочел * *. Она полна восхвалений лорда Элленборо!!! (из чего я делаю вывод о близких и дорогих отношениях в адвокатуре), и * * * *».

«Я не люблю мадам де Сталь; но, поверьте, как писательница она даст сто очков вперед всем вашим соотечественникам, на мой взгляд; и я бы не сказал этого, если бы мог удержаться».

«P.S. Прошу передать мою глубочайшую признательность мистеру Гиффорду теми словами, которые лучше всего выразят, как искренне я обязан ему за его доброту. Я не стану утомлять его пустыми благодарностями или записками».

МИСТЕРУ МУРУ.

«13 января 1814 г.

«У меня есть лишь минута, чтобы написать, но все идет как надо. Я сказал на самом деле гораздо меньше, чем думаю, но если вы считаете, что достаточно, я доволен. Не могли бы вы вернуть корректуру почтой, так как я уезжаю из города в воскресенье и у меня нет другой исправленной копии. Я поставил "слуга", так как это менее фамильярно перед публикой; потому что я не люблю злоупотреблять нашей дружбой, чтобы нарушать приличия. Что касается другого слова, можете быть уверены, что это то слово, которое я не могу слышать или повторять слишком часто».

«Пишу в мучительной спешке и смятении. — Perdonate».

ПИСЬМО 157. МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

«15 января 1814 г.

«Прежде чем какая-либо корректура попадет к мистеру Гиффорду, было бы неплохо пересмотреть ее, где есть пропущенные слова, допущенные ошибки и черт знает что еще. Что касается посвящения, я вычеркнул скобки с именем мистера [9], но ни одно другое слово не сдвинется, если только не ради лучшего. Мистер Мур видел и решительно предпочел ту часть, от которой вашу тори-желчь воротит. Если бы каждый слог был гремучей змеей, а каждая буква — чумой, их не следовало бы вычеркивать. Пусть те, кто не может проглотить, пережуют выражения об Ирландии; или если даже мистер Крокер обрушит на них все свои ужасы, мне нет дела ни до кого из вас, кроме Гиффорда; и он не будет меня ругать, если я того не заслуживаю — что, по крайней мере, примирит меня с его правосудием. Что касается стихов в томе Хобхауса, перевод с новогреческого вполне сносный; но лучшие из другого тома (моего, я имею в виду) уже были напечатаны. Но делайте как хотите — только, поскольку меня не будет, когда вы выйдете, умоляю, пусть мистер Даллас и вы позаботитесь о печати. Ваш» и т. д.

МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

[1814 г., 16 января.]

«Я верю, что дьявол никогда не создавал и не извращал такого изверга, как этот дурак-печатник. [10] Я вынужден приложить для вас, к счастью для меня, эту вторую корректуру, исправленную, потому что в его ошибках есть изобретательность, присущая только ему одному. Пусть печать руководствуется настоящим листом. Ваш» и т. д.

«Сожгите тот, другой».

«Исправьте и это по другому экземпляру в некоторых местах, которые я мог забыть. Там есть одна ошибка, которую он допустил, и если бы она осталась, я бы совершенно точно свернул ему шею».

ПИСЬМО 158. МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

«Ньюстедское аббатство, 22 января 1814 г.

«Вы будете рады узнать о моем благополучном прибытии сюда. Время моего возвращения будет зависеть от погоды, которая настолько невозможна, что этому письму пришлось пробираться через большие снега, чем те, что противостояли отступлению Императора. Дороги непроходимы, и возвращение в настоящее время невозможно; о чем я не жалею, так как мне здесь очень вольготно, и сегодня мне исполняется двадцать шесть лет — очень милый возраст, если бы он мог длиться вечно. Уголь у нас отличный, камины большие, погреб полон, а голова пуста; и я еще не оправился от радости по поводу отъезда из Лондона. Если бы с моими покупателями произошел какой-нибудь неожиданный поворот, я думаю, я бы вообще не покинул это место; а заперся бы и отрастил бороду».

«Я забыл упомянуть (и надеюсь, это излишне), что строки, начинающиеся с "Помни о нем" и т. д., не должны появляться вместе с "Корсаром". Вы можете вставить их среди мелких пьес, недавно приложенных к "Чайльд-Гарольду"; но ни в коем случае не позволяйте им быть присоединенными к "Корсару". Будьте добры запомнить это особо».

«Книги, которые я привез с собой, — большое утешение в заточении, и я купил еще по дороге. Короче говоря, я никогда не смотрю на термометр и не буду молиться об оттепели, если только не подумаю, что она сметет мерзких захватчиков Франции. Бывало ли что-нибудь подобное прокламации Блюхера?»

«Перед самым отъездом из города Кембл сделал мне комплимент, пожелав, чтобы я написал трагедию; хотел бы я, но чувствую, что мое графоманское настроение утихает — не раньше, чем следовало; но удачно, что оно вообще утихает. Если я удлиню письмо, вы подумаете, что оно возвращается; так что прощайте. Всегда ваш».

«Б.»

«P.S. Если услышите какие-либо новости о битве или отступлении союзников (как они их называют), прошу, пришлите. У него мои наилучшие пожелания удобрить поля Франции армией захватчиков. Я ненавижу захватчиков всех стран и не имею терпения к трусливому крику ликования над тем, при чьем имени вы все побелели больше, чем снег, которому обязаны своими триумфами».

«Я открываю письмо, чтобы поблагодарить вас за ваше, только что полученное. "Строки к плачущей леди" должны идти вместе с "Корсаром". Мне нет дела до последствий в этом вопросе. Моя политика для меня как молодая любовница для старика — чем хуже она становится, тем сильнее я к ней привязываюсь. Раз мистеру Гиффорду нравится "Португальский перевод" [11], прошу, вставьте его как дополнение к "Корсару"».

«Во всех пунктах разногласий между мистером Гиффордом и мистером Далласом пусть первый сохранит свое место; и во всех пунктах разногласий между мистером Гиффордом и кем-либо еще я буду придерживаться первого; если я неправ, ничего не поделаешь. Но я предпочел бы не быть правым с кем-либо другим. Так что на этом вопрос закрыт. После всех хлопот, которые он взял на себя ради меня и моих дел, я был бы очень неблагодарен, если бы чувствовал или действовал иначе. К тому же, с точки зрения суждения, он не может быть принижен сравнением. В политике он тоже может быть прав; но для меня это чувство, и я не могу торизировать свою натуру».

ПИСЬМО 159. МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

«Ньюстедское аббатство, 4 февраля 1814 г.

«Мне нет нужды говорить, что ваше любезное письмо было очень кстати, и не в последнюю очередь потому, что было неожиданным».

«Меня, несомненно, очень радует, что наш финал понравился и что занавес опускается изящно. [12] Вы заслуживаете того, чтобы так и было, за вашу оперативность и доброту в немедленном урегулировании дел с мистером Далласом; и я могу заверить вас, что ценю то, как тепло вы отнеслись к этому предмету и как скоро написали мне об этом, как личное одолжение. Теперь мы расстанемся, надеюсь, довольные друг другом. Я был и остаюсь вполне искренним в своем вступительном обещании больше не докучать; и это не из какого-то жеманства, а из глубокого убеждения, что это лучшая политика, и, по крайней мере, уважительно по отношению к моим читателям, поскольку показывает, что я не хотел бы добровольно рисковать их расположением в будущем. К тому же у меня есть другие взгляды и цели, и я думаю, что сдержу это решение; ибо с тех пор, как я покинул Лондон, хотя и запертый, занесенный снегом, скованный оттепелью и искушаемый всякого рода бумагой, грязнейшими чернилами и тупейшими перьями, меня даже не посещало желание использовать их вместе, кроме как в деловых письмах. Моя склонность к рифмоплетству совершенно прошла, и я чувствую себя примерно так же, как в Патрах после выздоровления от лихорадки — слабым, но здоровым, и боюсь только рецидива. Я очень горячо надеюсь, что этого никогда не случится».

«Я вижу по Morning Chronicle, что в Courier была дискуссия; и я прочел в Morning Post гневное письмо о мистере Муре, в котором некий протестантский читатель устроил печальную путаницу насчет Индии и Ирландии».

«Вы вольны поступать как хотите насчет мелких стихотворений; но я думаю, что удаление их сейчас из "Корсара" выглядит как страх; и если так, вы должны позволить мне быть недовольным. Я также полагаю, что после шумихи этих газетных эсквайров они существенно помогли бы распространению "Корсара"; цель, которую, я полагаю, в настоящее время важнее для вас, чем седьмое появление "Чайльд-Гарольда". Делайте как хотите; но не позволяйте изъятию этого стихотворения навлечь на меня подозрение в смятении».

«Прошу передать мое почтение мистеру Уорду, чью похвалу я ценю превыше всего, как вы хорошо знаете; именно в одобрении таких людей слава становится стоящей. Мистеру Гиффорду я всегда благодарен, и, конечно, сейчас не меньше, чем когда-либо. И на этом доброй ночи моему авторству».

«Я слонялся и дремал здесь очень тихо, и не без удовольствия. Вы будете рады узнать, что я полностью утвердил свои правоустанавливающие документы как рыночные, и что покупатель поддался на условия и выполняет их, или должен выполнить их немедленно. Он сейчас здесь, и мы ладим очень дружелюбно — по одному в каждом крыле аббатства. Мы уезжаем в воскресенье — я в город, он в Чешир».

«Миссис Ли со мной — очень довольна местом, и меньше — мной из-за того, что я расстаюсь с ним, с чем ее не может примирить даже цена. Ваша посылка еще не прибыла — по крайней мере, журналы и т. д.; но я получил "Чайльд-Гарольда" и "Корсара"».

«Я полагаю, оба напечатаны очень правильно, что доставляет большое удовлетворение».

«Благодарю вас за пожелание видеть меня в городе; но я думаю, что успех лучше всего ощущается на расстоянии, и я наслаждаюсь своим уединенным самодовольством в приятной угрюмой манере, благодаря вашему письму — за которое я еще раз благодарю вас и остаюсь, искренне ваш» и т. д.

«P.S. Не думаете ли вы, что следующая публикация Буонапарта будет довольно дорого стоить союзникам? Вчерашнее парижское письмо Перри выглядит очень оживляющим. Какая это Гидра и Бриарей! Хотел бы я, чтобы они заключили мир: этому походу нет конца».

ПИСЬМО 160. МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

«Ньюстедское аббатство, 5 февраля 1814 г.

«Я совсем забыл в своем вчерашнем ответе упомянуть, что у меня нет средств установить, делал ли ньюаркский пират то, что вы говорите. [13] Если так, то он негодяй, и к тому же жалкий негодяй; и если его проступок наказуем по закону или кулаками, он будет оштрафован или побит. Попробуйте выяснить, а я наведу справки здесь. Возможно, кто-то другой в городе продолжал печатать и использовал тот же обман».

«Факсимиле пропущено в "Чайльд-Гарольде", что очень неловко, так как есть примечание специально по этому поводу. Прошу заменить его, как обычно».

«На второй и третий взгляд, изъятие мелких стихотворений из "Корсара" (даже чтобы добавить к "Чайльд-Гарольду") выглядит как отступление и виляние после шумихи, поднятой тори вокруг одного из них. Прошу вернуть их в приложение к "Корсару". Мне жаль, что "Чайльд-Гарольд" требует некоторых подобных подпорок, чтобы двигаться дальше; но, если помните, я говорил вам, что его популярность не будет постоянной. Очень повезло автору, что он вовремя примирился с временной репутацией. Правда в том, что я не думаю, что кто-либо из нынешнего дня (и меньше всего тот, кто не консультировался с льстивой стороной человеческой натуры) имеет много надежд на потомство; и вы, вероятно, сочтете это жеманством, но для меня мой нынешний и прошлый успех казался очень странным, так как он был вопреки стольким предрассудкам. Я почти думаю, что людям нравится, когда им противоречат. Если "Чайльд-Гарольд" ослабеет, вряд ли стоит продолжать гравировки: но делайте как хотите; я покончил со всем этим делом; и приложенные строки, написанные годы назад и скопированные с моей черепной крышки, — одни из последних, которыми вы будете обеспокоены. Если хотите, добавьте их к "Чайльд-Гарольду", хотя бы ради еще одного крика. Вы получили такой длинный ответ вчера, что я не буду докучать вам дальше, кроме как повториться».

«Ваш» и т. д.

«P.S. Конечно, при перепечатке (если будет повод) вы позаботитесь о правильности. Нынешние издания кажутся очень верными, за исключением последнего примечания к "Чайльд-Гарольду", где слово "ответственный" встречается дважды почти подряд; исправьте второе на "подотчетный"».

МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

«Ньюарк, 6 февраля 1814 г.

«Я уже на пути в город. Мастера Риджа [14] я видел, и он признается, что перепечатал несколько листов, чтобы восполнить несколько оставшихся полных экземпляров! Я сделал ему последнее предупреждение, и если он снова выкинет такие штуки, я должен либо получить судебный запрет, либо потребовать отчет о прибылях (так как я никогда не расставался с авторским правом), или, короче говоря, что угодно досадное, чтобы отплатить ему его же монетой. Если погода не ухудшится, надеюсь быть в городе через день-два. Ваш» и т. д.

МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

«7 февраля 1814 г.

«Я вижу, все газеты в печальном возбуждении из-за тех восьми строк; и Morning Post, в частности, обнаружила, что я своего рода Ричард III — деформированный душой и телом. Последняя информация не очень нова для человека, который провел пять лет в публичной школе».

«Мне очень жаль, что вы вырезали те строки для "Чайльд-Гарольда". Прошу, вставьте их обратно на старое место в "Корсаре"».

ПИСЬМО 161. МИСТЕРУ ХОДЖСОНУ.

«28 февраля 1814 г.

«Есть юноша, и способный, по имени Рейнольдс, который только что опубликовал поэму под названием "Сафи", выпущенную Которном. Он находится в самом естественном и страшном опасении перед рецензентами; и поскольку мы с вами оба знаем по опыту влияние таких вещей на молодой ум, я хотел бы, чтобы вы взяли его произведение на разбор и сделали это мягко. Я не могу, потому что оно посвящено мне; но уверяю вас, это не мой мотив для пожелания, чтобы с ним обошлись нежно, а потому, что я знаю страдание в его возрасте от недоброжелательных замечаний при первом появлении».

«Теперь о себе. Прошу поблагодарить вашего кузена — все именно так, как должно быть, по моему вкусу, и, вероятно, больше, чем устроит кого-либо еще. Надеюсь и верю, что вы здоровы и преуспеваете. Мир вам. Всегда ваш, мой дорогой друг».

ПИСЬМО 162. МИСТЕРУ МУРУ.

«10 февраля 1814 г.

«Я прибыл в город вчера поздно вечером, отсутствовав три недели, которые провел в Ноттсе тихо и приятно. Вы не можете себе представить, какой шум вызвали восемь строк о плаче маленького Высочества в 1812 году (теперь переизданные). Р * *, который всегда считал их вашими, решил — Бог знает почему — обнаружив, что они мои, быть "тронутым" в печали, а не в гневе. Morning Post, Sun, Herald, Courier — все в истерике с тех пор. М. в испуге и хотел вилять; а оскорбления в мой адрес во всех направлениях яростны, непрерывны, громки — некоторые из них хороши, и все они сердечны. Я чувствую легкое раскаяние по поводу сожаления Р * *; — "хотел бы я, чтобы он был только сердит! но я его не боюсь"».

«Некоторые из этих нападок вы, вероятно, видели. Моя особа (которая превосходна "на данный момент") была осуждена в стихах, тем более похожих на предмет, поскольку они сильно хромают. Затем, в другом, я атеист, бунтарь и, наконец, дьявол (boiteux, полагаю). Мой демонизм кажется догадкой женщины; если так, возможно, я мог бы убедить ее, что я лишь простой смертный, — если верить королеве амазонок, которая говорит αριστον χωλος οιφει. Я цитирую по памяти, так что мой греческий, вероятно, несовершенен; но отрывок призван означать * *».

«Серьезно, я нахожусь в том, что ученые называют дилеммой, а вульгарные — в переделке; и мои друзья просят меня не горячиться; и, подобно сэру Фретфулу, я уверяю их, что я "совершенно спокоен", — но я, тем не менее, в ярости».

«С тех пор как я написал это, зашел друг, и мы болтали и шутили, пока я совсем не потерял нить своих мыслей; и, поскольку я не хочу посылать их вам в беспорядке, доброе утро, и».

«Верьте мне всегда» и т. д.

«P.S. Мюррей во время моего отсутствия опустил "Слезы" в нескольких экземплярах. Я заставил его заменить их и очень сержусь на его угрызения совести — "раз вино налито, пусть оно будет выпито до дна"».

МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

«10 февраля 1814 г.

«Мне намного лучше, и, действительно, совсем хорошо сегодня утром. Я получил два, но полагаю, что есть еще Ana, впоследствии, а также что-то предыдущее, на что ответила Morning Chronicle. Вы также упоминали пародию на "Череп". Я хочу видеть их все, потому что могут быть вещи, требующие внимания либо пером, либо лично».

«Ваш» и т. д.

«Вам не нужно утруждать себя ответом на это; но пришлите мне вещи, когда получите их».

МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

«12 февраля 1814 г.

«Если у вас есть экземпляры "Перехваченных писем", леди Холланд была бы рада получить том; и когда вы обслужите других, будьте добры подумать о своем покорном слуге».

«Вы натворили дел этим неразумным подавлением, которое вы сделали совершенно без моего согласия. Некоторые газеты сказали именно то, что можно было ожидать. Теперь я не хочу и не позволю предполагать, что я отступаю, даже если бы я сам и все, что мне принадлежит, погибло вместе с моей памятью. Ваш» и т. д. Б.Н.

«P.S. Прошу обратить внимание на то, что я изложил вчера по техническим вопросам».

ПИСЬМО 163. МИСТЕРУ МЮРРЕЮ.

«Понедельник, 14 февраля 1814 г.

«Перед тем как покинуть город вчера, я написал вам записку, которую, полагаю, вы получили. Я слышал так много разных версий о ваших действиях, или, скорее, о действиях других по отношению к вам, вследствие публикации этих бесконечных строк, что я беспокоюсь услышать от вас самих реальное положение дел. Какая бы ответственность, позор или эффект ни возникли из публикации, они, безусловно, не должны падать на вас в какой-либо степени; и я не могу иметь возражений против того, чтобы вы заявили, так четко и публично, как вам угодно, о вашем нежелании публиковать их и о моем собственном упрямстве по этому предмету. Примите любой курс, какой хотите, чтобы оправдать себя, но оставьте меня сражаться своим путем; и, как я уже сказал, не компрометируйте меня ничем, что может выглядеть как отступление с моей стороны; а что касается вашей, делайте лучшее из того, что есть. Ваш, Б.Н.»