«Жизнь и переписка Дэвида Юма, том 1»

Молитва Агура достаточно известна: «Две вещи я просил у Тебя, не откажи мне, прежде нежели я умру: суету и ложь удали от меня, нищеты и богатства не давай мне, питай меня насущным хлебом, дабы, пресытившись, я не отрекся от Тебя и не сказал: "кто Господь?" и чтобы, обеднев, не стал красть и употреблять имя Бога моего всуе». — Среднее положение здесь справедливо рекомендуется как обеспечивающее наибольшую безопасность для добродетели; и я могу также добавить, что оно дает возможность для наиболее полного ее проявления и обеспечивает применение каждого хорошего качества, которым мы только можем обладать. Те, кто находится среди низших слоев людей, имеют мало возможностей проявлять какие-либо другие добродетели, кроме терпения, смирения, трудолюбия и честности. Те, кто продвинулся на более высокие ступени, имеют полное применение для своей щедрости, человечности, обходительности и благотворительности. Когда человек находится между этими двумя крайностями, он может проявлять первые добродетели по отношению к своим начальникам, а последние — по отношению к своим подчиненным. Каждое моральное качество, к которому восприимчива человеческая душа, может иметь свою очередь и быть призвано к действию; и человек может, таким образом, быть гораздо более уверенным в своем прогрессе в добродетели, чем там, где его хорошие качества остаются в бездействии и без применения.

Следующее письмо, несколько более поздней даты, дает представление о его окончательных намерениях.

Юм — Майклу Рэмси.

«Нинивеллс, 22 июня 1751 г.

«Дорогой Майкл, — Я не могу в достаточной мере выразить свое чувство по поводу вашего доброго письма. Участие, которое вы принимаете в своих друзьях, столь теплое, даже после столь долгого отсутствия и таких частых перерывов, которые наше общение, к сожалению, претерпевало в последние годы, что самая недавняя близость других редко может сравниться с ним. Я мог бы, пожалуй, претендовать, как и другие, на жалобы на судьбу; но я этого не делаю и осудил бы себя как неразумного, если бы сделал. Пока проценты остаются на прежнем уровне, у меня есть 50 фунтов в год, книг на сто фунтов, большой запас белья и хорошей одежды, и почти 100 фунтов в кармане; вместе с порядком, бережливостью, сильным духом независимости, хорошим здоровьем, довольным нравом и неугасающей любовью к учебе. В этих обстоятельствах я должен считать себя одним из счастливых и удачливых; и настолько далек от желания снова вытянуть свой билет в лотерее жизни, что есть очень мало призов, на которые я бы согласился обменяться. После некоторых размышлений я решил поселиться в Эдинбурге и надеюсь, что смогу с этими доходами сказать вместе с Горацием —

Est bona librorum et provisae frugis in annum

Copia.

Помимо других причин, которые определяют меня к этому решению, я не хотел бы уезжать слишком далеко от своей сестры, которая думает, что скоро последует за мной; и в этом случае мы, вероятно, поселимся либо в Эдинбурге, либо по соседству. Наша невестка ведет себя хорошо и, кажется, очень хочет, чтобы мы оба остались. . . . . . И так как она (моя сестра) может добавить 30 фунтов в год к моему капиталу и приносит такую же любовь к порядку и бережливости, мы не сомневаемся, что сведем концы с концами. Доктор Клефан, который поселился в доме, так любезен, что предлагает мне комнату в нем; и два друга в Эдинбурге сделали мне такое же предложение. Но не имея ничего, о чем можно было бы просить или ходатайствовать в Лондоне, я не хотел бы переезжать в столь дорогое место; и решил держаться подальше от всех обязательств и зависимостей, даже от тех, кого я люблю больше всего».

Во исполнение плана, объявленного таким образом, он говорит нам в своей «собственной жизни»: «В 1751 году я переехал из деревни в город, истинную сцену для литератора». Мы находим из датировки его писем, что Юм жил в Эдинбурге год или два в «Ридделлс Лэнд», а затем в «Джекс Лэнд». С тех пор как план нумерации домов на каждой улице распространился на шотландскую столицу, эти названия больше не используются повсеместно; но я обнаружил, что первое относилось к зданию в Лоунмаркете, недалеко от начала Уэст-Боу, а второе было многоквартирным домом в Кэнонгейте, прямо напротив дома, в котором Смоллетт время от времени жил со своей сестрой. Термин «Лэнд» применялся к одному из тех зданий — некоторые из них были в десять или двенадцать этажей высотой, — в которых граждане Эдинбурга, вытесненные вверх из-за роста населения в узком кругу стен, заставляли лестницы заменять улицы и возводили перпендикулярные проезды. Один этаж такого здания столетие назад был достаточен для размещения семьи шотландского дворянина; и мы можем быть уверены, что очень маленькая «квартира» подошла бы для экономного хозяйства Юма.

В 1751 году появилось «Исследование принципов морали», полное развитие, насколько это было сделано Юмом, утилитарной системы. Ведущий принцип, который прослеживается во всей этой работе, заключается в том, что ее стремление быть полезной человечеству в целом является надлежащим критерием правильности любого действия или справедливости любого этического мнения. В этом духе он исследует многие социальные добродетели и показывает, что именно их полезность для человечества дает им право на сочувствие и право быть включенными в список добродетелей. Недостатки этого изложения утилитарной системы отмечены тем, как она была критически атакована. В 1753 году критический разбор ее был сделан с умеренностью и способностями Джеймсом Бальфуром из Пилрига, который в 1754 году занял кафедру в Эдинбургском университете, которую Юм желал занять. Главный аргумент мистера Бальфура — это универсальность признания человечеством в той или иной форме ведущих кардинальных добродетелей, а также без колебаний принятие и практика их людьми, на которых утилитарная теория никогда не снисходила и которые не осознают, что их изолированные действия являются исполнением какого-либо общего или единообразного закона. Мистер Бальфур утверждал, что мы должны, таким образом, смотреть на что-то другое, чем полезность, как на критерий морального добра и зла. Но сторонник утилитарной системы, какой она была более полно развита в более поздние дни, вероятно, только взял бы из аргумента мистера Бальфура намек на расширение сферы исследований Юма. К вопросу о том, насколько полезность является надлежащей целью человеческого поведения, он добавил бы вопрос о том, насколько эта теория была практически принята человечеством в целом. Хотя Бэкон первым установил широкое правило неизменной индукции из эксперимента, было проведено много экспериментов и из них выведено много индукций, прежде чем он увидел свет; и так, прежде чем утилитарная теория была впервые формально предложена — как это, по-видимому, было сделано Аристотелем в его «Никомаховой этике», — полезность часто могла быть правилом действия.

Из того, что практика является универсальной, что она принята «святым, дикарем и мудрецом», не обязательно следует, что она не является диктатом полезности, при условии, что признается, что полезность была влиятельным мотивом для людей еще до времен Юма. Последователи устоявшихся обычаев часто могут быть слепы; но если мы проследим практику до ее первого установления, мы можем обнаружить, что лидеры были дальновидны и держали полезность в поле зрения, насколько позволяло положение вещей, с которым им приходилось иметь дело. Детальное исследование национальных предрассудков и обычаев часто удивляет философа-теоретика, раскрывая эти практики и мнения вульгарных и необразованных людей как плод больших знаний и предусмотрительности. Демонстрация во всей их экстравагантности контрастов между различными кодексами морали была одним из литературных развлечений Юма; и, возможно, стоило бы ему поинтересоваться, если бы ему это пришло в голову, сколько из его собственного любимого утилитарного принципа является общим для всех, или, по крайней мере, для многих систем, которые он таким образом противопоставил друг другу.

Возможно, следствием ограниченного охвата, который он придал утилитарной теории, было то, что Юма обвинили в том, что он не оставил четкой границы между талантом и добродетелью. Заставляя казаться, что он придерживается мнения, будто каждый человек добродетелен в той мере, в какой он делает добро человечеству в целом, и порочен в той мере, в какой он не достигает этой цели, он открыл путь для аргумента, что никто не может подняться высоко в добродетели, если он также не поднимется высоко в интеллектуальных дарованиях; поскольку, не обладая последними, он не способен решать, какие действия способствуют, а какие не способствуют благу человеческого рода. Многие чувства, выраженные в «Исследовании», по-видимому, оправдывали это обвинение. Таким образом, не было отдано должное тому, что называется добрым намерением; и не было оснований для распространения справедливого одобрения человечества на тех, кто никогда не пытался создать для себя кодекс морали, но кто, следуя по пути устоявшихся мнений или правил, установленных некоторыми из многих лидеров человеческого рода, верит, что, неуклонно и бескорыстно следуя выбранному курсу, они делают то, что правильно в глазах Бога и людей. Несомненно, однако, что таким образом многие люди могут следовать линии поведения, способствующей благу своих ближних, не зная, что их действия имеют эту конечную цель. Пока он следует правилам, которые были для него установлены, его кодекс морали может быть настолько же выше кодекса его умного и амбициозного соседа, который создал систему для себя, насколько интеллект лидера, за которым следует первый, больше самодостаточной мудрости другого. Отсюда множество людей в самых низших классах общества, в любом хорошо регулируемом сообществе современной Европы, будет обнаружено почти слепо следующими кодексу морали, настолько же превосходящему то, что мог бы придумать гений Сократа или Цицерона, насколько порядок вселенной превосходит величайшие усилия искусственного мастерства человека.

"Yon cottager, who weaves at her own door,

Pillow and bobbins all her little store;—

Content though mean, and cheerful if not gay,

Shuffling her threads about the livelong day,

Just earns a scanty pittance; and at night

Lies down secure,—her heart and pocket light.

She, for her humble sphere by nature fit,

Has little understanding, and no wit;

Receives no praise—but, though her lot be such,

Toilsome and indigent, she renders much;

Just knows, and knows no more, her Bible true—

A truth the brilliant Frenchman never knew;

And in that charter reads, with sparkling eyes,

Her title to a treasure in the skies.

Oh, happy peasant! oh, unhappy bard!

His the mere tinsel, hers the rich reward;

He, praised, perhaps, for ages yet to come;

She never heard of half a mile from home;

He, lost in errors his vain heart prefers,

She, safe in the simplicity of hers."

Возможно, из-за такого же недостатка исследования полной степени системы его теория полезности столкнулась с обвинением в том, что она является лишь системой «целесообразности», которая оценивает действия в зависимости от того, достигают ли они того, что кажется в данный момент добром или злом, без какого-либо учета их конечных последствий. Он, безусловно, оставил Бентаму задачу внести существенное дополнение в утилитарную теорию, применив ее к вторичным эффектам действий. Таким образом, согласно взгляду Бентама, когда совершается успешный разбой на большой дороге, прямой вред, причиненный жертве, — это лишь часть совершенного зла. Вторичные эффекты имеют действие, если не столь глубокое, то очень широко распространенное, создавая ужас, беспокойство и недоверие со стороны честных людей и ободряя злых на совершение преступлений. По тому же принципу хорошая мера не должна проводиться через законодательный орган коррумпированными средствами; потому что пример, так установленный, в конечном итоге, хотя, возможно, не раньше, чем поколение, получившее выгоду от этой меры, уйдет, произведет больше плохих мер, чем хороших, путем снижения тона политической морали. Если бы Юм держал в поле зрения эти вторичные эффекты, он никогда не оправдал бы самоубийство, не считал бы внезапную смерть событием скорее счастливым, чем наоборот, или не использовал бы выражения, из которых противник мог бы с любой правдоподобностью сделать вывод, что при любых обстоятельствах он считал строгое женское целомудрие чем-то маловажным. Но он всегда был небрежен в отношении оскорбительного применения своих принципов; забывая, что если есть что-то в наборе мнений, рассчитанное на то, чтобы глубоко и постоянно оскорблять чувства человечества, то вероятность, по крайней мере, заключается в том, что в них есть что-то нездоровое, — что масса общества права, а одинокий философ неправ.

Рассказ Юма в его «собственной жизни» об этом периоде его литературной истории содержится в следующем абзаце, в котором, как и в некоторых других случаях, будет видно, что его память неточно сохранила хронологическую последовательность его работ.

«В 1752 году были опубликованы в Эдинбурге, где я тогда жил, мои "Политические дискурсы", единственная моя работа, которая имела успех при первой публикации. Она была хорошо принята за границей и дома. В том же году было опубликовано в Лондоне мое "Исследование принципов морали", которое, по моему собственному мнению (кто не должен судить об этом предмете), является из всех моих сочинений, исторических, философских или литературных, несравненно лучшим. Оно вышло в мир незамеченным и необнаруженным».

Прежде чем заметить «Политические дискурсы», необходимо заявить, что в течение этой зимы 1751 года мы находим Юма снова пытающимся получить академическую кафедру и снова разочарованным. Адам Смит, будучи профессором логики в университете Глазго, перешел на кафедру моральной философии в ноябре 1751 года, после смерти профессора Крейги, ее прежнего занимающего. То, что Юм приложил значительные усилия, чтобы быть назначенным преемником Смита, подтверждается некоторыми случайными отрывками в его переписке, и особенно следующим письмом к доктору Каллену.

«Эдинбург, 21 января 1752 г.

«Сэр, — Роль, которую вы сыграли в недавнем проекте по моему избранию в ваш колледж, доставила мне такое удовольствие, что я совершил бы величайшее насилие над собой, если бы не воспользовался каждой возможностью выразить свое самое живое чувство по этому поводу. Мы потерпели неудачу и тем самым лишены больших возможностей для развития той дружбы, которая так счастливо началась благодаря вашему рвению к моим интересам. Но я надеюсь, что появятся другие возможности; и я уверяю вас, что ничто не доставит мне большего удовольствия, чем близость с человеком вашего достоинства. Вы должны даже позволить мне рассчитывать на ту же привилегию дружбы, как если бы я наслаждался счастьем более долгой переписки и знакомства с вами; ибо, поскольку это общее наблюдение, что оказание услуг другому — самый верный метод привязать нас к нему, я должен, по этому правилу, считать вас человеком, к которому мои интересы никогда не могут быть совершенно безразличны. Что бы преподобные джентльмены ни говорили о моей религии, я надеюсь, что у меня достаточно морали, чтобы сохранить благодарное чувство за ваши услуги, и достаточно здравого смысла, чтобы знать, чья дружба принесет мне наибольшую честь и преимущество. Я,

Выдающийся ученый, в ходе исследований которого был раскрыт этот любопытный литературный инцидент, сообщает нам, что Берк также был кандидатом на эту кафедру, и что успешным конкурентом был некий мистер Клоу. Относительно этой удачливой личности литературная история молчит; но он приобрел любопытный титул к славе благодаря величию человека, которому он наследовал, и тех, над кем он одержал победу.

Не стоит, пожалуй, сожалеть о том, что Юм потерпел неудачу в обеих своих попытках получить профессорскую кафедру. Он был не из того материала, из которого делаются удовлетворительные учителя молодежи. Хотя он был, вне всякого сомнения, способным деловым человеком в делах, достаточно важных, чтобы требовать его серьезного внимания, довольно ясно, что он приобрел внешние манеры рассеянного, добродушного человека, не осознающего многого из того, что происходило вокруг него; и что он таким образом стал бы мишенью для озорства и насмешек своих учеников, от которых весь блеск его философской репутации не защитил бы его.

Открыватели не являются в обычных обстоятельствах лучшими наставниками молодежи, потому что их умы часто слишком полны брожения их собственных оригинальных идей и частично развитых систем, чтобы обладать хладнокровием и ясностью, необходимыми для передачи четкого взгляда на законы и элементы установленной системы. Но если это может быть случайным неудобством для того, чьи открытия являются лишь расширением признанных доктрин, революционер, который пытается разрушить то, что веками преподавалось в тех же стенах, и воздвигнуть новую систему вместо нее, едва ли когда-либо может быть удовлетворительным наставником для сколько-нибудь значительного числа молодых людей. Учитель морального отдела науки, особенно, должен быть в определенной степени конформистом; если он таковым не является, то, что преподается в классе, будет забыто или опровергнуто в кабинете. Учителя молодежи сами по себе не менее раздражительны, а иногда и не менее предвзяты, чем другие смертные. У них есть свои ненависти и пристрастия, часто порождающие ожесточенные споры; но когда есть нечто вроде единства мнений в системах тех, кто преподает те же или подобные предметы, эти поверхностные дискуссии не приносят злых плодов. Юм был бы в мире со всеми, кто оставил бы в покое его ненавязчивый дух; но он, вероятно, спокойно продолжал бы внушать доктрины, к которым большинство его коллег были сильно настроены враждебно; и это, возможно, не зная или не чувствуя, что он каким-либо образом отходит от простой рутины обязанностей, которых от него ожидала публика. И таким образом он, вероятно, создал бы посреди подрастающей молодежи того времени изолированный круг учеников, наученных презирать достижения и мнения своих современников, так же как эти современники держали свои в отвращении.

Это была важная эпоха в литературной истории Юма; в 1751 году он создал работу, которую сам считал самой достойной из всех своих усилий; в 1752 году он опубликовал ту, которая получила наибольшую степень современной популярности, «Политические дискурсы». После серии литературных разочарований, перенесенных с духом того, кто чувствовал в себе реальные силы оригинального мыслителя и приятного писателя, и уверенность в том, что мир когда-нибудь признает подлинное величие его квалификаций, он теперь, наконец, представил их в форме, в которой они получили готовую дань уважения публики. Эти Дискурсы, по правде говоря, являются колыбелью политической экономии; и, как бы эта наука ни исследовалась и ни разъяснялась в более поздние времена, эти самые ранние, краткие и простые разработки ее принципов до сих пор читаются с удовольствием даже теми, кто является мастерами всей литературы этого великого предмета. Но они обладают качеством, к которому более сложные экономисты стремились тщетно, будучи приятным объектом изучения не только для посвященных, но и для обычного популярного читателя, и будучи признанными справедливыми и истинными многими, кто не может или не хочет понимать взгляды более поздних писателей на политическую экономию. Они имеют, таким образом, редко сочетающееся достоинство, что, поскольку они были первыми, кто указал путь к истинным источникам этой области знаний, те, кто пошел дальше, вместо того чтобы заменить их, в общем случае подтвердили их точность.

Политическая экономия — это наука, передовые границы которой являются предметом споров и сомнений, в то время как старые доктрины признаются всеми как твердые и установленные истины. Это может быть скользкая почва, но это не беговая дорожка, и ни один сделанный шаг никогда не должен быть полностью пройден заново. Именно благодаря этой характеристике науки те, кто противостоит доктринам современных экономистов, не думают отрицать доктрины Дэвида Юма; и таким образом, в то время как в этих эссе экономист находит некоторые из наиболее важных доктрин своего специфического предмета, изложенные с ясностью и элегантностью, с которыми он не осмеливается пытаться конкурировать, обычный читатель, который испытывает отвращение к новым доктринам и инновационным теориям, присуждает им уважение, причитающееся старому устоявшемуся мнению.

То, что они должны были быть, со всеми их инновациями в принятых мнениях и их поразительной новизной, столь популярными в их собственный век, также является делом, которое имеет свое особое объяснение. Страх перед инновациями, просто как изменениями, и без ссылки на интересы, на которые они могут повлиять, возник в более поздние времена, дитя французской революции. До этого события некоторые люди были республиканскими или конституционными в своих взглядах и объявляли войну всем изменениям, которые имели тенденцию передать власть в руки монарха. Другие были монархическими и выступали против расширения народных прав. Но если предлагалось изменение, которое не затрагивало эти фундаментальные принципы и мнения, оно приветствовалось с либеральной вежливостью, рассматривалось и принималось или отвергалось по своим собственным достоинствам. Отсюда и Юм, и Смит, писавшие в смелом осуждении всех старых заветных предрассудков в вопросах торговли, вместо того чтобы встретить бурю упреков, как любой, кто опубликовал бы так много оригинальных взглядов в настоящее время, сразу получили справедливое слушание и справедливую оценку.

Таким образом, был период, в течение которого инновации, какими бы смелыми или обширными они ни были, получали благоприятное слушание, и в котором литература как Англии, так и Франции ежедневно придавала гласности новые теории, воплощающие радикальные изменения социальных систем. В этой работе две страны представили свои национальные характеристики. Английские писатели всегда держали в поле зрения вопрос о том, насколько жизненный принцип останется в обществе после того, как больная часть будет удалена; насколько есть основания полагать, что небольшое количество добра, сделанного обществу какой-либо иррациональной системой, которая в то же время причиняла много зла, может быть достигнуто после ее отмены. Французы были неразборчивы в своей войне против старых принятых мнений и не предлагали ничего, чтобы заполнить их место, когда они исчезали; и отсюда в некоторой мере последовали результаты, которые сделали изменения и инновации словами страха по всей значительной части общества.

Об исследованиях, посредством которых Юм собрал материалы для этих эссе, читатель найдет образец в заметках или вышеупомянутых adversaria. Сравнение этих фрагментов сырого материала с готовым результатом развивает эту заметную черту в методе работы Юма, что на пути к короткому утверждению он часто читал и думал очень долго. Простота и единство его сочинений были для него важнее, чем видимость проработки; и там, где другие разбрасывали бы многочисленные утверждения и авторитеты, он довольствуется простым воплощением результатов, осознавая, что исследование подтвердит в уме читателя справедливость того, что он излагает. В некоторых отношениях мы можем наблюдать прогресс ума Юма в связи с этими предметами; ибо в своих аллюзиях на коммерческие вопросы в своих ранних работах он использует обычную фразеологию, такую как «торговый баланс», таким образом, что указывает на приверженность тем обычным заблуждениям дня, которые, когда он пришел исследовать их в своих эссе о «торговле», «деньгах», «процентах», «торговом балансе», «налогах» и «государственном кредите», он широко отверг. Его исследование природы и ценности денег как средства обмена, вероятно, лучшее и самое простое, которое даже до сегодняшнего дня можно найти. Его теория, насколько она идет, едва ли когда-либо подвергалась сомнению; и действительно, в настоящее время можно сказать, что за ее пределами мы мало что знаем с уверенностью, и что ее автор сразу обнаружил пределы, на которых полное и удовлетворительное знание должно было оставаться почти столетие. Он показывает, что деньги сами по себе не являются собственностью или ценностью; что это просто представитель, который, если он дешев или дорог в своем материале, является просто, в той же пропорции, дешевым или дорогим методом достижения цели. Что если бы сообщество могло проводить свои транзакции с небольшим количеством денег так же хорошо, как с большим, оно было бы, далеко не будучи беднее, богаче ровно настолько, насколько стоили избыточные деньги. Он исследует те простые законы, которые, когда нет возмущающего влияния, имеют тенденцию уравнивать распределение драгоценных металлов через дешевизну труда и товаров там, где они редки, номинальное повышение там, где они в изобилии. Он отмечает с большой ясностью и точностью соответствующие эффекты на сообщество состояния увеличения и состояния уменьшения доступной валюты страны. Но он вступает в немногие из тех запутанных денежных вопросов, которые сейчас так часто являются предметом обсуждения. Об исследованиях причин, которые влияют на количество денег в стране, движущих влияниях, из которых возникают избытки, оттоки, застои и все тайны финансов, он показывает нам, что чувствовал неуверенность; и в этих вопросах, как мало количество полного удовлетворительного бесспорного знания, которым мы еще обладаем!

Действительно, одним из великих достоинств эссе Юма о политической экономии является то, что он знает, когда выходит за рамки своих возможностей, и не скрывает своего положения. У многих писателей по этому предмету точка, где заканчивается ясное и удовлетворительное исследование, — это та, где начинается догматизм; но Юм останавливается в этой точке, видит и признает трудность и признает, что не может идти дальше с безопасностью.

Среди этих эссе есть одно, которое, подобно «Океании» Харрингтона, хотя и в меньшем масштабе, является попыткой построить систему государственного устройства. Оно называется «Идея совершенного содружества». Система, так составленная, подвержена практическим возражениям на каждом шагу и совершенно лишена той проницательной применимости к сделкам реального бизнеса, которой отличаются усилия в гипотетическом законодательстве Бентама.

Другое эссе иного характера примечательно огромным объемом знаний и исследований, которые должны были быть потрачены на то, чтобы собрать вместе толпу подходящих иллюстраций, — это эссе «О многолюдности древних народов». Чтобы предоставить выбор из столь многих применимых фактов, непосредственно относящихся к пункту, насколько широким должно было быть исследование, насколько обширным было отвержение такого плода этого исследования, который не отвечал его цели! При чтении этого эссе человек склонен сожалеть, что Юм впоследствии сделал часть современной Европы объектом своих исторических трудов, вместо того чтобы взяться за какой-либо отдел истории классической древности. Полностью расцветший блеск греческого и римского величия имел гораздо больше его симпатии, чем история его собственных соотечественников и их медленный прогресс от варварства к цивилизации. Материалы были почти все ограничены великими духами древности, с которыми он любил вести беседу, вместо того чтобы вовлекать ту кучу документального материала, с которой должен бороться историк Британии; акты парламента, журналы, судебные приказы, юридические документы и т. д. — все вещи, которые его душа ненавидела. В такой области он мог бы избежать обвинения в том, что он не является полным и честным исследователем; и он, во всяком случае, избежал бы упрека, брошенного ему любопытным антикваром, который, в свете недавно обнаруженных документов, мог обвинить его в том, что он пренебрег тем, о существовании чего он не знал и не мог знать.

В письме к Генри Хоуму в 1748 году мы находим, что Юм упоминает эссе о протестантском престолонаследии как одно из тех, которые он собирался включить в издание своих «Эссе моральных и политических», тогда готовившихся к печати. Он говорит о людях, пытавшихся отговорить его от этой публикации, как о чем-то, что может быть вредным для него как для официального лица. Возможно, его убедили принять точку зрения его благоразумных друзей, ибо этого эссе нет среди «Эссе моральных и политических», но оно составляет один из томов Дискурсов, среди которых оно несколько негармонично помещено, так как это единственное, которое имеет отношение к текущей внутренней партийной политике дня.

«Политические рассуждения» познакомили Юма с литературой континента. Труды Кенэ, Ривьера, Мирабо, Рейналя и Тюрго еще не появились, но общественное мнение Франции уже было подготовлено к восприятию новых доктрин смелым призывом Вобана [365:2] и любопытными, оригинальными исследованиями Монтескье. По-видимому, первыми «Рассуждения» перевел Элеазар Мовийон, уроженец Прованса и личный секретарь Фридриха Августа, короля Польши, который опубликовал свой перевод в 1753 году [365:3]. Другой, более известный перевод, выполненный аббатом Лебланом, был опубликован в 1754 году [365:4]. Этот аббат провел некоторое время в Англии и написал сочинение о своих впечатлениях от Британии под названием «Письма об англичанах» (Lettres sur les Anglois). Он также был автором трагедии «Абен Саид», которая, по-видимому, утратила всякую славу, которую когда-либо имела. Однако его переводы трудов Юма пользовались большой популярностью, а перевод «Рассуждений» выдержал несколько изданий; и мы увидим, что они получили одобрение самого Юма. Аббат в письме к автору дает отчет о приеме перевода [366:1], краски которого, как можно предположить, он сгустил, поскольку речь шла о деле, в котором он чувствовал себя pars magna. Он пророчит, что перевод произведет такое же впечатление, как «Дух законов», и находит свое пророчество сбывшимся. Он утверждает, что его не только читают с жадностью, но что он породил множество других работ. Действительно, нет сомнений в том, что, поскольку до этого ни один француз не подходил к предмету политической экономии с философским пером, эта небольшая книга стала главным инструментом — будь то путем согласия или провоцирования споров — в создании множества французских работ по политической экономии, опубликованных в период между ее переводом и публикацией «Богатства народов» Смита в 1776 году [366:2]. Труд старшего Мирабо, в частности «Друг людей» (L'Ami des Hommes), в значительной степени представлял собой полемическое исследование взглядов Юма на народонаселение.

ПРИМЕЧАНИЯ:

[320:1] «Философия человеческого разума» Стюарта и «Предварительная диссертация» к Британской энциклопедии.

[320:2] На следующих страницах эти документы будут цитироваться как «Рукописи Минто» (Minto MSS).

[320:3] Его дед прославился решительной и искусной защитой Уильяма Вейтча, одного из нонконформистских священнослужителей, пострадавших во время преследований в правление Карла II. Эллиот, действуя как представитель преследуемого, воззвал к чувствам английских государственных деятелей по поводу варварства мер их шотландских коллег; и добился успеха в том, что смертный приговор, вынесенный Вейтчу, был заменен изгнанием. С тех пор он, разумеется, стал «отмеченным» человеком, и в 1685 году против него был принят акт о конфискации имущества как против соучастника восстания Аргайла. Впоследствии он добился отмены приговора, и 22 ноября 1688 года был принят в члены Факультета адвокатов. В 1700 году он получил титул баронета, а 25 июля 1705 года был возведен в судейское звание. (Брантон и Хейг, «Отчет о сенаторах Коллегии правосудия»). В любопытных «Мемуарах мистера Уильяма Вейтча» доктора Макри (стр. 99) говорится, что когда злые дни миновали и осужденный нонконформист стал приходским священником Дамфриса, его иногда навещал судья, и между ними происходил следующий разговор: «Ах, Вилли, Вилли, если бы не я, сороки клевали бы твою голову на воротах Нетер-Боу»; на что следовал ответ: «Ах, Гибби, Гибби, если бы не я, ты бы до сих пор писал бумаги за грош со страницы».

Сын этого сэра Гилберта и отец корреспондента Юма был возведен в судейское звание 4 июня 1726 года и стал лордом-судьей-клерком 3 мая 1763 года. Он скончался 16 апреля 1766 года.

[321:1] Он был избран членом парламента от графства Селкирк в 1754 и 1762 годах, а от Роксбургшира — в 1765, 1768 и 1774 годах. Он унаследовал титул баронета после смерти отца в 1766 году. В 1756 году он стал лордом Адмиралтейства, в 1762 году — казначеем палаты, в 1767 году — хранителем печати в Шотландии, а в 1770 году — казначеем флота. Он скончался в 1777 году. «Пэрство» Коллинза. «Парламентский реестр» Битсона.

[322:1] Рукопись Минто.

[322:2] См. в качестве примеров «Сальмагунди» Вашингтона Ирвинга и «Хаджи-Бабу» Мориера.

[324:1] «Рассуждение о Теофрасте», где содержатся некоторые едкие и справедливые замечания о парижских нравах времен Лабрюйера в качестве подходящего введения к показу глупостей афинян.

[324:2] Черновик, Рукописи Минто.

[325:1] «Вечность веры Католической церкви относительно Евхаристии», 3 тома, 4-й формат, 1669–1676 гг. Меньшая работа, опубликованная тем же автором в 1664 году, называлась «Малая вечность». Ее автор, Пьер Николь, один из прославленных отшельников Пор-Рояля, был более эффективен как полемический защитник принципов своей церкви, чем как практический администратор ее власти. Рассказывают забавную историю о его неосторожных привычках и рассеянности. Дама представила на его рассмотрение, как своего духовного наставника, дело чрезвычайной деликатности, с которым ему было трудно справиться. Увидев в этот момент приближающегося отца Фуке, о котором он знал, что тот обладает большим суждением и опытом в таких делах, он воскликнул: «А, вот идет человек, который может разрешить эту трудность», и, побежав навстречу, громко и энергично рассказал все дело. Чувства прекрасной кающейся можно себе представить.

[327:1] Вероятно, «Петиция звонаря», упомянутая выше.

[327:2] Рукописи Минто.

[328:1] В рукописях Королевского общества Эдинбурга.

[331:1] Покойный преподобный доктор Морхед из часовни Святого Павла в Эдинбурге, почитаемый как священник и уважаемый как ученый и философ, опубликовал в 1830 году «Диалоги о естественной и открытой религии» — приятное продолжение работы, которую мы только что рассматривали, в которой собеседники приходят к выводам, более близким к собственным взглядам преподобного автора, чем те, к которым он пришел, дочитав до конца небольшую книгу Юма. Из примечания доктора Морхеда я позволю себе извлечь следующий отрывок: «Мистер Юм осознавал свою силу, вероятно, в то время, когда его соотечественники делали его предметом своих грубых насмешек; и, кажется, у него было предчувствие, что он еще не собрал всю свою славу... Я сильно ошибаюсь, если имя этого глубокого мыслителя еще не получит хвалебных эпитетов от благодарного потомства; и если, когда его ошибки уйдут в прошлое, он не станет рассматриваться как философ, который провел самые проницательные и успешные исследования в сложной науке о человеческой природе. Он хладнокровный анатом, который препарировал ее до каждого волокна и нерва; и ему, возможно, можно отчасти простить, если в ходе этой беспощадной операции он слишком упустил из виду принцип ее моральной и интеллектуальной жизни». Диалоги о естественной религии, по-видимому, прочно завладели умом доктора Морхеда. Он оставил после себя дальнейшее продолжение под названием «Философские диалоги», в котором он прекрасно изобразил Фило из оригинала, пересматривающего свои старые взгляды среди такой безмятежной старости, какой наслаждался в то время сам автор. Эта небольшая работа была опубликована после смерти автора выдающимся выжившим другом, который, вероятно, сделал для распространения христианской философии больше, чем любой другой ныне живущий писатель на английском языке.

[334:1] До этого места письмо напечатано в «Предварительной диссертации» Дугалда Стюарта к Британской энциклопедии, примечание ccc.

[336:1] Рукописи Минто. В этой коллекции есть черновик письма, написанного мистером Эллиотом Юму, с возвращением рукописей, к которым относится переписка. Оно было опубликовано в примечаниях (ccc) к «Предварительной диссертации» Дугалда Стюарта. Это не только критика «Диалогов о естественной религии», но и исследование общей теории впечатлений и идей Юма, достойное прочтения всеми, кто интересуется этими изысканиями. Оно довольно длинное, и искушение напечатать его вместе с письмом Юма было преодолено лишь тем обстоятельством, что его можно найти в широко распространенной работе, а свободное место в этой книге может быть более экономно посвящено некоторым письмам сэра Гилберта Эллиота, которые больше нигде не встречаются.

[337:1] Миссис Дайсарт из Экклса, «весьма ценимая родственница Юма», согласно «Отчету о жизни Хоума» Маккензи, стр. 104.

[338:1] Александр Хоум, генеральный солиситор Шотландии. — Маккензи.

[339:1] Так в тексте.

[340:1] Намек на того мэра, который, впервые познакомившись с полевой охотой, услышав крик, что бежит заяц, воскликнул в припадке великодушной храбрости: «Пусть идет, во имя Божье; я его не боюсь!»

[340:2] «Хоум» Маккензи, стр. 104. Оригинал находится в рукописях Королевского общества Эдинбурга.

[341:1] «Моральные и политические эссе», опубликованные в 1741 году.

[343:1] С копии, переданной племянником Рэмси барону Юму, в рукописях Королевского общества Эдинбурга. Пропуск, указанный выше, имеется в копии.

[344:1] Лондон: 8-й формат, напечатано для А. Миллара. Оно есть в книжном списке «Джентльменского журнала» за декабрь.

[344:2] «Описание природы и обязательств морали с размышлениями о книге мистера Юма, озаглавленной «Исследование принципов морали».

После публикации этой книги Юм написал следующее письмо, адресованное «Автору описания природы и обязательств морали», и оставил его у книготорговца.

«Сэр, — когда я пишу Вам, я не знаю, к кому обращаюсь: я знаю лишь, что это человек, который оказал мне большую честь и любезностями которого я обязан. Если мы незнакомы, я прошу, чтобы мы познакомились, как только Вы сочтете нужным открыться: если мы уже знакомы, я прошу, чтобы мы были друзьями: если друзья, я прошу, чтобы мы были ими еще больше. Наша связь друг с другом как литераторов больше, чем наше различие как приверженцев разных сект или систем. Давайте возродим счастливые времена, когда Аттик и Кассий — эпикурейцы, Цицерон — академик, и Брут — стоик, могли жить в полной дружбе друг с другом и были нечувствительны ко всем этим различиям, кроме тех случаев, когда они давали приятный повод для дискуссий и бесед. Возможно, Вы молодой человек и, будучи полны тех возвышенных идей, которые Вы так хорошо выразили, думаете, что не может быть добродетели в более ограниченной системе. Я не старик; но, будучи хладнокровным, всегда находил, что более простых взглядов достаточно, чтобы заставить меня действовать разумно; νηθε, και μἑμνησο ἀπιστειν; с этой верой я жил и надеюсь умереть.

«Ваши любезности ко мне настолько перевешивают Ваши суровости, что я был бы неблагодарен, если бы обратил внимание на некоторые выражения, которые в пылу сочинительства сорвались с Вашего пера. Я должен лишь немного пожаловаться на Вас за то, что Вы приписали мне чувства, которые я вложил в уста Скептика в «Диалоге». Я, безусловно, пытался опровергнуть скептика со всей силой, которой владею; и мое опровержение должно быть признано искренним, поскольку оно взято из главных принципов моей системы. Но Вы приписываете мне и чувства скептика, и чувства его антагониста, чего я никогда не могу допустить. В любом диалоге только одно лицо может считаться представляющим автора.

«Ваша суровость по одному пункту, а именно по поводу целомудрия, настолько велика, а я настолько не осознаю, что дал к ней какой-либо справедливый повод, что это навело меня на догадку, возможно, необоснованную, относительно Вашей личности.

«Я надеюсь выкроить немного досуга от других моих занятий, чтобы защитить свою философию от Ваших нападок. Если мне доведется выпускать новое издание работы, которую Вы удостоили ответом, я извлеку большую пользу из Ваших замечаний и надеюсь устранить некоторые из Ваших критических замечаний.

«Ваш стиль элегантен и полон приятных образов. В некоторых немногих местах он не вполне соответствует моим представлениям о чистоте и правильности. Полагаю, мой еще дальше отстоит от Ваших идей. В этом отношении мы, безусловно, можем быть полезны друг другу. Что касается наших философских систем, полагаю, мы оба настолько тверды, что нет надежды на какие-либо обращения между нами; и со своей стороны, я не сомневаюсь, что нам обоим будет лучше оставаться такими, какие мы есть.

«Я и т. д.

«Эдинбург, 15 марта 1753 г.

[345:1] В «Отчете о жизни и трудах Юма» Ричи, откуда взято вышеприведенное письмо, и в некоторых справочных работах, которые, по-видимому, зависели от авторитета этой книги, утверждается, что Юм был конкурентом Бальфура на кафедру. Это утверждение, вероятно, возникло из-за некоторого недопонимания относительно его предыдущего участия в конкурсе на кафедру.

[347:1] См. зарождение этого взгляда в его переписке с Хатчесоном, supra, стр. 112. Эссе под названием «О некоторых словесных спорах», опубликованное в поздних изданиях рассматриваемой работы, содержит некоторые любопытные разъяснения этого вопроса.

[351:1] Томсон — «Жизнь Каллена», 72–73 — где вышеприведенное письмо напечатано впервые. Доктор Томсон говорит мне, что свидетельство о том, что Берк был кандидатом, является чисто традиционным, но что этого было достаточно, чтобы удовлетворить его собственный ум. В «Очерках философского образования» профессора Джардина, который впоследствии занимал ту же кафедру, есть такой отрывок (стр. 21): «Берк, чей гений привел его впоследствии к сиянию на более возвышенном поприще, рассматривался некоторыми из выборщиков как подходящая кандидатура для ее замещения. Однако он не выступал фактически как кандидат».

[353:1] Доктор Томсон говорит: «Могло бы дать любопытный предмет для размышлений предположение о том, какое влияние назначение мистера Юма или мистера Берка на кафедру логики в Глазго оказало бы на характер этого университета или на метафизические, моральные и политические исследования века, в котором они жили; и какие последствия, вероятно, проистекли бы из влияния, которое особый гений и таланты любого из этих великих людей, если бы они были проявлены на этом поприще, неизбежно должны были бы оказать на формирование умов тех их учеников, которые впоследствии должны были быть заняты в поисках науки или в ведении и регулировании человеческих дел. Трудно представить, как, будучи наставниками молодежи, они могли бы, без значительной модификации своих мнений, преподавать философию по скептическим или берклианским системам, которые они соответственно приняли; в то время как строгая чистота их моральных характеров и огромное почтение, которое они оба питали к установленным институтам, дают полную уверенность, что, если бы кто-либо из них был назначен на кафедру логики, их академические обязанности выполнялись бы с неизменным вниманием к совершенствованию их учеников и к репутации общества, в которое они были приняты». «Жизнь Каллена», стр. 73.

Смит в письме к доктору Каллену говорит: «Я предпочел бы Дэвида Юма любому другому человеку в качестве коллеги; но я боюсь, что публика не будет разделять мое мнение; и интересы общества обяжут нас считаться с мнением публики. Если, однако, случится событие, которого мы опасаемся, мы сможем увидеть, как публика его воспримет. Из того, что я знаю о взглядах мистера Эллиота, я почти уверен, что мистер Линдси должен был предложить это ему, а не он мистеру Линдси». Там же, стр. 606.

[354:1] Эдинбург, 1752, 8-й формат. Напечатано для Кинкейда и Дональдсона. Оно есть в списке книг «Джентльменского журнала» за февраль.

[354:2] Лорд Брум говорит: «О «Политических рассуждениях» трудно говорить в слишком похвальных тонах. Они сочетают в себе почти все достоинства, которые могут принадлежать такому произведению. Рассуждения ясны и не обременены большим количеством слов или иллюстраций, чем необходимо для раскрытия доктрины. Ученость обширна, точна и глубока не только в отношении философских систем, но и в отношении истории, как современной, так и древней. Предметы выбраны наиболее удачно; язык элегантен, точен и энергичен; и темы подобраны так восхитительно, что в этих прекрасных эссе так же мало сухости, как если бы предмет не был научным; и мы встаем после их прочтения, едва веря, что это философская работа, которую мы читали, все время думая, что это книга любопытных фактов и развлечений. Однако главная заслуга этих «Рассуждений» — их оригинальность и новая система политики и политической экономии, которую они раскрывают. Мистер Юм, вне всякого сомнения, является автором современных доктрин, которые сейчас правят миром науки, которые в значительной степени являются руководством для практических государственных деятелей и которым мешает быть примененными в полной мере к делам наций лишь сталкивающиеся интересы и невежественные предрассудки определенных влиятельных классов». «Жизни литераторов», стр. 204.

[355:1] Возможно, часть удовольствия, с которым эти эссе читаются теми, кто не питает пристрастия к изучению политической экономии, можно объяснить тем, что они были написаны до того, как эта наука обзавелась номенклатурой, и поэтому предстают облаченными в обычный язык литературы.

[356:1] Именно в самых аристократических кругах эти новаторские доктрины были приняты лучше всего; ибо в них было наибольшее количество образования, и его влияние в то время не было парализовано общими предрассудками против инноваций. Они были более популярны среди тори, чем среди вигов. Действительно, архидиакон Такер, один из самых смелых спекулянтов по вопросам экономики торговли, в государственной политике был одним из самых бескомпромиссных тори своего века. Фокс, с другой стороны, говорил о «Богатстве народов», что «во всех этих предметах было что-то, что выходило за пределы его понимания, что-то настолько широкое, что он никогда не мог охватить их сам или найти кого-то, кто мог бы». Но в договоре с Францией и в других мерах, касающихся торговли, Питт был на верном пути к воплощению их в законодательную практику, когда, будучи остановленным Французской революцией, он с тех пор питал горькую вражду к инновациям; вражду, наследниками которой в области политической экономии стала его партия, сохраняя преемственность почти до наших дней, когда, по крайней мере, их лидером старые предрассудки уже в значительной степени были отвергнуты и, вероятно, скоро будут отвергнуты полностью.

[357:1] Стр. 126.

[358:1] Не предполагается утверждать, что политическая экономия Юма безупречна, а лишь то, что в большинстве случаев он зафиксировал определенные истины, которые более поздние исследования не поколебали. Следующий отрывок, наряду со многим, что принимается как истинная доктрина, содержит некоторые наблюдения, такие как те, что касаются налога на немецкое полотно и на бренди, которые современные экономисты назвали бы еретическими. Вопрос о золотой или бумажной валюте был тем, который Юм не брался решать. Он с достаточной беспристрастностью описал преимущества и недостатки обоих средств обмена.

«Из этих принципов мы можем узнать, какое суждение мы должны составить о тех бесчисленных барьерах, препятствиях и пошлинах, которые все нации Европы, и никто более Англии, наложили на торговлю из чрезмерного желания накопить деньги, которые никогда не будут скапливаться выше своего уровня, пока они циркулируют; или из необоснованного опасения потерять свою звонкую монету, которая никогда не опустится ниже него. Если бы что-то и могло рассеять наши богатства, так это такие неразумные ухищрения. Но этот общий дурной эффект, однако, проистекает из них, что они лишают соседние нации того свободного общения и обмена, который Автор мира предназначил, дав им почвы, климат и таланты, столь отличные друг от друга.

«Наша современная политика охватывает единственный метод изгнания денег — использование бумажного кредита; они отвергают единственный метод их накопления — практику накопительства; и они принимают сотни ухищрений, которые служат лишь для того, чтобы сдерживать промышленность и грабить нас самих и наших соседей общих благ искусства и природы.

«Все налоги, однако, на иностранные товары не следует рассматривать как вредные или бесполезные, а только те, которые основаны на вышеупомянутой ревности. Налог на немецкое полотно поощряет отечественное производство и тем самым умножает наших людей и промышленность. Налог на бренди увеличивает продажу рома и поддерживает наши южные колонии. И поскольку необходимо, чтобы пошлины взимались для поддержки правительства, может показаться более удобным налагать их на иностранные товары, которые легко могут быть перехвачены в порту и обложены пошлиной. Мы должны, однако, всегда помнить максиму доктора Свифта, что в арифметике таможни дважды два не четыре, а часто составляют только один. Едва ли можно сомневаться, что если бы пошлины на вино были снижены до трети, они принесли бы правительству гораздо больше, чем сейчас: наши люди могли бы тем самым позволить себе пить обычно лучший и более здоровый напиток; и никакого ущерба для торгового баланса, к которому мы так ревнивы, не последовало бы. Производство эля помимо сельского хозяйства незначительно и дает работу немногим рукам. Транспортировка вина и зерна была бы не намного хуже».

Следующее описание банковской практики, все еще активно действующей в Шотландии, дает образец способности Юма вникать в практические детали.

«Было изобретение, к которому пришли несколько лет назад банки Эдинбурга, и которое, будучи одной из самых остроумных идей, реализованных в торговле, также считалось выгодным для Шотландии. Оно называется там Банковский кредит и имеет такую природу: человек идет в банк и находит поручителя на сумму, предположим, в тысячу фунтов. Эти деньги, или любую их часть, он имеет свободу снимать, когда ему угодно, и платит только обычный процент за них, пока они находятся у него в руках. Он может, когда ему угодно, вернуть любую сумму, даже такую малую, как двадцать фунтов, и проценты вычитаются со дня возврата. Преимущества, проистекающие из этого ухищрения, многообразны. Поскольку человек может найти поручителя почти на сумму своего состояния, а его банковский кредит эквивалентен наличным деньгам, купец тем самым в некотором роде чеканит свои дома, свою домашнюю мебель, товары на своем складе, иностранные долги, причитающиеся ему, свои корабли в море; и может при случае использовать их во всех платежах, как если бы они были текущими деньгами страны. Если человек занимает тысячу фунтов у частного лица, помимо того, что они не всегда находятся в наличии, когда требуются, он платит проценты за них, использует он их или нет: его банковский кредит не стоит ему ничего, кроме как в самый момент, когда он ему полезен: и это обстоятельство равносильно преимуществу, как если бы он занял деньги под гораздо более низкий процент. Купцы также благодаря этому изобретению приобретают большую легкость в поддержке кредита друг друга, что является значительной гарантией против банкротств. Человек, когда его собственный банковский кредит исчерпан, идет к любому из своих соседей, который не находится в таком же положении, и получает деньги, которые он возвращает по своему усмотрению».

[361:1] Действительно, во всех отношениях политическая экономия Юма скорее анализирует эффект существующих институтов и учреждений, чем предлагает какие-либо взгляды на осуществимость какого-либо значительного улучшения человечества путем позитивных правил, основанных на принципах политической экономии. Адам Смит придерживался того же метода. Миссия этой школы заключалась, по сути, скорее в том, чтобы разрушать, чем строить — находить и искоренять вред, причиненный эмпирическим законодательством; а не пытаться предпринимать новые устройства. Пока оставалось так много вредного материала, от которого нужно было избавиться, поле не было свободно для каких-либо попыток испытать эффект планов социальной организации. Возможно, только сейчас, когда доктрины политических экономистов, выстояв против пренебрежения и враждебности, были почти воплощены в практику путем последовательной отмены правил, наиболее нежелательных в их глазах, появилось место для предложения планов внутренней социальной организации, основанных на исследованиях, как обширных, так и детальных. В нынешнем положении мер по физическому и моральному очищению и социальной организации этой густонаселенной империи — в подходе к корректировке закона о бедных, реформе уголовного кодекса, тюремной дисциплине и санитарных предложениях; и еще более в том, что это не просто мечты утопических теоретиков, а они получают одобрение и поддержку практических государственных деятелей, мы, по-видимому, стали свидетелями зари новой эры в политической экономии.

Юм кажется настолько далеким от того, чтобы самому задумываться о применении философского мастерства к организации больших масс человеческих существ, что мы часто находим в его трудах и письмах замечания о росте городов, иногда говорящие об определенных пределах, которые они не могут перейти, в другое время отмечающие в тоне уныния быстрый прогресс Лондона, как если бы он превышал те границы, в которых человечество может удерживаться под властью закона и порядка. В эссе о «Многолюдности древних наций» он говорит: «Лондон, объединяя обширную торговлю и среднюю империю, возможно, достиг величия, которое ни один город, возможно, не сможет превзойти»; и он фиксирует это число на 700 000 жителей, говоря далее: «из опыта прошлых и нынешних веков можно предположить, что существует своего рода невозможность того, чтобы какой-либо город когда-либо поднялся намного выше этой пропорции». Лондон тогда должен был быть значительно меньше населения, которое он таким образом приписывает ему, и он, вероятно, не достиг этого числа жителей двадцать четыре года спустя, когда мы находим его, подавленного болезнью, от которой он умер, говорящим в письме к Смиту: «если бы Лондон уменьшился в размерах так же, как я, это было бы к лучшему. Это не что иное, как остов дурных и нечистых гуморов».

При жизни Юма метрополия часто подвергалась насилию и запугиванию — в некоторых случаях почти опустошалась — толпами городских дикарей; существ гораздо более грозных и жестоких, чем дикари пустыни. В то время, когда он опубликовал свои «Политические рассуждения», в нем содержались банды грабителей, которые занимались своим ремеслом так же открыто, как бандиты Абруццо, совершая грабежи и убийства посреди города, средь бела дня. Те, кто видел, как город увеличивается в размерах, сохраняя при этом эти злые характеристики, естественно смотрели на него как на рак, близкий к самой жизненно важной части империи, и, соответственно, оплакивали его растущее процветание и объем. Но его размер не был причиной зла. Сейчас он в три раза густонаселеннее, чем когда писал Юм, однако, при большой бедности, большом пороке и большом невежестве, это не та больная и опасная масса, какой он был тогда. Сравнительная трезвая тишина улиц, хорошо организованная полиция, возможности для обнаружения лиц, которые разыскиваются, без того, чтобы они подвергались в своих передвижениях какому-либо контролю, несовместимому с британской свободой, — все это, при применении в столь крупном масштабе, является признаком того, что человеческий гений обладает большими способностями к организации; и они могут быть, насколько можно судить, лишь начальными движениями, которые будущие поколения доведут до гораздо более удивительных результатов.

[364:1] Доктор Роберт Уоллес, выдающийся священнослужитель Церкви Шотландии, подготовил для Философского общества, членом которого он был, эссе, которое он расширил и опубликовал в 1752 году под названием «Диссертации о численности человечества в древние и современные времена»; добавив дополнение, в котором он исследовал рассуждение Юма о «Многолюдности древних наций». Мальтус признавал, что доктор Уоллес был первым, кто четко указал на правило, что для нахождения пределов многолюдности любого данного сообщества мы должны смотреть на количество пищи в его распоряжении. Но он не был успешен в полемическом применении своего принципа. Метод исследования Юма — это двойное сравнение. Сравнивая утверждения о численности у древних авторов с численностью в существующих сообществах, исследуется относительная организация снабжения продовольствием в обоих случаях, и автор находит основания полагать, что утверждения о численности сильно преувеличены древними авторами, поскольку состояние торговли и транзита, а также объем запасов или капитала, доступного для концентрации и распределения продовольствия, не таковы, чтобы позволить поддерживать такие множества. Доктор Уоллес, утверждая, что там, где больше всего пищи, будет наибольшее количество жителей, настаивает, что, поскольку гораздо большая доля людей была занята в сельском хозяйстве среди древних, чем среди современных, должно было быть больше пищи и, следовательно, больше человеческих существ. Почти излишне, после того как так много было написано по этому вопросу, подробно объяснять ошибочность этого рассуждения. Самые богатые и густонаселенные государства — это те, в которых наименьшая доля людей занята в сельском хозяйстве. Уменьшение сравнительного числа людей, занятых добыванием предметов первой необходимости, является признаком роста богатства и изобилия всего сущего и обязательно сопровождается либо пропорционально улучшенным сельским хозяйством, либо покупкой продовольствия у более бедных сообществ.