«Письма невиновного: Письма капитана Дрейфуса жене»

КАПИТАН АЛЬФРЕД ДРЕЙФУС

Письма невиновного

ПИСЬМА КАПИТАНА ДРЕЙФУСА СВОЕЙ ЖЕНЕ

ПЕРЕВЕЛ Л. Г. МОРО С ПОРТРЕТАМИ НЬЮ-ЙОРК И ЛОНДОН ИЗДАТЕЛЬСТВО HARPER & BROTHERS 1899

Авторское право, 1899 г., Harper & Brothers. Все права защищены.

CONTENTS

PAGE Introduction, by Walter Littlefieldvii Letters of Captain Alfred Dreyfus: I.From the Prison du Cherche-Midi1 II.From the Prison of La Santé30 III.From Saint-Martin de Ré56 IV.From Îles du Salut79 Appendix: I.Later Letters from Captain Alfred Dreyfus to his Family227 II.A Letter to his Counsel232

ИЛЛЮСТРАЦИИ

CAPTAIN ALFRED DREYFUSFrontispiece CAPTAIN ALFRED DREYFUS

From a photograph taken on the occasion of his degradation Facing p. 48 MADAME ALFRED DREYFUS AND HER CHILDREN ” 176

ДРЕЙФУС — ЧЕЛОВЕК УОЛТЕР ЛИТТЛФИЛД Автор книги «Правда о Дрейфусе»

В делах о государственной измене, как и в случаях нарушения уголовного кодекса, личный характер обвиняемого всегда имел большой вес для французских судей. Пытаясь доказать, что капитан Альфред Дрейфус вел предательские переговоры с иностранной державой, г-н д’Ормешвиль в своем обвинительном акте сделал особый упор на сведениях, собранных муниципальной полицией, которые указывали на то, что заключенный был закоренелым преступником. Предположение о том, что, будучи эльзасцем, он мог поступить на службу во французскую армию и оставаться там из патриотического и бескорыстного желания служить Германии, рассматривалось как второстепенное. Офицер, исполнявший обязанности следователя, стремился показать, что Дрейфус был преступно развращен, а значит, вполне способен на предательство. Зимой 1894–1895 годов полуофициальная парижская пресса не только муссировала те поступки, которые казались тесно связанными с предполагаемой изменой, но и копалась в его личной жизни. С дьявольской откровенностью и в паутине сомнительных подробностей они клеймили его как распутника и предателя. Обвинительный акт обвиняет его в том, что он был игроком и распутником, не заботился о благополучии своей семьи и был неверен жене.

В течение многих недель эта гнуснейшая кампания велась на страницах L’Echo de Paris, Le Petit Journal, Le Gaulois, La Libre Parole и L’Intransigeant. Эти клеветнические истории были настолько разнообразны по характеру и изобретательны по замыслу, что друзья осужденного оказались не в силах обеспечить адекватную защиту. Адвокат Дрейфуса, мэтр Деманж, слышал эти россказни, но ничего не мог поделать. Вердикт военного трибунала закрыл путь к правовой защите. Преданная жена Дрейфуса поначалу пыталась отвечать на них в Le Figaro. Парижане смеялись над ее наивностью. Они говорили, что она не единственная обманутая жена в мире. В конце концов, устав от неравной борьбы — одна женщина против орды антисемитских клеветников, — она опубликовала сборник писем, написанных ее мужем ей самой. Ее желание состояло лишь в том, чтобы показать его таким, каким он был, реабилитировать заключенного как мужа и отца в глазах французов. Но «Письма невиновного» сделали больше. По крайней мере, для женщин Франции они доказали невиновность этого человека. Никто не может читать эти письма, не будучи пораженным абсолютной искренностью автора; его любовью к жене, семье и своей стране; его преданностью долгу и традициям армии, руководители которой так безжалостно принесли его в жертву; полной безнадежностью его положения. Когда 6 января 1895 года в газетах была опубликована история его драматического разжалования, французский народ сделал вид, что видит в его гордом, бесстрашном поведении, когда с его мундира срывали знаки различия, а шпагу ломали перед ним, преступное стоицизм, который был бы невозможен для невиновного человека. Многие английские и американские читатели увидели в этом лишь последний отчаянный призыв совершенно невиновного человека. Чувство, которое тогда возникло за пределами Франции, будет подчеркнуто «Письмами невиновного». Хотя им не суждено иметь судебного и логического веса показаний перед Кассационным судом, они обладают сочувственным и убедительным значением, которое глубоко человечно. Доказательства, представленные суду, подтверждают, что Дрейфус не писал бордеро. Письма убеждают в том, что он был неспособен на предательство.

Читатель, который ожидает найти в представленных письмах аргументы, доказывающие невиновность автора, будет разочарован. Даже если заключенный действительно пытался защищаться, это не пропускала цензура. Здесь можно найти лишь настойчивое заявление о невиновности — заявление, которое повторяется с пугающей и трагической монотонностью, пока не начинает звучать в ушах, как плач невиновной души в «Аду» Данте.

Как уже было сказано, условия, в которых писались эти письма, не позволяли автору вдаваться в подробности обстоятельств его ужасной судьбы. Поэтому для более полного понимания эмоций, которые двигали автором в определенные периоды, необходимо постоянно иметь в виду следующие данные: Дрейфус был арестован 15 октября 1894 года; его суд военным трибуналом начался 19 декабря того же года и закончился 23 декабря. Осужденный был публично разжалован 5 января 1895 года, а 9 февраля следующего года Палата приняла закон, определяющий местом его заключения Французскую Гвиану в Южной Америке; в марте он был отправлен туда.

Заключенный регулярно писал жене до весны 1898 года, когда стал жертвой условий своего одиночного заключения. В сентябре 1898 года он в последний раз попрощался с женой и детьми и заявил, что больше писать не будет. Он был охвачен непреодолимой печалью. Он жаловался своему врачу, доктору Веньону из Кайенны, на умственное истощение и бессонницу. Его преследовала «навязчивая идея» оправдаться от обвинения в государственной измене. И все же он мог только отрицать и отрицать.

Он ничего не знал о том, что происходит в Париже и в мире в целом.

15 ноября 1898 года г-н Дариус, генеральный прокурор Кайенны, вошел в камеру, которую занимал заключенный на Чертовом острове, и сказал ему: «Дрейфус, Кассационный суд решил пересмотреть ваше дело. Что вы можете сказать?» Дрейфус выглядел ошеломленным. День, о котором он так горячо молился, наконец настал. И все же, по словам его инквизитора, вот что он ответил: «Я ничего не скажу, пока не предстану перед своими обвинителями в Париже». Никаких дальнейших фактов ему не было раскрыто, но по указанию властей в Париже его периодически допрашивали. Тем временем он оставался добычей странных догадок относительно своей окончательной судьбы. 3 июля 1899 года ему сообщили, что его немедленно отправят во Францию, чтобы предстать перед новым военным трибуналом в Ренне. Он был узником Чертова острова более пятидесяти месяцев.

Альфред Дрейфус, капитан 14-го артиллерийского полка, был назначен в Генеральный штаб французской армии в 1893 году. Он стал первым евреем, удостоенным такой чести. Его послужной список в коллеже Шапталь, в Сент-Барб, в Политехнической школе, в Артиллерийском училище, в Военной академии, не говоря уже о службе в 31-м артиллерийском полку, 4-й конной батарее и 21-м артиллерийском полку, показывает, что он заслуживал этого отличия. Слова похвалы, которые его начальники писали о нем тогда, странно контрастируют с их поздними размышлениями.

В течение многих лет семья Дрейфус была связана с крупными промышленными интересами в Мюлузе, в Эльзасе. Альфред был одним из четырех братьев. Когда Германия завладела провинцией в результате франко-прусской войны, трое младших братьев заявили о своей верности Франции и были вынуждены покинуть германскую территорию; старший, который уже вышел из призывного возраста, остался, чтобы присматривать за делом, приносившим братьям доход. Было естественно, что они хотели оставаться французами. Разве Франция не эмансипировала евреев за сорок лет до того, как они получили привилегии язычников по английскому закону? С тех пор как на их семью пал позор, их стойкий и подчеркнутый патриотизм выглядит несколько примечательным.

Не следует полагать, с одной стороны, что Дрейфус долгое время находился под подозрением до своего мелодраматического ареста в кабинете дю Пати де Клама, или, с другой стороны, что этот несчастный человек стал жертвой антисемитского заговора, созданного с целью его погубить. Он стал жертвой ошибки, прежде чем стал мучеником преступления. Факты таковы:

В августе 1894 года комендант граф Вальсен-Эстерхази, который вел предательские переговоры с германским посольством в Париже, отправил подполковнику фон Шварцкоппену несколько информационных записок вместе с меморандумом. Этот меморандум, или бордеро, попал в руки французского шпиона. Его доставили в Секретный разведывательный отдел. Его важность как документа, раскрывающего присутствие предателя, имевшего доступ к секретам Военного министерства, была сразу же осознана. Генерал Мерсье, тогдашний военный министр, поручил расследование коменданту дю Пати де Кламу. Из-за сходства почерка в бордеро с почерком Дрейфуса этот офицер был заподозрен в его авторстве. Он был арестован и доставлен в военную тюрьму Шерш-Миди. Тем временем дю Пати де Клам исчерпал все ресурсы, чтобы найти подтверждающие доказательства. В этом он потерпел полный провал. Тем не менее обвинительный акт был составлен.

Комендант Форзинетти был начальником тюрьмы Шерш-Миди. Его первое впечатление о заключенном, как он показал перед Кассационным судом, было следующим:

«Я пошел к капитану Дрейфусу. Он был ужасно взволнован. Передо мной был человек, лишившийся рассудка, с налитыми кровью глазами. Он перевернул все в своей камере. Мне удалось, после некоторых усилий, успокоить его. У меня было предчувствие, что этот офицер невиновен. Он умолял меня разрешить ему письменные принадлежности, чтобы он мог попросить военного министра выслушать его или одного из генералов министерства. Он описал мне подробности своего ареста, которые не были ни достойными, ни подобающими солдату».

24 октября Мерсье спросил Форзинетти, что он думает о виновности заключенного. Ответ был таков: «Они явно идут по ложному следу. Этот офицер не виновен».

Почти каждый день дю Пати де Клам навещал Дрейфуса и пытался всеми способами вырвать у него признание.

Такова была позиция военного министра Мерсье: в течение многих месяцев радикальная пресса вела против него кампанию. Один удачный поступок мог бы оправдать его — осуждение предателя. Невозможно, чтобы он долго верил в виновность заключенного. И все же, публично обвинив его в первом порыве кажущегося успеха, он не смел отступить. Уже его враги из радикальной и клерикальной прессы обвиняли его в том, что он продался евреям. «Завтра, — писал Дрюмон в La Libre Parole, — без сомнения, они будут аплодировать военному министру, когда он придет и похвастается мерами, которые он принял, чтобы спасти Дрейфуса».

Таким образом, репутация Мерсье и, весьма вероятно, существование кабинета министров оказались поставлены на карту осуждения Дрейфуса. Дрейфус был осужден. Место не позволяет мне изложить точные обстоятельства, при которых была совершена эта величайшая судебная ошибка. Достаточно сказать, что во время тайного совещания военного трибунала были представлены сфабрикованные доказательства, о которых не знали ни заключенный, ни его адвокат. Уголовный кодекс, как и статья 101 Кодекса военной юстиции, были грубо нарушены. Именно для того, чтобы скрыть это беззаконие и закрепить его результат, постепенно возник заговор в Генеральном штабе.

Жертва была публично разжалована во дворе Военной школы в Париже. Утро было ясным и холодным. Солнечный свет мерцал на ярком убранстве Республиканской гвардии. «С ударом девяти часов на часах Военной школы, — писал репортер L’Autorité, — генерал Дарра вынимает шпагу и командует: “На плечо!” Приказ повторяется перед каждой ротой. Войска выполняют приказ. Наступает тишина.

Сердца перестают биться; все глаза устремлены на правый угол площади, где Дрейфус заключен в низком здании на террасе.

Через мгновение видна небольшая группа; это Альфред Дрейфус в окружении четырех артиллеристов, в сопровождении лейтенанта Республиканской гвардии и командира конвоя...

Дрейфус идет спокойным, твердым шагом.

Репортер продолжает описывать марш через площадь к месту перед войсками, где должно произойти разжалование. Дрейфус молча слушает, пока писарь читает приговор. Затем генерал Дарра говорит: «Дрейфус, вы недостойны носить оружие. Именем французского народа мы разжалуем вас».

«Затем, — продолжает L’Autorité, — видно, как Дрейфус поднимает обе руки и, с высоко поднятой головой, кричит сильным голосом, в котором не слышно дрожи:

«Я невиновен, я клянусь, что я невиновен. Да здравствует Франция!»

И огромная толпа снаружи отвечает криком: «Смерть ему!»

Затем адъютант приступает к своей работе. Сначала срезая с мундира осужденного галуны, обшлага, пуговицы, все знаки различия, заканчивая тем, что ломает шпагу. Во время церемонии Дрейфус несколько раз повышает голос:

«Головами моих жены и детей я клянусь, что я невиновен. Я клянусь в этом. Да здравствует Франция!»

Репортер L’Autorité кажется глубоко тронутым, ибо он добавляет:

«Все кончено, но эти секунды были как века. Мы никогда раньше не чувствовали таких острых мук. И снова, ясно и без тени эмоций, слышится голос осужденного, громко кричащий:

«Вы разжалуете невиновного человека!»

Затем заключенного заставляют пройти перед строем солдат. Когда он приближается к ограждению, гражданская толпа получает возможность лучше его рассмотреть и кричит: «Смерть ему!»

Когда он подходит к группе репортеров, он останавливается и говорит: «Скажите народу Франции, что я невиновен».

Однако они насмехаются над ним, крича: «Трус! Предатель! Иуда! Грязный еврей!»

Он проходит дальше и подходит к группе офицеров Генерального штаба, своих бывших коллег. Здесь он снова останавливается и говорит: «Господа, вы знаете, что я невиновен».

Но они кричат на него, как и репортеры. Он внимательно оглядывает их через свое пенсне и спокойно говорит: «Вы кучка трусов». В его голосе звучит полное презрение. Наконец, этот ужасный марш окончен. Дрейфус садится в фургон и его везут в тюрьму Санте.

Почти четыре года мир был для него пуст. Об усилиях, предпринятых для его реабилитации, он ничего не знал. Он не знал, что настоящий предатель был обнаружен. Он ничего не знал о бескорыстном мученичестве героического Пикара во имя правды и справедливости. Он ничего не знал о мелодраматическом появлении Золя на сцене. Он ничего не знал о преступлениях, совершенных во имя «чести армии». Стоит ли удивляться, что он был потрясен, когда ему рассказали об этом в Ренне?

История унижений, которые он перенес, и пыток, которым он подвергся на Чертовом острове, была поведана миру его адвокатами, мэтрами Лабори и Деманжем. Это похоже на главу из темных веков. Однажды, когда поступило сообщение о том, что будет предпринята попытка его спасти, этот человек, изнуренный лихорадкой и почти лишившийся рассудка, по приказу г-на Лебона, министра колоний, был прикован к своей койке, в то время как лампа, горевшая над его головой, привлекала полчища тропических насекомых. Ему говорили, что его жена хочет забыть его и желает выйти замуж снова. В его отчаянии тюремщики думали, что он может сказать что-то, что его изобличит. Они ошибались. Он не сделал никакого признания. Его и не было. Он мог только кричать им в уши: «Я невиновен! Я невиновен!» Когда ранней осенью 1898 года решили, что он умирает, из Парижа в Кайенну была отправлена телеграмма: «Забальзамируйте его, если он умрет, и пришлите нам его труп».

Но он выжил. И, возможно, он еще доживет до того, чтобы увидеть в своем ужасающем опыте причину социальной революции во Франции — революции, которая сделает права личности выше традиций армии, тайных желаний клерикалов, фантастических интриганов из Сен-Жерменского предместья.

ПИСЬМА ПИСЬМА НЕВИНОВНОГО ЧЕЛОВЕКА

ТЮРЬМА ШЕРШ-МИДИ

Tuesday, 5 December, 1894.

Моя дорогая Люси:

Наконец-то я могу написать тебе пару слов; мне только что сказали, что мой суд назначен на 19-е число этого месяца. Мне отказывают в праве видеться с тобой.

Я не буду рассказывать тебе обо всем, что я выстрадал; в мире нет слов, достаточно сильных, чтобы выразить это. Помнишь, как я говорил тебе, как мы были счастливы? Все в жизни улыбалось нам. А потом внезапно страшный удар грома; мой мозг до сих пор кружится от потрясения. Быть обвиненным в самом чудовищном преступлении, которое может совершить солдат! Даже сегодня мне кажется, что я должен быть жертвой ужасного кошмара.

Но я надеюсь на Бога и на справедливость. В конце концов, правда должна выйти наружу. Моя совесть спокойна и безмятежна. Она ни в чем меня не упрекает. Я исполнял свой долг, никогда не отступал от него. Я был раздавлен, погребен в своей темной тюрьме; один со своим кружащимся мозгом. Были моменты, когда я был почти безумен, свиреп, вне себя, но даже в те моменты моя совесть была на страже — «Держи голову выше!» — говорила она мне. — «Смотри миру в лицо! Сильный своей совестью, иди прямо вперед! Встань! Испытание горькое, но его нужно пройти!»

Я не могу больше писать, так как хочу, чтобы это письмо ушло сегодня вечером.

Я обнимаю тебя тысячу раз, как я люблю тебя, как я обожаю тебя, моя дорогая Люси.

Тысячу поцелуев детям. Я не смею сказать тебе больше; слезы наворачиваются на глаза, когда я думаю о них. Напиши мне скорее.

Альфред.

Передай мою любовь всей семье. Скажи им, что я сегодня такой же, каким был вчера, имея лишь одну заботу — исполнить свой долг.

Правительственный комиссар сообщил мне, что мэтр Деманж будет защищать меня. Думаю, что увижусь с ним завтра. Пиши мне в тюрьму. Твои письма, как и мои, пройдут через руки правительственного комиссара.

Thursday morning, 7 December, 1894.

Я жду с нетерпением письма от тебя. Ты моя надежда; ты мое утешение; если бы не ты, жизнь была бы бременем. При одной мысли, что они могут обвинить меня в преступлении столь ужасном, столь чудовищном, все мое существо дрожит; мое тело восстает против этого. Всю жизнь работать ради одного, чтобы отомстить за свою страну, бороться за нее против гнусного насильника, который вырвал у нас наш дорогой Эльзас, и потом быть обвиненным в измене этой стране — нет, любимая, мой разум отказывается это понять! Помнишь, как я рассказывал тебе, как десять лет назад, в сентябре, в Мюлузе, я слышал немецкий оркестр под нашими окнами, празднующий годовщину Седана? Мое горе было так велико, что я плакал; я грыз простыни своей постели от ярости и поклялся посвятить все свои силы, весь свой интеллект служению своей стране против тех, кто так оскорблял горе Эльзаса.

Нет, нет. Я не буду говорить об этом, иначе я сойду с ума, а я должен сохранить весь свой разум. Более того, моя жизнь отныне имеет лишь одну цель: найти негодяя, который предал свою страну; найти предателя, для которого никакое наказание не было бы слишком суровым. О, дорогая Франция, ты, которую я люблю всей душой, всем сердцем! ты, которой я посвятил все свои силы, весь свой интеллект, как ты могла обвинить меня в преступлении столь ужасном! Я не буду писать на эту тему, дорогая; спазмы сдавливают мне горло. Ни один человек никогда не переносил мученичества, которое я терплю. Никакие физические страдания нельзя сравнить с душевной агонией, которую я чувствую, когда мои мысли обращаются к этому обвинению. Если бы мне не нужно было защищать свою честь, уверяю тебя, я предпочел бы смерть; по крайней мере, смерть была бы забвением. Напиши мне скорее. Моя любовь всем.

Декабрь, 1894.

Моя добрая дорогая:

Спасибо за твое длинное письмо от вчерашнего дня. Я никогда не сомневался в твоей обожаемой преданности, в твоем великом сердце. Больше всего я думаю о тебе в эти темные дни; я думаю о твоей печали, о горе, которое ты должна чувствовать; и в этой мысли заключается моя единственная слабость.

Что касается меня, не бойся ничего. Если я глубоко страдал, я никогда не колебался и не склонял головы. Моменты моей глубочайшей тоски были теми, когда я думал о тебе, моя добрая дорогая, обо всей нашей семье. Я осознавал твою печаль, когда ты была без вестей обо мне. У меня было время подумать обо всех вас, в долгие дни, в бессонные ночи, наедине со своими мыслями. В те часы мне нечего было читать; не было возможности писать! Я метался, как лев в клетке, пытаясь разгадать загадку, которая ускользала от меня. Но все в этом мире покоряется упорством и энергией. Я клянусь тебе, что обнаружу негодяя, совершившего этот акт гнусности. Сохраняй мужество, моя добрая дорогая, и смотри миру в лицо. Ты имеешь на это право.

Поблагодари всех за восхитительную преданность, проявленную в моем деле. Обними наших дорогих детей и всю семью за меня.

Тысячу поцелуев тебе самой от твоего преданного

Альфреда.

Декабрь, 1894.

Моя добрая дорогая:

Твое письмо, которого я с нетерпением ждал, принесло мне большое утешение и в то же время заставило меня плакать, ибо оно вызвало во мне яркие воспоминания о тебе, моя дорогая.

Я не совершенен; какой человек может похвастаться совершенством? Но я могу правдиво заверить тебя, что я всегда шел прямо по пути, отмеченному долгом и честью.

Не было никакого компромисса между мной и моей совестью. Если я глубоко страдал, если я перенес самую ужасную агонию, какую только можно представить, я всегда был поддержан в этой ужасной борьбе своей совестью, которая стоит на страже, жесткая, прямая, непреклонная. Моя природная сдержанность, возможно, высокомерная сдержанность, свобода моих речей и суждений сегодня работают против меня. Я не гибкий, не приспособленец и не льстец. Мы никогда не посещали людей, которые могли бы быть полезны нам сейчас; мы замыкались в своем собственном доме, мы были довольны тем, что счастливы сами по себе.

И сегодня я обвинен в самом чудовищном преступлении, которое может совершить солдат!

О, если бы я мог только схватить негодяя, который не только предал свою страну, но который, кроме того, пытался заставить меня нести бремя своего позора, я не знаю, какие страдания я мог бы придумать, чтобы заставить его искупить агонию, которую он заставил меня пережить! Но мы не должны отчаиваться — они должны наконец найти виновного. Без этой надежды нам пришлось бы верить, что в мире нет справедливости.

Направь все свои усилия на то, чтобы раскрыть правду; и примени к ним весь свой интеллект, если нужно, все мое состояние.

Деньги — ничто. Наша Честь — Все! Скажи Матье [Дрейфусу], что я рассчитываю на него в этой работе. Это не выше его сил. Он должен найти негодяя, который обесчестил нас, даже если ему придется перевернуть Небо и Землю. Я обнимаю тебя тысячу раз, как я люблю тебя.

Твой преданный

Альфред.

Тысячу поцелуев детям.

Вся моя любовь всем членам наших семей; поблагодари их за их преданность делу невиновного человека.

Monday, 11 December.

Моя добрая дорогая:

Я получил твое письмо от вчерашнего дня; также письма от твоей сестры и от Анри. Будем надеяться, что скоро справедливость будет восстановлена по отношению ко мне и что я снова буду со всеми вами. С тобой и с нашими дорогими детьми я обрету спокойствие, в котором сейчас так нуждаюсь.

Мое сердце глубоко ранено; ты знаешь, что это должно быть так. Посвятить все свои силы, весь свой интеллект служению своей стране, а затем быть обвиненным в самом чудовищном преступлении, которое может совершить солдат — это страшно!

При одной мысли об этом все мое существо восстает; я дрожу от негодования. Я спрашиваю себя, каким чудом я удержался от того, чтобы не сойти с ума. Как мой мозг выдержал такое потрясение!

Я умоляю тебя, моя дорогая, не ходи на мой суд. Не принесет никакой пользы, если ты будешь налагать на себя новые страдания; те, которые ты уже перенесла с величием души и героизмом, которыми я горжусь, более чем достаточны. Береги свои силы для наших детей. Нам понадобится вся наша объединенная сила, чтобы заботиться друг о друге, чтобы помочь друг другу забыть это ужасное испытание — самое ужасное, которое может вынести человеческая сила. Поцелуй всех наших добрых, дорогих людей за меня до того времени, когда я смогу обнять их сам. Вспомни обо мне с любовью всем.

Я обнимаю тебя, как я люблю тебя.

Твой преданный

Альфред.

Tuesday, 12 December, 1894.

Моя дорогая Люси:

Будешь ли ты моим переводчиком для всех членов наших двух семей, для всех, кто думал обо мне в это время? Расскажешь ли ты им, как я был тронут их добрыми письмами и сочувствием, которое они проявили ко мне?

Я не могу ответить им; ибо что я мог бы им сказать? О своих страданиях? Они понимают их, а я не люблю жаловаться. Кроме того, мой мозг кружится, и мои мысли временами спутаны. Лишь моя душа остается непоколебимой, такой же стойкой, как в тот ужасный день, прежде чем чудовищное обвинение было брошено мне в лицо. Все мое существо до сих пор восстает при мысли об этом.

Но в конце концов правда должна быть известна, несмотря ни на что. Мы живем не в том веке, когда свет можно скрыть. Должно быть так, чтобы вся правда была известна, чтобы мой голос был услышан по всей нашей дорогой Франции — так же, как было услышано мое обвинение. Это не только моя собственная честь, которую я должен защищать; это честь всего корпуса офицеров, частью которого я являюсь, и достойной частью.

Я получил одежду, которую ты мне прислала. Если у тебя будет возможность, пожалуйста, пришли мне мою пелерину. Мне не нужна шуба. Моя пелерина в шкафу в прихожей.

Обними наших любимых нежно за меня. Я плакал над добрым письмом, написанным нашим дорогим Пьеро. Как долго тянется время для меня, пока я не смогу обнять его и вас всех снова!

Тысячу поцелуев тебе самой.

Твой преданный

Альфред.

Thursday, 14 December, 1894.

Моя дорогая Люси:

Я получил твое доброе письмо; также новые письма от семьи. Поблагодари их всех за меня. Все эти доказательства привязанности и уважения трогают меня больше, чем я могу выразить. Что касается меня, я всегда тот же. Когда совесть человека чиста и спокойна, он может вынести все. Я убежден, что со временем правда будет известна; что уверенность в моей невиновности наконец проникнет во все умы.

На суде меня будут судить солдаты, такие же верные и честные, как я сам. Они признают — я уверен в этом — ошибку, которая была совершена.

Ошибка, к несчастью, вещь человеческая. Кто может сказать, что он никогда не был обманут?

Я счастлив хорошим новостям, которые ты сообщаешь мне о детях. Ты была права, начав давать П[ьеро] рыбий жир; время подходящее. Поцелуй малыша за меня. Как я жажду держать дорогих детей в своих объятиях!

Я надеюсь вместе с тобой, что они в конце концов позволят мне снова обнять тебя. Это будет один из самых счастливых дней в моей жизни; это будет утешением за всю боль, которую я перенес.

Альфред.

Friday, 15 December, 1894.

Моя дорогая Люси:

Я получил твое доброе письмо, также письмо мамы. Я благодарен за чувства, которые она выражает — чувства, в которых я никогда не сомневался и которые, могу сказать это с гордостью, я всегда заслуживал.

Наконец день моего появления перед правосудием приближается. Я должен положить конец всем этим моральным пыткам. Моя уверенность абсолютна; когда совесть чиста и спокойна, тогда мы можем предстать везде, с высоко поднятыми головами. Меня будут судить солдаты, которые выслушают меня и поймут меня. Уверенность в том, что я невиновен, войдет в их сердца, как она всегда входила в сердца моих друзей, тех, кто знал меня близко.

Вся моя жизнь была лучшей гарантией моей невиновности. Я не буду говорить о гнусных и анонимных клеветах, которые распространялись против меня. Они не затронули меня; я презираю их. Поцелуй всех наших любимых за меня и прими для себя нежные поцелуи твоего преданного мужа,

Альфреда.

Sunday, 17 December, 1894.

Моя дорогая Люси:

Я не знаю, дойдет ли это письмо до тебя сегодня, так как почтовые отделения закрыты, но я не позволю дню пройти, не написав тебе ни слова. Я счастлив знать, что ты окружена всей семьей; твое горе должно быть меньше, ибо ничто не поддерживает больше, чем такая любовь, которую проявляют к тебе.

Что касается меня, моя дорогая, не поддавайся никакому чувству тревоги.

Я готов предстать перед моими судьями; мой разум спокоен. Я готов встретить их, как однажды предстану перед Богом, с высоко поднятой головой, с чистой совестью.

Я счастлив знать, что вы все здоровы; дети тоже.

Продолжай хорошо заботиться о себе, моя дорогая; и сохраняй все свое мужество. Это правда, что испытание велико, но мое мужество не менее велико.

Если у меня были моменты ужасной депрессии, если я нес бремя ужасной душевной пытки, подозрения, которое они бросили на меня, моя голова никогда не склонялась под ним. Сегодня, как и вчера, я могу смотреть миру в лицо; я достоин командовать своими солдатами. Обними дорогих за меня; нежные поцелуи от твоего преданного

Альфреда.

Monday, 18 December, 1894.

Моя дорогая Люси:

Я получил сегодня только твое доброе письмо от субботы. Я не мог отправить свое письмо вчера; отделения были закрыты, и мое письмо не могло выйти.

Как ты должна страдать, моя бедная дорогая! Я могу представить это, сравнив твое страдание со своим, потому что я не могу видеть тебя. Но мы должны уметь выстоять, держаться против страданий; мы должны быть покорны; мы должны сохранить все достоинство поведения.

Давай покажем, что мы достойны друг друга; что испытания, даже самые жестокие, даже самые незаслуженные, не могут сломить нас.

Когда совесть чиста, мы можем, как ты так верно говоришь, вынести все; выстрадать все. Именно моя совесть позволила мне сопротивляться; если бы не это, я бы умер от горя или был бы заперт в сумасшедшем доме.

Даже сейчас я не могу оглянуться на те первые дни без содрогания ужаса. Мой мозг был как кипящий котел; в каждое мгновение я боялся, что мой разум покинет меня.

Не беспокойся из-за нерегулярности моих писем; ты знаешь, что я не могу писать так, как хотел бы; но будь сильной и храброй; береги свое здоровье.

Спасибо за все новости, которые ты даешь мне о наших друзьях. Скажи им, что я часто думал о них; о горе, которое они должны чувствовать. Это должно связать нас в союзе, который ничто никогда не сможет разрушить. Наша чистая, достойная жизнь, все прошлое всех наших родных, наша преданность Франции — лучшие гарантии того, кто мы есть.

Я получил два добрых письма от Ж. и Р.; они доставили мне большое удовольствие.

Я благодарю тебя также за новости, которые ты даешь мне о детях. Ах, бедные любимые! Какая радость будет для меня иметь возможность обнять их и тебя, моя добрая дорогая! Но я не позволю себе думать об этом; ибо тогда все кажется тающим внутри меня.

Горечь моего сердца поднимается к моим губам — и я должен сохранить все свои силы.

Поблагодари М. и моих братьев, и моих сестер, и всю семью за то, что они сделали для меня. Обними их за меня.

Я остановлюсь, ибо каждое воспоминание о счастье, которое я знал среди вас всех, оживляет мое горе.

Пожертвовать всем ради моей Страны, служить ей с полной преданностью, со всеми своими силами, со всем своим интеллектом, а затем быть обвиненным в таком ужасном преступлении — нет, нет!

Пиши мне часто; пиши длинные письма. Мои лучшие моменты — те, когда я получаю новости о вас всех.

Тысячу поцелуев тебе и детям.

Твой преданный

Альфред.

Tuesday, 18 December, 1894.

Моя добрая, дорогая:

Наконец-то я подхожу к концу своих страданий, к концу своей агонии. Завтра я предстану перед моими судьями, с высоко поднятой головой, с безмятежной душой. Испытание, которое я перенес, каким бы ужасным оно ни было, очистило мою душу. Я вернусь к тебе лучше, чем был прежде. Я хочу посвятить тебе, моим детям, нашим дорогим семьям все время, которое мне еще осталось прожить.

Как я говорил тебе, я прошел через ужасные кризисы. У меня были моменты яростного, настоящего безумия при мысли о том, что меня обвиняют в преступлении столь чудовищном.

Я готов предстать перед солдатами как солдат, которому не в чем себя упрекнуть. Они увидят это на моем лице; они прочтут мою душу; они узнают, что я невиновен; как узнают все, кто знает меня.

Преданный своей стране, которой я посвятил все свои силы, весь свой интеллект, мне нечего бояться.

Спи спокойно тогда, моя дорогая, и не поддавайся никакой заботе; думай только о нашей радости, когда мы снова будем в объятиях друг друга — чтобы так быстро забыть эти печальные, темные дни!

До нашей встречи — скоро, моя дорогая! скоро я буду иметь радость обнять тебя и наших добрых, дорогих людей.

Тысячу поцелуев, пока я жду этого счастливого момента.

Альфред.

23 декабря, 1894.

Моя дорогая:

Я страдаю много, но я жалею тебя еще больше, чем себя. Я знаю, как сильно ты любишь меня. Твое сердце должно кровоточить. Со своей стороны, моя обожаемая, моя мысль всегда была о тебе день и ночь.

Быть невиновным, прожить жизнь без пятна и быть осужденным за самое чудовищное преступление, которое может совершить солдат! Что может быть ужаснее? Мне кажется временами, что я жертва ужасного кошмара.

Именно ради тебя одной я сопротивлялся до сегодняшнего дня; именно ради тебя одной, моя обожаемая, я переносил свою долгую агонию. Хватит ли моих сил до конца? Я не могу сказать. Никто, кроме тебя, не может дать мне мужества. Только из твоей любви я могу черпать его.

Временами я надеюсь, что Бог, который не оставил меня до сих пор, положит конец этому мученичеству невиновного человека; что Он выведет на свет Виновного.

Но буду ли я достаточно силен, чтобы продержаться до того времени?

Я подписал свою апелляцию на пересмотр. Я не смею говорить тебе о детях; их память разрывает мое сердце. Говори им обо мне. Пусть они будут твоим утешением.

Моя горечь такова, мое сердце так ушиблено, что я уже должен был бы избавиться от этой печальной жизни, если бы память о тебе не удерживала меня; если бы страх увеличить твое горе не остановил мою руку.

Должен был слышать все, что они говорили мне, когда я знал в своей душе и совести, что я никогда не подводил, никогда не совершал даже самой пустяковой неосторожности, это была самая ужасная из душевных пыток.

Я постараюсь жить ради тебя, но мне нужна твоя помощь.

Превыше всего остального, что бы со мной ни стало, ищи правду; двигай Землю и Небо, чтобы обнаружить ее; погуби в этом усилии, если нужно, все наше состояние, чтобы реабилитировать мое имя, которое сейчас таскают в грязи. Какова бы ни была цена, мы должны смыть незаслуженное пятно.

У меня нет мужества писать больше. Обними наших дорогих родственников, наших детей, всех за меня.

Тысячу, тысячу поцелуев.

Альфред.

Постарайся получить разрешение видеться со мной. Мне кажется, что они не могут отказать в этом сейчас.

Monday evening, 24 December, 1894.

Моя дорогая:

Это все еще тебе я пишу, ибо ты — единственная нить, которая связывает меня с жизнью. Я хорошо знаю, что вся моя семья, вся твоя семья, любят меня и уважают; но, в конце концов, если бы я исчез, их горе, каким бы великим оно ни было, угасло бы с годами.

Именно ради тебя одной, моя бедная дорогая, я собираю силы для борьбы. Именно мысль о тебе удерживает мою руку. Как я чувствую в этот час свою любовь к тебе! Никогда она не была такой великой — такой всепоглощающей. И тогда слабая надежда поддерживает меня еще немного; это то, что мы сможем когда-нибудь вернуть мое доброе имя. Но, прежде всего, поверь мне, если у меня хватит сил бороться до конца этой голгофы, это будет только ради тебя, моя бедная дорогая; это будет, чтобы избежать добавления новой печали ко всем тем, которые ты уже перенесла. Сделай все, что человечески возможно, чтобы добиться свидания со мной.

Я обнимаю тебя тысячу раз, как я люблю тебя.

Альфред.

In the night between Monday and Tuesday, 24 December,

1894.

Моя дорогая Обожаемая:

Я только что получил твое письмо; надеюсь, что ты получила мое. Бедная дорогая, как ты должна страдать, как я жалею тебя! Я пролил много слез над твоим письмом. Я не могу принять твою жертву. Ты должна оставаться там; ты должна жить ради детей. Думай о них прежде всего, прежде чем думать обо мне; это бедные маленькие дети, которые абсолютно нуждаются в тебе.

Мои мысли всегда ведут меня обратно к тебе.

Мэтр Деманж, который только что был здесь, рассказал мне, какая ты замечательная. Он произнес слова в твою похвалу, на которые мое сердце отозвалось эхом.

Да, моя дорогая, ты возвышенна в своем мужестве и преданности. Ты стоишь больше, чем я. Я любил тебя раньше всем сердцем и душой; сегодня я делаю больше — я восхищаюсь тобой. Ты поистине одна из самых благородных женщин на земле. Мое восхищение тобой так велико, что если я буду жить, чтобы испить свою чашу до дна, это будет потому, что я стремился быть достойным твоего героизма.

Но будет ужасно подчиниться этому позорному унижению! Я предпочел бы предстать перед расстрельной командой. Я не боюсь смерти, но мысль о презрении ужасна.

Как бы то ни было, я прошу тебя, скажи им всем поднять головы, как поднимаю свою; смотреть миру в лицо, не дрогнув. Никогда не склоняйте голов — провозглашайте мою невиновность громко.

А теперь, дорогая моя, я снова собираюсь положить голову на подушку и думать о тебе.

Я целую тебя; я прижимаю тебя к своему сердцу.

Альфред.

Нежно обними за меня малышей.

Не могла бы ты внести двести франков на хранение тюремному секретарю?

25 декабря 1894 г.

Дорогая моя:

Я не могу поставить дату на этом письме, ибо даже не знаю, какой сегодня день. Вторник? Среда? Я не знаю. Здесь всегда ночь. Как только сон покидает мои веки, я встаю, чтобы написать тебе.

Иногда мне кажется, что всего этого не было; что я никогда не покидал тебя.

В моих галлюцинациях все, что с нами произошло, кажется мне дурным кошмаром; но пробуждение ужасно.

Я не могу верить ни во что, кроме твоей любви и привязанности всех наших близких.

Мы должны непрестанно искать виновного. Все средства хороши. Одной случайности будет недостаточно.

Возможно, мне удастся преодолеть тот ужас, который внушает мне позорный приговор, который я должен нести. Быть честным человеком, быть невиновным и видеть, как у меня отнимают честь и попирают ее ногами — о, это страшно! Это худшее из страданий! Хуже смерти!

О, если я дойду до конца, то только ради тебя, моя дорогая, обожаемая, ибо ты — единственная нить, связывающая меня с жизнью!

Как мы любили друг друга!

Сегодня, как никогда прежде, я знаю, какое место ты занимаешь в моем сердце. Но, прежде всего, береги себя; думай о своем здоровье. Ты должна, во что бы то ни стало, ради моих детей, которые нуждаются в тебе.

Ищи в Париже, как ты искала там, виновного. Мы должны попробовать все; мы не должны оставлять ничего не сделанным. Должны быть люди, безусловно, должны быть люди, которые знают имя виновного.

Я обнимаю тебя.

Альфред.

Wednesday, 2 P. M., 26 December, 1894.

Дорогая моя:

Я только что получил два твоих письма и письмо Мари.

Ты возвышенна, моя обожаемая, и я поражен твоим мужеством и твоим героизмом. Я любил тебя и раньше. Сегодня я преклоняюсь перед тобой, ибо ты — возвышенная женщина. Но не позволяй себе сломиться, я умоляю тебя. Думай о наших детях, которые нуждаются в тебе.

Может быть, в своем желании быть достойным тебя, достичь тех высот, на которых стоишь ты, я смогу продержаться до конца. Я боюсь не физических страданий — они никогда не были достаточно сильны, чтобы сломить меня; их удары проходят мимо, — но душевной пытки, осознания того, что мое имя втоптано в грязь, имя человека, который невиновен, имя человека чести. Кричи об этом во всеуслышание, дорогая моя; кричи всем, что я невиновен — жертва ужасного рока.

Удастся ли нам когда-нибудь обнаружить настоящего виновного? Будем надеяться на это; потерять эту надежду значило бы отчаяться во всем.

Я надеюсь вскоре увидеть тебя, и это мое утешение. Весь день, всю ночь мои мысли летят к тебе — ко всем вам. Я думаю о счастье, которым мы наслаждались, и спрашиваю себя, даже сейчас, по какому необъяснимому року это счастье было разрушено.

Это самая ужасная трагедия, которую мне когда-либо доводилось читать, и вместо того, чтобы читать ее, я должен проживать ее, увы! Наконец, береги себя, дорогая моя. Тебе нужно все твое здоровье, вся твоя физическая бодрость, если ты хочешь успешно завершить дело, за которое так благородно взялась.

Я обнимаю тебя и наших бедных милых детей, о которых я не смею думать.

Тысяча поцелуев.

Альфред.

Wednesday, 4 o’clock, 26 December, 1894.

Дорогая моя:

Ты спрашиваешь меня, что я делаю весь день.

Я думаю о тебе; я думаю обо всех вас. Если бы эта утешительная мысль не поддерживала меня, если бы я не мог чувствовать сквозь толстые стены моей тюрьмы укрепляющее дыхание твоего сочувствия, я верю, что потерял бы рассудок и что отчаяние вошло бы в мою душу. Именно твоя любовь, именно привязанность всех вас дают мне мужество жить дальше.

Деманж только что был здесь. Он пробыл со мной несколько минут. Его вера в меня абсолютна; это тоже придает мне мужества.

Меня пугают не физические страдания — я способен их вынести, — но эта постоянная душевная пытка, это презрение, которое будет преследовать меня повсюду. Я, такой гордый, такой уверенный в своей чести, — вот что я нахожу таким ужасным; вот от чего я содрогаюсь.

Что ж, дорогая моя, я больше не буду терзать твое сердце; твое горе и так уже достаточно велико.

Я нежно обнимаю тебя.

Альфред.

Wednesday, 10 P. M.

Я не сплю, и именно к тебе я возвращаюсь. Неужели я отмечен роковой печатью, что должен испить эту чашу горечи! В этот момент я спокоен. Моя душа сильна, и она восстает в тишине ночи. Как мы были счастливы, дорогая моя! Жизнь улыбалась нам; состояние, любовь, прелестные дети, дружная семья — все! Затем пришел этот удар грома, страшный, ужасный. Купи, я умоляю тебя, игрушки для детей на их Новый год; скажи им, что их отец прислал их. Не должно быть так, чтобы эти бедные души, только вступающие в жизнь, страдали из-за нашей боли.

О, дорогая моя, если бы не ты, как радостно я бы умер! Твоя любовь удерживает меня; только твоя любовь делает меня достаточно сильным, чтобы вынести ненависть нации.

И люди правы, ненавидя меня: им сказали, что я предатель. Ах, предатель, ужасное слово! Оно разбивает мне сердце.

Я... предатель! Возможно ли, что они могли обвинить меня и осудить за преступление столь чудовищное!

Кричи о моей невиновности; кричи изо всех сил; кричи об этом с крыш домов, пока не рухнут сами стены.

И выследи виновного. Именно его мы должны найти.

Я обнимаю тебя так же, как люблю.

Альфред.

Thursday, 10 o’clock in the evening, 27 December, 1894.

Моя дорогая Люси:

Твой героизм покорил меня. Сильный твоей любовью, сильный своей совестью и непоколебимой поддержкой, которую я нахожу в наших двух семьях, я чувствую, как во мне возрождается мужество.

Поэтому я буду бороться до последнего вздоха. Я буду бороться до последней капли крови.

Невозможно, чтобы свет когда-нибудь не пролил правду на это преступление. С чувством, что твое сердце бьется рядом с моим, я вынесу все мученичества, все унижения, не склоняя головы. Мысль о тебе, дорогая моя, даст мне необходимую силу. Моя дорогая, обожаемая, женщины, безусловно, превосходят нас; а среди женщин ты — одна из самых прекрасных и самых благородных!

Я всегда глубоко любил тебя; ты это знаешь. Сегодня я делаю больше — я восхищаюсь тобой и преклоняюсь перед тобой. Ты святая, благородная женщина. Я горжусь тобой и буду стараться быть достойным тебя.

Да, было бы трусостью покинуть жизнь. Это значило бы запятнать мое имя — имя моих дорогих детей — навсегда осквернить это имя. Я осознаю это сегодня; но как могло быть иначе? Удар был жесток; он сломил мое мужество; это ты подняла меня.

Твоя душа заставляет мою трепетать.

Итак, опираясь друг на друга, гордясь друг другом, мы сумеем силой воли очистить наше имя от бесчестия. Мы снимем пятно с той чести, которая никогда не изменяла нам.

Я обнимаю тебя так же, как люблю.

Альфред.

Thursday, 11 o’clock in the evening.

Я почти надеялся получить от тебя еще хоть слово сегодня вечером. Если бы ты только знала, с каким счастьем я получаю твои письма, с каким упоением читаю и перечитываю их весь день!

Спокойной ночи; спи хорошо, дорогая моя. Мы будем жить дальше друг для друга.

Friday, 10 o’clock in the morning, 28 December, 1894.

Моя дорогая Люси:

Я получил твое доброе письмо, датированное вчерашним полднем. Ты права. Я должен жить. Я должен жить для тебя — для наших дорогих детей, чье имя я должен восстановить в чести. Какими бы ужасными ни были душевные муки, которые я терплю, я должен сопротивляться. У меня нет права покидать свой пост.

Если бы я был один, я бы не колебался; но твое имя, имя моей семьи — все, что у нас есть, подвергается нападкам. Мы должны вооружиться всем нашим мужеством для борьбы. Силой нашей энергии, нашей воли мы победим. В конце концов они заговорят. Поддерживаемый, подкрепляемый твоим неизменным мужеством, мы победим.

Пиши мне чаще. Вы должны сменять друг друга в написании; пишите мне по очереди. Каждое твое письмо успокаивает меня. Мне кажется, что я слышу, как ты говоришь, — что я слышу, как говорят твои дорогие родители.

Я обнимаю тебя и всю твою дорогую семью.

Тысяча нежных поцелуев детям.

Альфред.

Пятница, полдень.

Я получил твое письмо, датированное вечером четверга, а также добрые слова от Пьеро. Нежно обними малыша за меня. Поцелуй Жанну за меня. Да, я должен жить. Я должен собрать всю свою энергию, чтобы смыть пятно, которое оскверняет имя моих детей. Я был бы трусом, если бы покинул свой пост. Я буду жить; я буду!

Я обнимаю тебя.

Альфред.

Monday, 31 December, 1894.

Моя дорогая Люси:

Я долго думал прошлой ночью о своем отце, обо всей своей семье. Я не скрываю от тебя, что долго плакал. Но слезы утешили меня. Наше утешение — глубокая привязанность, которая объединяет нас всех; это привязанность, которую я нахожу в твоей семье, как и в своей собственной.

Невозможно, когда мы так связаны, когда нас поддерживает удивительная преданность, проявленная Деманжем, чтобы мы рано или поздно не открыли правду. Я был неправ, желая покинуть жизнь. У меня не было на это права. Я буду бороться, пока во мне есть дыхание жизни. В эти долгие дни, в эти печальные ночи моя душа очищается и укрепляется. Мой долг четко определен. Я должен оставить своим детям имя чистое и незапятнанное.

Давай стремиться к этому, дорогая моя, без перемирия, без отдыха. Пусть нас не отпугивает трудность любого шага, любой попытки. Мы должны попробовать все.

Книг г-на Бейлса, которые ты мне прислала, достаточно на данный момент; позже мне понадобится работа с упражнениями, с исправлениями на противоположной странице; чтобы я мог работать самостоятельно.

На данный момент я должен собрать все свои силы, чтобы встретить ужасное унижение, которое ждет меня. Но не расслабляйся ни на мгновение. Ты можешь, возможно, начать курс, о котором я говорил Деманжу сегодня вечером. Ничем нельзя пренебрегать; все должно быть испробовано.

Я обнимаю тебя так же, как люблю.

Альфред.

Добрые поцелуи малышам. Я не смею желать тебе «Счастливого Нового года»; этот праздник не соответствует нашей нынешней печали.

Я даже забыл поздравить твою мать с днем рождения. Прошу тебя исправить это упущение; оно извинительно при таких печальных обстоятельствах.

Я полагаю, ты дала детям игрушки от их отца. Мы не должны позволить этим юным душам страдать из-за наших печалей.

Я получил чернильницу. Благодарю тебя за нее.

5 часов вечера.

Апелляция отклонена, как я и ожидал. Мне только что сказали. Немедленно проси разрешения на свидание со мной.

Пришли мне то, о чем я просил; то есть мою саблю, мой пояс и чемодан с моими вещами. Жестокая и ужасная мука приближается; я собираюсь встретить ее с достоинством чистой и спокойной совести. Сказать тебе, что я не страдаю, было бы ложью; но я не ослабею. Я буду сильным. Продолжай, со своей стороны, без перемирия, без отдыха.

1 января 1895 г.

Дорогая моя:

Это уже не воскресенье. Это начало понедельника. Удар полуночи только что прозвучал в тот момент, когда я зажег свою свечу. Я не могу спать. Я лучше встану, чем буду ворочаться в постели, а что может быть более восхитительным занятием, чем говорить с тобой! Когда я пишу, кажется, что ты рядом со мной, как это бывало в те добрые вечера моих счастливых воспоминаний, когда, сидя за своим столом, ты работала рядом со мной.

Будем надеяться — будем надеяться, что счастье снова воссияет для нас. Невозможно, чтобы когда-нибудь свет истины не прояснил все. Я знаю энергичный характер Матье; я научился ценить твою энергию, твою глубокую преданность, я скажу, твой героизм; и я не сомневаюсь в успехе твоих расследований.

Ты права, действуя со спокойствием, с методом. Твой прогресс будет вернее.

Но я надеюсь, что вскоре смогу поговорить обо всем этом с глазу на глаз с тобой.

С этого часа агония станет еще более горькой. Сначала унизительная церемония, затем страдания, которые последуют за ней. Я перенесу их спокойно, с достоинством — будь уверена в этом.

Сказать, что у меня не бывает моментов яростного бунта, было бы ложью. Несправедливость слишком жестока; но у меня есть вера в будущее; и я надеюсь получить свое вознаграждение.

Поэтому я стараюсь думать, что придет время, когда моей единственной заботой будет обеспечение моего счастья — счастья наших дорогих детей.

Я получил очаровательное письмо от Мари, на которое отвечу на днях.

Будь всегда мужественна, дорогая моя. Береги свое здоровье, ибо тебе понадобится вся твоя сила; твое мужество не должно изменить тебе в решающий момент. Спокойной ночи и хорошего отдыха.

Я обнимаю тебя так же, как люблю.

Альфред.

Tuesday, 1 January, 1895.

Я не получил от тебя письма сегодня утром. Мне его не хватает. Я получил несколько других, это правда; но смею ли я сказать тебе, что это не то же самое? Вчера, когда он уходил от меня, Деманж надеялся вернуться и провести со мной несколько часов сегодня; но увы! вскоре после его ухода мне сказали, что моя апелляция была отклонена; это закрывает дверь моей тюрьмы для него; ему больше не будет позволено навещать меня. Его, должно быть, предупредили сегодня утром. Так что я проведу свой день в одиночестве. Какой печальный Новый год, дорогая моя! Но не будем останавливаться на этой теме. Нам не поможет плач и стоны; это не откроет двери моей тюрьмы. Напротив, мы должны беречь все наши физические силы и всю нашу умственную энергию; мы не должны ослаблять нашу борьбу ни на мгновение. Пусть ничто не сломит тебя; не теряй надежды. Раскинь свои сети со всех сторон; виновный в конце концов будет пойман в них.

Получила ли ты ответ на свое прошение? Я жду теперь с нетерпением момента, когда я заключу тебя в свои объятия.

Купила ли ты игрушки для детей? Были ли они довольны? Я всегда думаю о тебе и о них. Я живу только мыслью, что когда-нибудь этот ужасный кошмар исчезнет. Кажется невозможным, чтобы было иначе. Мы поможем преодолеть его, я обещаю тебе это. Я обнимаю тебя так же, как люблю.

Альфред.

Monday, 2 January, 1895, 11 o’clock in the evening.

Дорогая моя:

Начинается новый год. Что он нам готовит? Будем надеяться, что он будет лучше, чем год, который только что закончился. Если бы было иначе, смерть была бы предпочтительнее. В этой спокойной, глубокой ночи, которая окружает меня, я думаю обо всех вас, о тебе, о наших дорогих детях. Какой страшный удар судьбы, незаслуженный и жестокий!

Позволь мне немного дать волю чувствам, поплакать без сдержек в твоих объятиях. Не верь, что если я плачу, мое мужество слабеет. Я обещал тебе жить; я сдержу свое слово. Но я должен всегда чувствовать, как твое сердце бьется рядом с моим. Я должен быть поддержан твоей любовью.

Мы должны иметь мужество. Мы должны иметь почти сверхчеловеческую энергию. Что касается меня, я могу лишь собрать все свои силы, чтобы вынести все пытки, которые ждут меня.

Спокойной ночи и поцелуи.

Альфред.

Четверг, полдень.

Дорогая моя:

Меня проинформировали, что высшее унижение назначено на послезавтра. Я ожидал этого; я был готов к этому; но, несмотря на это, удар был ужасен. Я буду держаться стойко, как я обещал тебе. Я буду черпать силу, которая мне еще нужна для этого ужасного дня, из глубокого источника твоей любви, из привязанности всех вас; из памяти о наших дорогих детях; из высшей надежды, что когда-нибудь правда выйдет наружу; но со всех сторон я должен чувствовать тепло привязанности, которую вы все питаете ко мне. Я должен чувствовать, что вы боретесь вместе со мной. Ищите всегда; пусть не будет ни перемирия, ни отдыха.

Я надеюсь вскоре увидеть тебя, чтобы набраться сил от твоих любящих глаз. Будем поддерживать друг друга во всем и против всего.

Твоя любовь необходима для моей жизни; без нее главная пружина моего существа была бы сломана.

Когда я уйду, убеди их всех, что они не должны прекращать своих усилий.

Прими меры немедленно, чтобы ты могла прийти ко мне в субботу и в последующие дни в тюрьму Санте. Именно там, прежде всего, я должен чувствовать, что меня поддерживают.

Узнай также то, о чем я просил тебя вчера — когда я должен уехать, как я должен ехать и т. д.

Мы должны быть готовы ко всему; мы не должны позволить застать себя врасплох.

До благословенного момента, который скоро наступит, когда я увижу тебя, я обнимаю тебя.

Альфред.

16:15.

С четырех часов мое сердце бьется до разрыва. Тебя еще нет, дорогая моя. Секунды кажутся мне часами. Мое ухо прислушивается — возможно, они пришли позвать меня. Я не слышу; я жду.

5 часов.

Я более спокоен; вид тебя помог мне. Восторг от того, что я держал тебя в своих объятиях, принес мне огромное облегчение. Я не мог дождаться этого момента. Я благодарю тебя за радость, которую ты мне доставила. Как я люблю тебя, моя добрая дорогая! Будем надеяться, что когда-нибудь вся эта печаль закончится.

Я должен беречь всю свою энергию.

Еще тысяча поцелуев, дорогая моя.

Альфред.

Thursday, 11 o’clock in the evening.

Дорогая моя:

Ночи длинны; это к тебе я обращаюсь снова и снова; это в твоих глазах я ищу всю свою силу. Это в твоей глубокой любви я нахожу мужество жить. Не то чтобы борьба пугала меня, но поистине судьба слишком жестока ко мне. Можно ли представить ситуацию более ужасную, более трагичную для невиновного человека? Может ли быть мученичество, более полное скорби?

Счастье для меня, что у меня есть глубокая привязанность, которой окружают меня обе наши семьи, — что превыше всего у меня есть твоя любовь, которая окупает все мои страдания.

Прости меня, если иногда я жалуюсь; не думай, что моя душа менее доблестна, потому что стон срывается с моих губ; эти крики облегчают мое сердце; и кому я мог бы кричать, если не тебе, моя дорогая жена?

Тысяча поцелуев для тебя и для малышей.

Альфред.

Wednesday, 5 o’clock.

Дорогая моя:

Я хочу написать эти несколько слов еще, чтобы ты нашла их завтра утром, когда проснешься. Наш разговор, даже через решетки тюрьмы, пошел мне на пользу. Мои конечности дрожали, когда я спускался к тебе, но я собрал все свои силы, чтобы не упасть от волнения. Даже сейчас моя рука все еще дрожит; наше свидание сильно потрясло меня. Если я не настаивал, чтобы ты осталась еще дольше, то только потому, что я был на пределе своих сил. Мне нужно было спрятаться, чтобы я мог немного поплакать; не верь, что если я плачу, моя душа менее храбра или менее сильна; но мое тело несколько ослаблено тремя месяцами тюрьмы, без глотка свежего воздуха. У меня должно быть крепкое телосложение, чтобы я смог выдержать все эти пытки.

Что принесло мне больше всего пользы, так это то, что я почувствовал, что ты такая храбрая, такая доблестная, такая полная любви ко мне. Давай, моя дорогая жена, продолжать внушать уважение миру своим отношением и своим мужеством. Что касается меня, ты должна была почувствовать, что я решил встретить все. Я хочу свою честь, и я получу ее. Никакое препятствие не остановит меня.