«Письма к неизвестной»

Я уезжаю 21-го в Фонтенбло, что может помешать мне поехать в Германию, как я планировал, в конце этого месяца. Я буду там до 5 июля — то есть до конца пребывания. Думаю, вы вернетесь на следующей неделе и я увижу вас до своего отъезда. Надеюсь, это побудит вас приехать немного раньше, если потребуется.

Вы не упоминаете о своем здоровье. Полагаю, что, несмотря на ужасную папскую кухню, вы возвращаетесь в добром здравии. У меня постоянно грипп, в той или иной степени, и в придачу я хриплю, как обычно. Пребывание в Фонтенбло наверняка меня доконает, судя по всем признакам. Я расскажу вам, почему я не попытался избежать этой чести.

Я подумываю совершить короткую поездку в Германию этим летом, чтобы увидеть пропилеи моего друга господина Кленце в Мюнхене, а также попить воды, которые мне советовали, но в которые я не очень верю. Поскольку я не привык болеть, я упорно стараюсь поправиться, и если мне это не удастся, я не хочу, чтобы это было по моей вине.

Вы, вероятно, не осмелились прочесть «Мадемуазель де ла Кинтини», пока были на святой земле. Это посредственность. В книге есть только одна красивая сцена. В романах я не знаю ничего нового, что было бы достойно вашего гнева. «Хмельницкий» в пятой статье, которую я сейчас правлю, и это не последняя. Я дам вам корректуру, если хотите, если вы сможете читать ее неисправленной.

Прощайте, дорогой друг. Я был бы рад, если бы вы решили ускорить свое возвращение.

CCLXIV

Palace of Fontainebleau, Thursday, July 2, 1863.

Дорогой друг: я хотел бы ответить раньше на ваше письмо, которое доставило мне большое удовольствие; но здесь ни на что нет времени, и дни проходят с поразительной быстротой, не знаешь как. Важные и основные занятия — это еда, питье и сон. Я преуспеваю в первых двух, но не в последнем. Очень плохая подготовка ко сну — провести три или четыре часа в узких брюках, гребя на озере и подхватывая ужасную простуду. Здесь есть ряд людей, хорошо подобранных, как мне кажется, и гораздо менее официальных, чем обычно; что способствует сердечным отношениям между гостями. Время от времени мы совершаем прогулки в лесу, после обеда на траве, как модистки с улицы Сен-Дени.

Позавчера сюда привезли несколько огромных сундуков от его Величества Ту-Дука, Императора Кохинхины. Их открыли в одном из дворов. Внутри большого сундука были сундучки поменьше, выкрашенные в красный и золотой цвета и покрытые тараканами. В первом, который открыли, оказались два очень желтых слоновьих бивня и два рога носорога, плюс пакет заплесневелой корицы. От всего этого исходили невообразимые запахи, нечто среднее между прогорклым маслом и испорченной рыбой. В другом сундуке было множество рулонов очень узких тканей, напоминающих марлю, всех возможных отвратительных цветов, все более или менее грязные и, к тому же, заплесневелые. Обещали прислать золотые медали, но они не пришли и, вероятно, остались в Китае. Вывод таков, что этот великий Император Кохинхины — мошенник.

Вчера мы ездили смотреть маневры двух кавалерийских полков и ужасно поджарились. Все дамы загорели. Сегодня мы собираемся устроить испанский обед в лесу, и мне поручено приготовить гаспачо — то есть заставить дам есть сырой лук. Одно упоминание этого овоща заставило бы их упасть в обморок. Я отдал распоряжение, чтобы их не предупреждали, а после того, как они съедят лук, я оставляю за собой право сделать признание, в манере Атрея.

Я в восторге, что мой «Казак» не до смерти вас утомил. Что касается меня, я начинаю очень уставать от него. Совершенно необходимо похоронить его первого числа следующего месяца, и я не знаю, как это осуществить. Хотя я привез с собой свои заметки и книги, мне не удается выполнить никакой работы здесь.

Прощайте, дорогой друг. Рассчитываю быть здесь до понедельника или, самое позднее, до вторника. В то же время они делают вид, что из-за нашей чрезвычайной любезности хотят задержать нас здесь еще на несколько дней. Надеюсь найти вас в Париже, когда приеду. Еще раз прощайте.

CCLXV

London, August 12, 1863.

Дорогой друг: благодарю вас за письмо, которое я ждал с нетерпением. Я думал, что найду Лондон пустым, и, действительно, это было первое впечатление, которое я получил. Но через два дня я понял, что огромный муравейник все еще обитаем, и особенно, увы! что они едят так же много и так же долго, как в прошлом году. Разве медлительность, с которой люди обедают в этой стране, не бесчеловечна? Она даже отбивает у меня аппетит. Никогда не сидят за столом меньше двух с половиной часов, а если добавить полчаса, когда мужчины оставляют женщин, чтобы злословить о них, всегда одиннадцать часов, когда мы возвращаемся в гостиную. Было бы еще полбеды, если бы мы все время ели; но, за исключением жареной баранины, я не нахожу ничего по своему вкусу.

Великие люди, кажется мне, немного постарели с моего последнего визита. Лорд Пальмерстон отказался от своих вставных зубов, что сильно изменило его внешность. Он сохранил бакенбарды и похож на слегка подвыпившую гориллу. У лорда Рассела менее добродушное выражение, чем раньше. Великие красавицы сезона уехали, но их не хвалили как нечто необыкновенное. Туалеты кажутся мне, как обычно, очень вульгарными и потертыми; но ничто не может устоять перед воздухом этой страны. Мое горло — тому доказательство. Я охрип, как волк, и дышу очень плохо.

Полагаю, у вас погода прохладнее, чем у нас, и морские купания вернут вам аппетит. Я начинаю скучать в Лондоне и от англичан и буду в Париже до 25-го числа. А вы? Я прочел довольно забавную книгу «История Георга III», написанную неким господином Филлимором, который выставляет этого принца негодяем и дураком. Это очень остроумно и довольно убедительно. Я заплатил двадцать франков за последнюю работу Борроу «Дикий Уэльс». Если хотите заплатить за нее пятнадцать франков, я буду рад уступить ее вам. Но вы не захотите ее ни за какую цену. Этот малый совсем испортился. Прощайте, дорогой друг.

CCLXVI

Paris, August 30, 1863.

Завтра я еду в Биарриц с Паницци, который присоединился ко мне вчера. Мы приглашены нашим милостивым государем, который будет развлекать нас на морском берегу, не знаю сколько времени. Я поселюсь в Каннах в октябре, вернусь в Париж для обсуждения адреса и, вероятно, останусь там весь ноябрь. Несмотря на президентов и морских чудовищ, надеюсь увидеться с вами в это время.

У меня есть чрезвычайно любопытная книга, которую я дам вам почитать, если вы будете со мной добры и любезны. Это отчет о судебном процессе XVII века, рассказанный идиотом. Монахиня, принадлежавшая к семье его Величества, была влюблена в миланского джентльмена, и поскольку были другие монахини, которым это было неприятно, они убили ее с помощью ее любовника. Это весьма поучительно и, как показатель нравов того времени, очень интересно.

Прочтите «Сезон в Париже» мадам де ——. Она особа, исполненная простодушия, которая почувствовала острое желание понравиться его величеству и сказала ему об этом на балу в выражениях столь категоричных и определенных, что никто в мире, кроме вас, не мог бы не понять ее. Он был так ошеломлен, что не нашел ничего в ответ, и только через три дня, как говорят, отверг ее. Могу представить, как вы креститесь и делаете то испуганное лицо, с которым я так хорошо знаком.

Вы читали «Жизнь Иисуса» Ренана? Вероятно, нет. Это небольшая книга, но полная значения. Это как удар топора по зданию католицизма. Автор настолько напуган собственной дерзостью в отрицании божественности Христа, что теряется в гимнах хвалы и обожания, пока у него не остается философского понимания, позволяющего решать вопросы доктрины. Однако это интересно, и если вы еще этого не сделали, вы прочтете ее с удовольствием.

Мне нужно упаковывать вещи, поэтому я должен оставить вас. Мой адрес до установления нового порядка будет: Вилла Эжени, Биарриц (Нижние Пиренеи). Пишите мне скорее. Прощайте.

CCLXVII

Cannes, October 19, 1863.

Дорогой друг: я здесь уже неделю, отдыхаю в пустыне от придворных утомительных дел. Погода великолепная. Вижу в газете, что ваша Луара выходит из берегов; из чего заключаю, что у вас ужасные бури, и я жалею вас от всего сердца.

Я наслажусь Провансом еще только две недели, так как должен вернуться к открытию сессии. Я не питаю оптимизма по этому поводу. Смерть господина Бийо делает начало неблагоприятным. Некоторое время я усердно говорил, проповедовал и убеждал господина Тьера проповедовать так же, но не знаю, каков будет результат. Мне кажется, что мы все ближе и ближе подходим к нашему прежнему парламентскому курсу и что мы собираемся повторить еще раз цикл тех же ошибок, а возможно, и тех же катастроф. Посмотрите, кроме того, на отчаянные усилия клерикалов сделать себя ненавистными и натянуть струну до предела, пока она не лопнет. Все это достаточно, чтобы стать пессимистом относительно будущего.

Вы слышали, что по пути сюда мы сошли с рельсов возле Сен-Шама. Я совсем не пострадал, даже не испугался, ибо не осознавал опасности, пока она не миновала. Единственными пострадавшими были почтовые чиновники, которые были свалены в кучу среди своих столов и сундуков. Они отделались сильными ушибами, но без переломов конечностей.

Вы читали послание епископа Тюля, который приказывает всем благочестивым в своей епархии читать «Аве» в честь господина Ренана или, скорее, чтобы помешать дьяволу утащить всех из-за книги этого самого господина Ренана?

Поскольку вы читаете письма Цицерона, вы должны видеть, что в его эпоху люди были остроумнее, чем в нашей. Я охвачен стыдом каждый раз, когда думаю о нашем девятнадцатом веке, который я нахожу во всех отношениях столь уступающим своим предшественникам.

Кажется, я заставил вас прочесть «Письма герцогини Шуазель». Я хотел бы, чтобы кто-нибудь сегодня попытался опубликовать письма нашей самой красивой светской дамы. Я оставляю вас, чтобы пойти на рыбалку или, скорее, посмотреть, как рыбачат другие, ибо мне никогда не удавалось вытащить рыбу. Самое лучшее в этом то, что на морском берегу готовят отличный суп для тех, кто любит масло и чеснок. Полагаю, вы принадлежите к этому классу.

Найду ли я вас в Париже в начале ноября? Я рассчитываю, что смогу оставаться там весь месяц, за исключением, возможно, нескольких дней в Компьене, если мой государь пригласит меня туда на свой праздник. Прощайте, дорогой друг.

CCLXVIII

Château de Compiègne, November 16, 1863. At night.

Дорогой друг: с момента моего прибытия сюда я веду захватывающую жизнь импресарио. Я был автором, актером и режиссером. Мы с успехом сыграли пьесу, которая несколько безнравственна, тему которой я расскажу вам по возвращении. У нас были красивые фейерверки, хотя одна женщина, которая хотела увидеть их слишком близко, была убита наповал. Мы совершаем долгие прогулки, и до настоящего времени мне удавалось избежать всех этих развлечений, не простудившись.

Я буду задержан здесь еще на неделю. Я останусь в Париже, вероятно, до начала декабря, а затем вернусь в Канны, которые я оставил цветущими. Невозможно представить ничего прекраснее этих полей жасмина и тубероз. Я чувствую себя не очень хорошо, и последние несколько дней особенно я был ни на что не годен и подавлен.

Вы пишете мне так лаконично, что никогда не отвечаете на мои вопросы. У вас есть манера действовать в соответствии со своими капризами, которая всегда меня озадачивает; вы шутите, вы даете обещания; когда я читаю ваши письма, мне кажется, я слышу ваш голос. Я обезоружен, но в действительности я в ярости.

Вы ничего не рассказываете о том очаровательном ребенке, которым вы так интересуетесь. Воспитывайте ее, умоляю вас, чтобы она не стала такой глупой, как большинство женщин нашего времени. Никогда, думаю, ничего подобного не видели. Вы расскажете мне, каковы они в провинции. Если они хуже, чем в Париже, я не могу представить, в какой пустыне можно от них спастись.

У нас здесь остановилась мадемуазель ——, прелестная тоненькая девушка ростом пять футов четыре дюйма, со всей грацией гризетки и сочетанием непринужденных манер с искренней застенчивостью, что иногда очень забавно. Кто-то выразил опасение, что вторая часть шарады не будет равна вступлению (автором которого был я).

«Ничего страшного, — сказала она, — мы покажем наши ножки в балете, и это компенсирует им все остальное».

Примечание: ее ножки как две палки, а ступни не совсем аристократические.

Прощайте, дорогой друг...

CCLXIX

Paris, Friday, December 12, 1863.

Дорогой друг: я собирался написать вам, когда получил ваше письмо. Вы жалуетесь на простуду, но вы не знаете, что значит ее иметь. В этот момент в Париже только у одного человека простуда, и этот человек — я. Я провожу время, кашляя и задыхаясь, и если так пойдет дальше, вам скоро придется произносить мою надгробную речь. Я с нетерпением жду Канн, ибо только под их солнцем я поправлюсь. Однако перед отъездом я должен проголосовать по тому утомительному и запутанному дискурсу, который наш президент, столь достойный своего имени, сочинил для нашего назидания.

Вы знаете Аристофана? Прошлой ночью, страдая от бессонницы, я взял том и прочел его целиком. Это было весьма забавно. Я сделал его перевод, не самый лучший, но он в вашем распоряжении. Там есть вещи, которые шокируют вашу чопорность, но они заинтересуют вас, особенно теперь, когда вы узнали от Цицерона кое-что о нравах древних. Прощайте...

CCLXX

Cannes, January 12, 1864.

Дорогой друг: по прибытии сюда я был серьезно болен. Я привез из Парижа отвратительную простуду, и только последние два дня я начал чувствовать себя самим собой. Не знаю, что бы со мной стало, если бы я остался в Париже, ибо вижу по газетам, что у вас снег. Погода здесь восхитительная, редко облачно, и температура обычно не ниже 14 градусов. Иногда восточный ветер приносит нам прикосновение снега, пойманного с Альп, но мы в благоприятном оазисе. Нам говорят, что вся округа под снегом. В Марселе, в Тулоне и даже в Йере, говорят, земля покрыта. Я представляю себе жителя Марселя на снегу как нечто вроде кошки, идущей по льду с ореховой скорлупой на лапах. Давно, даже в Каннах, не помнят такой прекрасной, мягкой зимы.

Я очарован тем, что Аристофан имел честь понравиться вам. Вы спрашиваете меня, присутствовали ли афинские дамы на театральных представлениях? Есть ученые люди, которые говорят «да», и другие, которые говорят «нет». Если бы вы пошли смотреть Карагёз, когда посещали Восток, вы бы, несомненно, нашли там много женщин. В восточных странах сегодня, как и в древности, нет и никогда не было той ложной скромности, которая есть у вас. На каждом шагу можно было видеть мужчин в купальных костюмах, а на каждой общественной площади стояли статуи богов, которые давали дамам преувеличенное представление о человеческой форме.

Как называется та комедия, в которой Еврипид одет как женщина? Понимаете ли вы сценическую обстановку и роль скифского жандарма? Что более всего необычно, так это бесцеремонная манера, в которой Аристофан говорит о богах, даже в их праздничные дни, ибо именно на Дионисиях была дана пьеса «Лягушки», в которой Вакх играет своеобразную роль.

То же самое происходило в ранний период христианства. Комедия разыгрывалась в церквях. Была Месса Дураков и Месса Осла, текст которых до сих пор сохранился в очень любопытной рукописи. Злые люди испортили все, сомневаясь. Когда вера была всеобщей, все было дозволено.

Помимо абсурдов, которые Аристофан бросает, как щепотки соли, в свои пьесы, там есть хоры изысканнейшей поэзии. Мой почитаемый учитель, господин Буассонад, говаривал, что никто другой из греческих писателей не писал поэзии лучше. Если вы еще не читали, рекомендую вам «Облака». Это, на мой взгляд, лучшая из сохранившихся его пьес. В ней есть диалог между Справедливым и Несправедливым, который написан в самом возвышенном стиле. Думаю, есть доля правды в упреках, которые он адресует Сократу. Даже после того, как услышишь его у Платона, возникает искушение простить ему цикуту. Человек, который доказывает каждому, как Сократ, что тот дурак, — это чума.

Я только что прочел, что заговоры начинаются снова. Я не сомневаюсь, что эти итальянские черти и не менее польские черти хотели бы поджечь мир; а мир, к несчастью, настолько глуп, что позволит это сделать. Я получал письма из Италии, которые заставляют меня опасаться, что Гарибальди и его добровольцы весной предпримут какое-то движение против Венеции. Нужно лишь какое-то подобное бедствие, чтобы покончить с нами окончательно.

Прощайте, дорогой друг. Я стараюсь как можно меньше думать о будущем. Будьте здоровы и думайте обо мне время от времени. Есть ли у вас какие-то предложения на 14 февраля, день святой Евлалии? Еще раз прощайте.

CCLXXI

Cannes, February 17, 1864.

Дорогой друг: раз вы были готовы взять на себя труд прочесть Аристофана, я прощу вам ваши аффектации и вашу чопорность при его чтении. Признайте, однако, что он очень остроумен и что было бы огромным удовольствием увидеть одну из его комедий на сцене. Я не знаю, каково мнение эрудитов нашего дня о присутствии женщин в театре. Вероятно, в одной и той же стране были периоды терпимости и нетерпимости, но женщины никогда не появлялись на сцене. Их роли исполнялись мужчинами, что было тем легче, поскольку актеры неизменно носили маски...

Я отчаянно болен, дорогой друг, и понимаю, что направляюсь в лучший мир путем, который не назовешь самым приятным. Время от времени, причем гораздо чаще, чем прежде, у меня случаются судороги и приступы сильной боли. Я почти не сплю, у меня нет аппетита, и я страдаю от слабости, которая приводит меня в крайнее раздражение. Малейшее движение утомляет меня.

Что со мной будет, когда вместо великолепного неба у меня будут свинцовые небеса Парижа, постоянные дожди и туманы! Тем не менее я подумываю о том, чтобы вернуться к концу этого месяца, если хватит сил, ибо мне несколько стыдно, что я не исполняю своих служебных обязанностей. Необходимо приносить себя в жертву, и я смиряюсь с этим, что бы ни случилось.

Поскольку я уже так долго ждал, я подожду еще ради подарка на день святой Евлалии. Что касается булавок и колец, то, полагаю, затруднения те же, что и в старину. Ящики ее бюро переполнены ими с тех пор, как я впервые начал помнить именины моей кузины. Я исчерпал все возможные виды безделушек, какие только можно вообразить. Если вы обнаружили что-то необычное, что при этом не разорительно, вы решите грандиозную проблему.

Есть еще одна, куда более интересная задача, по поводу которой я буду вынужден с вами посоветоваться. Как мне ухитриться, законным путем или иным, переслать себе одежду из Лондона. Среди ваших «морских волков» вполне может найтись кто-то, через кого мистер Пул мог бы отправить мои вещи. Подумайте об этом, и вы окажете мне огромную услугу.

Прощайте, дорогой друг. У меня была ужасная ночь, я кашлял так, что, казалось, расколется череп. Надеюсь, вы избежали всех видов простуд, которые сейчас так распространены. В Париже, кажется, все хворают, а некоторые даже настолько глупы, что умирают от этого. Еще раз прощайте.

CCLXXII

Пятница, 18 марта 1864 г.

Пишу вам из Люксембурга, пока архиепископ Руанский громит нечестие. Я был очень болен; у меня никогда не бывает двух хороших дней подряд, зато часто случается несколько плохих. Я еще не уверен, буду ли в состоянии поехать в Германию, как планировал. Это будет зависеть от погоды и моих легких.

Я все еще прикован к Люксембургу, но, надеюсь, на следующей неделе мы закончим заседания, и я стану свободнее. Если вы еще не видели в Лувре новый зал, где размещена коллекция ваз и терракоты, вам стоит туда сходить. Я предлагаю вам свет своих знаний в качестве сопровождения. Вы увидите вещи очень красивые, а другие заинтересуют вас, хотя, возможно, и шокируют вашу чопорность. Назначьте день и час.

CCLXXIII

Среда, 13 апреля 1864 г.

Дорогой друг: Я искренне сожалел о вашем отъезде. Вам следовало попрощаться со мной еще раз. Вы бы застали меня в решительно меланхоличном настроении. Несмотря на мышьяк и прочее, я постоянно страдаю от истощения. После того как холода отступили, я начал было чувствовать себя лучше, но подхватил простуду, которая повергла меня в еще большее уныние.

Я редко выхожу из дома; все же я хотел повидать своих монархов, которых нашел в отличном здравии. Этот визит дал мне возможность увидеть новую моду, которую я не вполне одобряю, особенно женские баски. Это знак того, что я старею. Я не могу выносить нынешние прически. Нет ни одной женщины, которая причесывалась бы так, чтобы это подходило к ее лицу; все они следуют стилю напудренных париков. Я встретил одного из своих друзей, который представил меня своей жене. Она молодая и хорошенькая женщина, но на лице у нее был слой румян в палец толщиной, подведенные ресницы, и она была напудрена. Она вызвала у меня отвращение.

Вы читали книгу Абу? Она у меня, и я готов ее предоставить. Не знаю, имела ли она успех, но, во всяком случае, она очень остроумна. Клерикалы, возможно, проявили достаточно благоразумия, чтобы не предавать ее анафеме, что является самым верным способом обеспечить книге популярность. Именно так был достигнут успех Ренана, если говорить о деньгах. Мне рассказывали, что он заработал сто семьдесят тысяч франков на своей идиллии.

У меня все еще есть, в вашем распоряжении, три огромных тома Тэна по истории английской литературы. Это одновременно остроумно и здраво. Стиль несколько вычурный, но читать — одно удовольствие. У меня также есть два тома Мезьера на аналогичную тему: современники и преемники Шекспира. Это тот же Тэн, только разогретый, или, вернее, остывший. Что касается романов, я их больше не читаю.

Завтра в Академии мы выбираем либо марсельца Отрана, либо Жюля Жанена. По-видимому, это будет первый. Мой кандидат проиграет. Я дал себе слово больше не ходить в Академию, разве что за своим жалованьем — восемьдесят три франка двадцать три сантима ежемесячно. В ближайшие два года смертность среди членов будет ужасающей. Вчера я вглядывался в лица своих коллег; не говоря уже о своем собственном, можно было подумать, что это люди, ожидающие прихода могильщика. Не могу себе представить, кого выберут им на смену.

Когда вы вернетесь? Вы говорили, что останетесь в —— всего на две недели; но я полагаю, что вы, как обычно, растянете эти две недели на долгий месяц. Я искренне желаю вскоре увидеть вас и прогуляться, как мы это делали раньше, любуясь сияющей природой. Для меня это был бы редкий случай насладиться толикой поэзии.

Прощайте, дорогой друг. Пишите мне. Если в вашем распоряжении есть только городская библиотека, вам стоит почитать Лукиана в переводе Пьерро д'Абланкура или кого-то еще; это вас позабавит и потешит ваши эллинские вкусы.

Я погружен в историю Петра Великого, которой намерен поделиться с публикой. Он был отвратительным человеком, окруженным отвратительными негодяями. Его история меня немало забавляет.

Напишите мне, как только получите мое письмо.

CCLXXIV

London, British Museum, July 21, 1864.

Дорогой друг: Вы угадали мое убежище. Я здесь с момента нашей последней встречи, или, точнее, со следующего дня. Я провожу время с восьми вечера до полуночи, обедая в гостях, а утро — за изучением книг и статуй или же за написанием своей длинной статьи о сыне Петра Великого, которой я искушен дать заглавие «Об опасности быть глупым», ибо мораль, которую следует извлечь из моей работы, — это необходимость быть умным.

Думаю, вы найдете здесь и там, на двадцати страницах, кое-что, что вас заинтересует, особенно то, как Петра Великого обманывала его жена. Я с большой тщательностью и трудом перевел письма его жены к ее любовнику, которого за это посадили на кол. Они на самом деле лучше, чем можно было бы ожидать от того времени и страны, в которой она писала, но любовь творит чудеса. Беда в том, что она не умела писать без ошибок, что крайне затрудняет таким грамматикам, как я, догадываться, что она имеет в виду.

Мои планы таковы: в понедельник я отправляюсь в Чевнингс, к лорду Стэнхоупу, где пробуду три дня. В четверг я буду обедать здесь в большой компании, а сразу после этого уеду в Париж.

Здесь говорят только о свадьбе леди Флоренс Пэджет, лондонской красавицы двухлетней давности. Невозможно увидеть более прелестного лица или более изящной фигуры, но слишком маленькой и хрупкой на мой вкус. Она была печально известна своими флиртами. Племянник мистера Эллиса, Чаплин, о котором вы часто слышали от меня, высокий парень двадцати пяти лет с доходом в двадцать пять тысяч фунтов стерлингов, влюбился в нее. Она долго водила его за нос, затем обручилась, и, говорят, приняла драгоценности и шесть тысяч фунтов на оплату долгов портнихе. День свадьбы был назначен. В прошлую пятницу они вместе ходили в парк и в оперу. В субботу утром она вышла одна, направилась в церковь Святого Георгия и там обвенчалась с лордом Гастингсом, молодым человеком ее возраста, очень невзрачным и с двумя мелкими пороками: азартными играми и пьянством. После религиозной церемонии они отправились в деревню, чтобы завершить другие церемонии.

На первой же остановке она написала отцу следующее:

«Дорогой папа: Поскольку я знала, что вы никогда не согласитесь на мой брак с лордом Гастингсом, я сегодня вышла за него замуж. Остаюсь ваша и т. д.»

Она написала также Чаплину:

«Дорогой Гарри: Когда вы получите это, я уже буду женой лорда Гастингса. Забудьте вашу, искренне»

Флоренс.

Этот бедняга Чаплин, который ростом шесть футов и с желтыми волосами, в отчаянии.

Прощайте, дорогой друг. Пишите мне скорее.

CCLXXV

Paris, October 1, 1864.

Дорогой друг: Я все еще здесь, но как птица на ветке. Меня задержали корректуры, и вы можете себе представить, что они требуют самой тщательной правки.

Я выеду непременно 8-го, остановлюсь на ночь в Байонне и прибуду в Мадрид 11-го. Я еще не знаю, сколько времени там пробуду. Из Мадрида я отправлюсь в Канны, возможно, не заезжая в Париж. Зима уже неприятно дает о себе знать моим легким по утрам и вечерам. Дни великолепные, но вечера дьявольски холодные. Берегитесь простуды в той сырой местности, где вы остановились. Я неплохо провожу время в это время года в Париже, где нет светских обязанностей и где можно жить отшельником. Время от времени я выхожу, чтобы узнать новости, но узнаю очень мало.

Папа запретил вывески на французском языке в Риме. Все они должны быть на итальянском. На Корсо есть мадам Бернар, которая торгует перчатками и подвязками. Ее заставили отныне называться синьорой Бернарди. Если бы я был правительством, я бы никогда этого не допустил, даже если бы пришлось повесить какого-нибудь маляра перед первой же лавкой, которую они пожелали бы переименовать. Когда наша армия уйдет, вы увидите, что эти люди сделают...

Здесь акулы — то есть ростовщики — хмурятся по поводу назначения господина —— в Банк; но не знают, что когда кто-то считается ни на что не годным, именно его и выбирают. Таков обычай. Господин —— отправился в Банк со своим ночным колпаком в кармане, рассчитывая переночевать там в ночь после своего назначения. Ему сказали, что все приготовления к его приему сделаны, за исключением выполнения одной маленькой формальности, а именно: покупки ста акций упомянутого Банка. Господин —— был совершенно не осведомлен об этом маленьком пункте в уставе учреждения, директором которого он должен стать. Это большая неприятность, поскольку сто акций не так-то легко найти, и, помимо денег, потребуется по меньшей мере несколько недель, чтобы их достать. Видите, как он разбирается в делах.

Здесь есть еще один большой скандал, который забавляет извращенных людей, но я не расскажу вам о нем, чтобы не рассердить вас. Прощайте, дорогой друг.

CCLXXVI

Madrid, October 24, 1864.

ДОРОГОЙ ДРУГ: Я попал сюда случайно, ибо остановился в деревне и пробуду там до субботы. Здесь отвратительно холодно и сыро, и в результате у племянницы мадам де М. началась рожа. Половина домочадцев больны, а у меня сильная простуда. Вы знаете, что простуды — серьезное дело для меня, кому и в добром здравии трудно дышать. Непогода продолжается уже неделю, с шокирующей силой, в духе обычаев этой страны, где переходы любого рода неведомы.

Можете ли вы представить себе страдания людей, живущих на возвышенном плато, открытом всем ветрам, и не имеющих возможности согреться иначе, как с помощью брасеро — примитивного предмета обстановки, который ставит вас перед выбором: замерзнуть или задохнуться? Я нахожу, что цивилизация здесь сделала большой прогресс, что в моих глазах не является улучшением. Женщины переняли ваши нелепые шляпки и носят их самым гротескным образом. Быки также утратили многое из своих достоинств, а люди, которые их убивают, нынче невежественные, трусливые малые.

Вот восхитительная история, которая сейчас занимает умы почтенной публики. Леди К., жена министра ——, молодая и красивая, он старый и уродливый, подала на развод на том основании, что муж был несправедлив к ней. Суд состоялся в Лондоне, и было галантно постановлено, что он ни на что не годен. Однако в Мадриде есть женщины, которые берутся утверждать, что это клевета. Как бы то ни было, женщина получила развод и почти сразу после этого вышла замуж за герцога ——, который некоторое время ухаживал за ней в Мадриде. Кажется, у нее нет тех же оснований для жалоб на нового мужа, что были на прежнего, но вот в чем дьявольское дело. Герцог —— подал в суд на свою сводную сестру, герцогиню ——, из-за определенных актов, поместий и т. д. Она только что обнаружила, что ее брат, родившийся во Франции, чтобы вступить в наследство, представил свидетельство о крещении, подписанное кюре, что во Франции незаконно. Более того, выяснилось, что это свидетельство поддельное и противоречит свидетельству о рождении в бюро регистрации актов гражданского состояния, которое доказывает, что нынешний герцог родился в Париже несколькими годами ранее от неизвестной матери. Эта мать — третья жена герцога ——, женатого в то время на четвертой, ибо в этой семье браки всегда необычны.

Это будет красивый судебный процесс, как вы увидите, и вполне возможно, что экс-леди К. в одно прекрасное утро обнаружит, что у нее нет ни пэрства, ни состояния. Тем временем она скоро прибудет в Мадрид со своим мужем, а сэр Дж. К. попросил о смене места жительства.

Я предпринял шаги, чтобы найти платки нипи, но мне пока не удалось их обнаружить. По-видимому, они больше не в моде. Однако мне обещали их к первому числу следующего месяца. Надеюсь, они сдержат слово.

Все, кажется, достаточно спокойно, с политической точки зрения. К тому же сейчас слишком холодно, чтобы опасаться пронунсиаменто. Я думаю остаться здесь до 10-го или 12-го ноября, если не умру от своей простуды раньше.

Где вы? Что вы делаете? Напишите мне скорее.

CCLXXVII

Cannes, December 4, 1864.

Дорогой друг: Я прибыл сюда и не нашел от вас письма, что меня очень огорчает...

Перехожу к другому источнику обиды на вас. Вы доставили мне массу хлопот со своими платками. После многих безрезультатных поездок я наконец обнаружил полдюжины платков нипи, безобразно уродливых. Я взял их, хотя все говорили, что они давно вышли из моды; но я следовал своим инструкциям. Надеюсь, вы получили эти шесть платков или получите их через несколько дней. Я отправил их с одним из своих друзей, которому поручил доставить их к вам домой. Вы просили их вышить. В Мадриде не было других, кроме тех шести, что были вам отправлены. Однотонные показались мне еще уродливее; у них были красные полоски, как у платков, которые носят студенты колледжей.

Я покинул Мадрид в чертовски холодную погоду и дрожал всю дорогу. Я ничем другим не занимался в течение всего времени моего пребывания там. По эту сторону Бидасоа температура восхитительно мягкая, и я обычно нахожу атмосферу в этой стране такой же. У нас стоит превосходная погода, и нет ветра.

Думаю, я написал вам из Мадрида все, что стоит рассказать о моих знакомых, особенно о приключениях герцогини ——, которые должны были вас шокировать. Упоминал ли я также молодую андалузку, влюбленную в молодого человека, который оказался внуком гаванского палача? Со стороны матери, дочери и будущего мужа звучат угрозы самоубийства, под чем я подразумеваю, что все трое грозятся убить себя, если им не позволят поступить по-своему. Когда я уезжал из Мадрида, смертей не было, и почтенная публика горячо сочувствовала влюбленным.

Прощайте, дорогой друг. Дайте мне знать о себе и расскажите о своих планах на эту зиму.

CCLXXVIII

Cannes, December 30, 1864.

Дорогой друг: Желаю вам счастливого Нового года. Я писал в Мадрид по поводу злополучных платков, и, поскольку не получил ответа, принимаю как должное, что мой комиссионер в Париже и что платки у вас или будут у вас в скором времени. Я отправил их с испанцем, который должен был уехать из Мадрида одновременно со мной, благодаря чему вы получили бы их быстрее. Не стоит никогда иметь слишком завышенные ожидания. Чего я теперь желаю, так это чтобы вы остались довольны этими платками, которые ужасно уродливы.

Что вы думаете об энциклике Папы? У нас здесь есть епископ, человек умный и здравомыслящий, который прячет лицо. В самом деле, унизительно принадлежать к армии, чей генерал подвергает вас поражению.

У меня нет новостей от моего издателя. Когда я уезжал, он печатал моих «Казаков былых времен», которые, я думаю, должны были выйти. Поскольку вы знаете эту историю, надеюсь, вы подождете моего возвращения, чтобы приобрести том.

Знаете ли вы, что со всех сторон приходят поздравления по поводу моего преемства господину Мокару? Я не придавал этому значения; но после того, как увидел свое имя в «Бельгийской независимости», в лондонской «Таймс» и в «Аугсбургской газете», я начал немного беспокоиться. Зная мой темперамент, вы можете представить, как это место подходило мне и как я подходил этому месту. Впрочем, уже несколько дней я дышу свободнее.

Есть ли новые романы к Рождеству? Я имею в виду английские романы, ибо сейчас для них самое время расцветать! У меня здесь почти нет книг, и я хочу выписать их. Когда ночью у меня приступ кашля и я не могу уснуть, я несчастен, насколько это возможно. Только представьте, я прочитал «Размышления» Ламартина. Мне попалась «Жизнь Аристотеля», в которой сказано, что отступление десяти тысяч произошло после смерти Александра. В самом деле, разве не предпочтительнее торговать стальными перьями у дверей Тюильри, чем говорить такие нелепости?

Прощайте, дорогой друг. Мне нужно написать тридцать пять писем, и я хотел начать с вас. Желаю вам всяческого процветания.

CCLXXIX

Cannes, January 20, 1865.

Дорогой друг: Вы наконец получили свои отвратительные платки нипи? Я узнал, что человек, которому я их доверил, будучи избранным членом Кортесов, остался в Мадриде и отдал платки мадам де Монтихо, которая не поняла, что это такое, ибо испанец не отличается ясностью в объяснениях. Я написал графине Монтихо, умоляя ее передать пакет нашему послу, который отправит его вам французской почтой. Надеюсь, вы получите вещь до того, как получите мое письмо; но я не хочу больше никогда брать на себя ответственность за ваши покупки, которые заставляют меня брать на себя больше хлопот и писать больше прозы, чем они того стоят. Лучшее, что вы можете сделать, — это бросить платки в огонь.

Последнюю неделю я сильно страдал от истощения. У нас отвратительная зима, не холодная, но дождливая и ветреная. Никогда ничего подобного не испытывал. Почти неделю, вопреки господину Матье (из Дрома), у нас стояли восхитительные, теплые дни, которые приносят мне величайшую пользу, ибо мои легкие лучше или хуже в зависимости от высоты барометра.

Я нахожу развлечение в чтении писем епископов. Мало найдется юристов более тонких, чем эти господа; но лучший из них — господин Д——, который интерпретирует энциклику Папы как нечто прямо противоположное тому, что он на самом деле сказал, и не исключено, что он может быть отлучен от церкви в Риме. Неужели они надеются на чудо, чтобы им вернули Марке, Легации и графство Авиньон? Хуже всего то, что общество в наш век настолько глупо, что, дабы избежать иезуитов, оно, вероятно, бросится в объятия бузенго.

Я ничего не знаю о своих работах, и если вы что-то узнали о них, я был бы обязан, если бы вы мне рассказали. Я правил свои корректуры для «Журналь де Саван» и для Мишеля Леви, и не получил ни от кого из них ни слова.

Количество англичан здесь становится с каждым днем все более пугающим. На морском берегу построили новый отель, который почти такой же большой, как Лувр, и он всегда полон. Нельзя выйти на прогулку, не встретив юных мисс в жакетах гарибальди, в невозможных шляпках с перьями, делающих вид, что они рисуют. У них бывают партии в крокет и стрельбу из лука, на которые приходят сто двадцать человек. Я искренне сожалею о старых добрых временах, когда сюда не заглядывала ни одна душа.

Я завел знакомство с ручной чайкой, которую кормлю рыбой. Она ловит ее в воздухе, всегда головой вперед, и проглатывает такую, которая больше моей шеи. Помните ли вы страуса в Саду растений, которого вы чуть не задушили ржаным хлебом в те времена, когда вы украшали это место своим присутствием?

Прощайте, дорогой друг. Я надеюсь вскоре вернуться в Париж и иметь огромное счастье видеть вас там. Еще раз прощайте...

CCLXXX

Cannes, April 14, 1865.

Дорогой друг: Я откладывал письмо к вам, пока не поправлюсь или, по крайней мере, пока мне не станет легче; но, несмотря на прекрасную погоду, несмотря на все возможное внимание, я все тот же — то есть очень плох. Я не могу привыкнуть к этой жизни в страданиях, и у меня нет ни мужества, ни смирения, чтобы терпеть ее. Я жду, пока погода станет немного теплее, прежде чем вернуться в Париж, и, вероятно, я приеду не раньше первого мая. Здесь последние две недели стоят великолепные небеса и соответствующее им море, но это не мешает мне кашлять так, будто все еще стоит морозная погода.

Что с вами стало этой весной? Найду ли я вас в Париже или вы собираетесь в ——, чтобы наблюдать за распусканием первых листьев?

Итак, ваш друг Парадоль становится академиком по воле бурграфов, которые, по сути, принудили бедного герцога де Брольи вернуться в Париж, несмотря на его подагру и восемьдесят лет. Это будет любопытное заседание. Ампер написал ужасно слабую историю Цезаря, к тому же в стихах. Вы можете представить себе все аллюзии, которые господин Парадоль найдет повод сделать к этой работе, забытой сегодня всеми, кроме бурграфов. Жюль Жанен остался за бортом, а также мой друг Отран, который, будучи из Марселя, только ради того, чтобы быть избранным в Академию, стал клерикалом, и в конце концов был покинут своими религиозными друзьями.

Вы, возможно, знали, что мистер Уильям Брум, брат лорда Брума и следующий в очереди на пэрство, был только что пойман с поличным на очень некрасивом мошенничестве. Это вызывает огромный скандал здесь среди английской колонии. Лорд Брум держится молодцом; к тому же он совершенно невиновен во всей этой подлости.

Я читаю, чтобы набраться терпения и уснуть, книгу некоего господина Шарля Ламбера, которая громит святого царя Давида и Библию. Мне она кажется довольно остроумной и сносно забавной. Клерикалам удалось добиться того, что стали читать и приобрели популярность серьезные и педантичные книги, которые пятнадцать лет назад не привлекли бы ничьего внимания. Ренан отправился в Палестину, чтобы провести новые исследования пейзажей. Пейра и этот Шарль Ламбер работают над книгами более эрудированными и серьезными, которые расходятся как горячие пирожки, как говорит мне мой книготорговец. Прощайте, дорогой друг.

CCLXXXI

Paris, July 5, 1865.

Я начал было бояться, что вас поразила молния, как мадам Арбетнот, или что вас сожрал какой-нибудь медведь. Я был уверен, что вы в самом сердце Тироля, когда пришло ваше письмо из ——. На мой взгляд, предпочтительнее путешествовать в длинные дни, нежели осенью; но пусть ничто не помешает вам увидеть Мюнхен в сентябре. Вы должны лишь позаботиться о том, чтобы обеспечить себя теплой одеждой, потому что погода меняется очень внезапно на этой широкой, уродливой, высокой равнине Мюнхена.

Нет ничего проще, чем совершить это путешествие. Вы можете поехать в Мюнхен через Страсбург или, если предпочитаете, через Базель. Думаю, что сейчас есть железная дорога до самого Констанца. Вы можете, в любом случае, добраться туда на пароходе. В Констанце вы садитесь на озерный пароход до Линдау, который является хорошеньким маленьким городком; и оттуда до Кемптена вы увидите череду восхитительных видов. Вы можете поехать в Мюнхен прямо на поезде или можете остановиться по пути между Линдау и Кемптеном. От Кемптена до Мюнхена нет ничего, кроме плоского, непривлекательного пейзажа.

Вы должны остановиться в отеле «Бавария», а не у Моллиха, где у меня украли сапоги. Лакей или официальный гид покажет вам все, что заслуживает внимания. Картины во дворце, взятые из сцен Нибелунгов, довольно интересны, но вам нужно будет получить специальное разрешение, чтобы увидеть их. Все остальное открыто для публики. Внимательно изучите, чтобы вы могли рассказать мне о них, новые пропилеи моего покойного друга Кленце. В Музее древностей вы увидите фронтоны храма Эгины и мраморную группу, о которой я вам рассказывал. Греческие вазы чрезвычайно любопытны, а картины Пинакотеки — столь же. Фрески Корнелиуса и другие имитации оригиналов заставят вас пожать плечами.

Сходите выпить пива в общественные сады, где за несколько су вы можете насладиться отличной музыкой. Если у вас будет время, стоит совершить несколько поездок в Баварский Тироль, в Тегернзее и другие места. Когда вы поедете в Зальцбург (с чем я вас поздравляю), вы можете сходить посмотреть, если хотите, соляную шахту в Халляйне. В Инсбруке нечего смотреть, кроме пейзажа и бронзовых статуй собора. Во всей этой стране вы можете остановиться в любой из самых маленьких деревень, будучи уверенными, что найдете кровать и сносный обед. Я был бы рад разделить с вами удовольствия этого путешествия.

Здесь ходят истории самого скандального характера, какие только можно вообразить...

Все это весьма поучительно и дает повод опасаться, что близится конец света. Купите себе зеленые чулки в Зальцбурге или Инсбруке, если найдете такие, которые вам подойдут. Баварские ноги размером с мое тело.

Прощайте, дорогой друг. Берегите себя и наслаждайтесь жизнью. Не забудьте дать мне знать о себе.

CCLXXXII

London, British Museum, August 23, 1865.

Дорогой друг: После долгого ожидания вашего письма в Париже оно наконец прибыло, написанное, когда вы были в самом сердце Тироля. Я здесь около шести недель. Я был здесь в последние дни сезона. Я ходил на несколько ужасных обедов и два или три последних бала.

Мне кажется, что лорд Пальмерстон заметно постарел, несмотря на свой успех на выборах, и я чувствую, что более чем сомнительно, будет ли он в состоянии участвовать в следующей кампании. После его ухода, несомненно, наступит серьезный кризис.

Я только что провел три дня в доме его вероятного преемника, мистера Гладстона, который не развлек меня, но заинтересовал, ибо мне всегда приятно наблюдать за разнообразием человеческой натуры. Здесь они так не похожи на наших, что необъяснимо, как за десять часов пути обнаруживаешь, что двуногие без перьев настолько отличаются от тех, что в Париже.

Мистер Гладстон показался мне в некоторых отношениях человеком гениальным, в других — ребенком. В нем есть черты ребенка, государственного деятеля и сумасшедшего. В его доме гостили пять или шесть викариев или деканов, и каждое утро гостей замка развлекали короткой общей молитвой. Я не присутствовал в воскресенье, что должно быть чем-то необычайным.

Что показалось мне предпочтительнее всего остального, так это своего рода плохо пропеченная булочка, которую вынимают из печи к завтраку и которую трудно переварить в течение остальной части дня. Помимо этого, есть крепкий сиврн, то есть эль Уэльса, который знаменит.

Вы знаете, конечно, что рыжие волосы — единственный модный цвет в данный момент. Оказывается, ничего нет проще, чем иметь такие в этой стране, и я сомневаюсь, что их красят.

Уже месяц в городе никого нет. В Роттен-Роу нет ни одной лошади, но я вполне доволен тем, что нахожусь в большом городе в таком состоянии летаргии. Я воспользовался этим, чтобы посмотреть на достопримечательности. Вчера я ходил в Хрустальный дворец и час смотрел на шимпанзе, почти такого же роста, как десятилетний ребенок, и в своих действиях настолько похожего на ребенка, что я почувствовал себя униженным нашим несомненным родством. Среди прочих особенностей я наблюдал расчет животного при приведении в движение тяжелых качелей и ожидание момента, чтобы прыгнуть на них, когда они достигнут наибольшей скорости. Сомневаюсь, что все дети проявили бы столько таланта к наблюдению.

Находясь здесь, я написал длинную статью об «Истории Цезаря», которая не совсем мне не нравится; в ней есть пища для ума, как говорят в академическом стиле, и на следующей неделе я вернусь в Париж, чтобы прочитать ее в «Журналь де Саван». Не совсем невозможно, что я могу найти вас там. Я начинаю сыт по горло Лондоном.

Одно время у меня была мысль поехать в Шотландию, но там я попал бы среди охотников, расы, которую я ненавижу.

В одной газете в телеграфных сообщениях была новость, что Понсар умирает. С тех пор я не видел о нем ни слова, и мои письма, даже академические, не содержат упоминаний о нем. Меня это довольно интересует; возможно, впрочем, это лишь ложный слух.

Прощайте, дорогой друг. Пишите мне в Париж, где я скоро буду, и держите меня в курсе ваших передвижений. Возвращайтесь из Тироля, умоляю вас, с зелеными чулками, но я вызываю вас на состязание привезти ноги размером с ноги горцев.

CCLXXXIII

Paris, September 12, 1865, at night.

Дорогой друг: Я здесь уже несколько дней. Я приехал через Булонь, и когда наше судно швартовалось у причала, там была такая толпа, что я спросил себя, что может быть такого интересного в прибытии парохода. Английских дам придется предупредить, что, прогуливаясь во время отлива вдоль края пристани, они демонстрируют ноги, и даже больше. Моя скромность была шокирована.

Париж в этом году пуст как никогда, но мне нравится он в таком состоянии. Я встаю и ложусь поздно. Я много читаю и почти никогда не вылезаю из своего халата. У меня есть японский, с цветами на желтом фоне, более яркий, чем электрический свет.

Мое пребывание в Англии было, в конце концов, не очень утомительным. Помимо множества приятных экскурсий, которые я совершил, я написал для «Журналь де Саван» ту статью о «Жизни Юлия Цезаря», о которой я уже упоминал вам. Поскольку именно редакторы лично возложили на меня эту задачу, я был вынужден согласиться. Вы знаете, как высоко я ценю автора и его книгу; но вы можете понять трудности моего положения, не желая прослыть льстецом или говорить неуместные вещи. Думаю, мне удалось довольно неплохо выйти из затруднительного положения.

Я взял за основу тот факт, что Республика достигла своего предела и что римский народ катился к чертям, если бы Цезарь не спас его. Поскольку тезис верен и легко подкрепляется, я написал вариации на эту тему. Я приберегу одну из корректур для вас.

Нравы продолжают прогрессировать. Сын принца де К. только что умер в Риме. Он оставил брата и сестер в стесненных обстоятельствах. Он был священнослужителем, монсеньором, и имел доход в двести тысяч фунтов, и каждый пенни из них он оставил маленькому аббату-секретарю, который у него был. Это в точности как если бы Никомед завещал свое королевство Цезарю. Держу пари, что вы совсем не улавливаете сути.

Я тоже хотел поехать в Германию и, возможно, удивил бы вас в Мюнхене, но мой план провалился. Я собирался повидать своего друга Каулло, того превосходного еврея, о котором я упоминал вам не раз. Но он сам едет во Францию, поэтому я отказался от своей идеи насчет Германии. Один из моих друзей, возвращающийся из Швейцарии, не в восторге от тамошней погоды, что смягчает мое разочарование.

Мне кажется, что Булонь становится красивее как в своих зданиях, так и в своих гражданах. Я видел стильно одетых рыночных торговок и очень красивые современные жилища; но что за английские женщины там были и что за шляпки «свиной пирог»!

Вчера я заходил к принцессе Мюрат, которая почти оправилась от своего ужасного падения. Единственные признаки, которые все еще остаются, — это синяк под глазом и слегка обесцвеченная щека. Она живо описала происшествие. Она полностью потеряла сознание о своем падении и о последующих трех или четырех часах. Она помнит, как видела своего кучера, который был швейцарским полковником, подброшенным в воздух, высоко над ее головой; затем, четыре часа спустя, она обнаружила себя в собственной постели, с головой размером с тыкву. В промежутке она ходила и разговаривала, но не имеет никаких воспоминаний ни о чем. Я надеюсь и считаю вероятным, что в последние мгновения перед смертью также наступает потеря сознания.

Я нашел графиню де Монтихо полностью оправившейся после двух операций. Она в восторге от своего окулиста Либрейха, который кажется удивительным человеком. Постарайтесь никогда не нуждаться в его услугах.

Прощайте, дорогой друг. Я уезжаю в начале следующей недели на три дня в Трувиль. Затем я останусь здесь, пока зима не прогонит меня. Держите меня в курсе всего, что вы делаете, и ваших намерений.

CCLXXXIV

Paris, October 13, 1865.

Дорогой друг: Я нашел ваше письмо вчера, по возвращении из Биаррица, откуда их Величества привезли меня обратно в довольно сносном состоянии. Однако первый прием, который оказала мне родная земля, был совсем не радушным. Прошлой ночью я перенес один из самых продолжительных приступов удушья, какие испытывал за последние недели. Это результат, полагаю, смены температуры, или, возможно, эффект тринадцати или четырнадцати часов тряски по очень неровной железной дороге. Казалось, будто я был в веялке. Сегодня утром я чувствую себя лучше.

Я еще никого не видел и думаю, что никто не вернулся в Париж, но я получил несколько мрачных писем от людей, которые говорят только о холере и умоляют меня бежать из Парижа. Здесь никто не обращает на нее внимания, как мне сказали, и дело в том, что я верю, что, за исключением нескольких старых пьяниц, серьезных случаев не было. Если бы холера впервые появилась в Париже, вероятно, мы бы больше о ней не думали. Потребовалась трусость марсельцев, чтобы дать нам предупреждение. Я информировал вас о своей теории на предмет холеры: никто не умирает от нее, если только он действительно не хочет умереть, и это гость настолько вежливый, что никогда не наносит вам визит, не прислав заранее свою визитную карточку, как это делают китайцы.

Я провел время самым приятным образом в Биаррице. Нас посетили король и королева Португалии. Король — очень застенчивый немецкий студент. Королева очаровательна. Она очень похожа на принцессу Клотильду, но она красивее. Она — исправленное издание. Ее цвет лица — лилия и роза, редкое сочетание даже в Англии. Ее волосы рыжие, конечно, но это темно-рыжий цвет, такой модный сейчас. Она чрезвычайно привлекательна и вежлива. Они привезли с собой некоторое количество мужских и женских карикатур, которые, казалось, были собраны из какой-то лавки древностей. Мой друг, португальский министр, отвел королеву в сторону и произнес небольшую тираду обо мне, которую ее Величество немедленно повторила мне с большой любезностью. Император представил меня королю, который пожал мне руку и посмотрел на меня двумя большими, круглыми, испуганными глазами, что заставило меня почти забыть о своих обязанностях.

Другой человек, господин де Бисмарк, понравился мне больше. Он крупный немец, очень вежливый и совсем не простак. В его манерах абсолютно отсутствует душевность, но они полны ума. Он покорил меня полностью. Он привез с собой жену, у которой самые большие ступни по ту сторону Рейна, и дочь, которая идет по стопам матери.

Я ничего не сказал о доне Энрике или о герцоге Мекленбургском, не знаю почему. Легитимистская партия в ужасном состоянии после смерти генерала Ламорисьера. Вчера я встретил орлеаниста старой закалки, который тоже был безутешен. Как дешево нынче становятся великими людьми!

Пожалуйста, расскажите мне, что я могу почитать из хорошего, написанного с тех пор, как я перестал жить среди самых умных людей во вселенной. Я бы действительно хотел вас увидеть.

Прощайте. Я собираюсь заботиться о своем здоровье, пока празднества в Компьене снова не сделают меня больным.

CCLXXXV

Paris, November 8, 1865.

Дорогой друг: Я откладывал письмо к вам, потому что был как птица на ветке, хотя и привязанная когтем. Попрощавшись с хозяйкой в Биаррице, я намеревался отправиться в свое обычное место зимовки и таким образом избежать первых последствий холода; но меня убеждали остаться на открытие сезона в Компьене, и просьба была высказана так любезно, что я не мог отказать. Затем последовали вопросы, касающиеся холеры: ехать или не ехать в Компьен. Только вчера вопрос был решен. Я еду и уеду отсюда 14-го, чтобы вернуться 20-го. Скажите мне теперь, будет ли между 14-м и после 20-го шанс увидеть вас.

Я вернулся из Биаррица в отличном состоянии, но через три дня испытал все суровости, связанные со сменой климата. Дело в том, что я почти постоянно был отчаянно болен, не холерой, а своим обычным недугом — неспособностью дышать, от которой да сохранит вас Бог! Несколько дней мне было лучше. Думаю, что Компьен сделает меня намного хуже, но я поспешу улететь на Юг и рассчитываю на солнце, чтобы пережить зиму, которая, как предсказывают преемники господина Матье (де ла Дром), будет суровой. Вы, полагаю, рассчитываете быть в мягком климате на берегах Луары. Надеюсь, во всяком случае, что у вас нет ни простуды, ни ревматизма. Если бы я мог сказать то же самое!

Вы не можете себе представить скандальные сплетни по поводу брака принцессы Анны, ни нелепый гнев и ярость предместья Сен-Жермен. Нет семьи с дочерью, которая не рассчитывала бы на герцога де Муши. Насущный вопрос в настоящее время: «Если они нанесут визиты, должны ли мы оставлять им визитные карточки?»

С другой стороны, на брачном рынке в данный момент есть молодая девушка с несколькими миллионами в кармане и еще около пятьюдесятью, которые ей достанутся. Она хорошенькая девушка, несколько загадочная, дочь господина Гейне, который умер в этом году; приемная дочь, конечно, чье происхождение никто не знает. Но ввиду миллионов величайшие имена Франции, Италии и Германии готовы закрыть глаза на всю скудость и глупость. Приемные дети такого рода очень нравятся богине Фортуне. Нынешние греки называют их детьми души; разве это не красивое имя?

Вы читали «Песни улиц и лесов» Виктора Гюго? Полагаю, их будут читать в ——. Не скажете ли вы мне, находите ли вы заметную разницу между его прежней поэзией и нынешней? Сошел ли он внезапно с ума или был таким всегда? Что до меня, я склоняюсь ко второму.

В настоящее время живет только один гений: это господин Понсон дю Террайль. Вы читали какие-нибудь из его фельетонов? Никто не сравнится с ним в описании преступлений и убийств. Я наслаждаюсь ими.

Если бы вы были здесь, я попытался бы поколебать вашу ортодоксальность, заставив прочесть любопытную книгу о Моисее, Давиде и святом Павле. Это не идиллия, как у Ренана, а диссертация, пожалуй, слишком нашпигованная греческим, а то и еврейским языком. Тем не менее книга стоит того, чтобы ее прочесть; а если вернуться к тексту, то история того янки, который, желая написать роман, написал религиозную книгу, причем успешную, — это лишь перепевы старого. Нет ничего обычнее, чем поймать карпа, когда думаешь, что ловишь пескарей. Но вам не нравятся подобные разговоры, и вы правы; есть и другие темы для беседы.