«Письма к неизвестной»

Прощайте, дорогой друг. Я собираюсь посетить Лондон, где у меня дела, связанные с Выставкой. Это будет примерно 8-го или 10-го июля.

CCXLI

London, British Museum, July 16, 1861.

Из вашего последнего письма, дорогой друг, я вижу, что вы заняты, как главнокомандующий накануне битвы. Я читал в «Тристраме Шенди», что в доме, где женщина рожает, все женщины присваивают себе право дурно обращаться с мужчинами; вот почему я не написал вам раньше. Я боялся, что вы обойдетесь со мной в манере, подобающей вашему высокому величию. Надеюсь, однако, что ваша сестра благополучно разрешилась от бремени и что вы избавились от всех тревог. Тем не менее, я был бы рад узнать ваше официальное мнение, но это не значит, что вы должны присылать мне бюллетень с печатной информацией.

Здесь говорят только об истории господина де Видиля. Я был немного знаком с ним в Лондоне и во Франции и считал его ужасным занудой. Здесь, где люди такие же легковерные, как в Париже, поднялась яростная волна негодования против него. Известно, что он убил свою жену и, вероятно, многих других. Теперь, когда его оправдали, настроения полностью изменились, и если у него будет хороший адвокат, он выйдет сухим из воды, и мы будем плести для него венки.

Вы можете знать или не знать, что у нас новый канцлер, лорд Б——, который стар, но чьи нравы — нет. Адвокат по имени Стивенс посылает своего клерка с визитной карточкой к канцлеру. Клерк наводит справки о нем; ему сообщают, что у лорда нет дома в Лондоне, но он часто приезжает из деревни в дом на Оксфорд-Террас, где у него есть жилье. Клерк идет в дом и спрашивает лорда. «Его здесь нет». «Думаете, он вернется к обеду?» «Нет, но ночевать — непременно; он приезжает сюда каждый понедельник ночевать». Клерк оставляет письмо, и мистер Стивенс теперь крайне удивлен, потому что канцлер смотрит на него волком. Истина же в том, что у лорда там тайное пристанище.

Я в Лондоне с четверга и до сих пор не имел ни минуты покоя. Бегаю с утра до ночи. Каждый день меня приглашают на обеды, а по вечерам — концерты и балы. Вчера я был на концерте у маркиза Лансдауна. Там не было ни одной хорошенькой женщины, что здесь необычно, но, с другой стороны, все они были одеты так, будто их платья шил главный законодатель мод в Бриуде. Я никогда не видел ничего подобного их головным уборам. У одной старухи была бриллиантовая корона из маленьких звездочек с огромным солнцем спереди, точь-в-точь как восковые фигуры на ярмарке! Думаю остаться здесь до начала августа. Прощайте, дорогой друг...

CCXLII

London, British Museum, July 25, 1861.

...Я провожу здесь время довольно однообразно, хотя каждый день обедаю в разных домах и вижу людей и вещи, которых раньше не видел. Вчера я обедал в Гринвиче с важными персонами, которые пытались развеселиться — не так, как немцы, выбрасываясь из окна, а производя огромное количество шума. Обед был невыносимо долгим, но корюшка была превосходна.

Мы распаковали здесь двадцать два ящика с древностями из Киренаики. Там есть две статуи и несколько бюстов, которые поистине замечательны, относятся к хорошему периоду и являются подлинно греческими; особенно один Вакх, хотя и немного хрупкий, просто восхитителен. Голова сохранилась в необычайном состоянии.

Господин де Видиль надлежащим образом предан суду и предстанет перед ним на ближайшей сессии суда присяжных. Ему не позволят выйти под залог. Похоже, однако, что худшее, что может с ним случиться, — это два года тюремного заключения, ибо английский закон признает убийство только в случае смерти жертвы; и, как сказал мне лорд Линдхерст, человек должен быть большим растяпой в Англии, чтобы позволить себя повесить.

На днях я ходил в Палату общин и слушал дебаты по Сардинии. Невозможно быть более многословными, более плоскими и более незначительными, чем большинство ораторов, особенно лорд Джон Рассел, ныне просто лорд Рассел. Мистер Гладстон мне понравился. Надеюсь вернуться в Париж 8-го или 10-го августа и застать вас в спокойном уединении. Думаю, мое здоровье лучше, чем в Париже; тем не менее, погода отвратительная.

Меня прервали в письме, чтобы посетить Банк Англии. Я держал в руках четыре небольших пакета, в которых было четыре миллиона фунтов стерлингов, но унести их мне не позволили. Это послужило бы поводом для написания двух томов. Мне показали симпатичную машину, которая ежедневно пересчитывает и взвешивает три миллиона соверенов. Машина на мгновение задумывается и после короткого раздумья выбрасывает подлинные соверены направо, а фальшивые — налево. Есть один, который похож на маленькую обезьянку. Ему предъявляют банкноту, он склоняет голову и целует ее дважды, оставляя на купюре определенные знаки, которые фальшивомонетчики до сих пор не смогли имитировать.

Наконец, меня отвели в хранилища, где я вообразил себя в одном из тех гротов, что описаны в «Тысяче и одной ночи». Они были выложены мешками с золотом и слитками, которые сверкали в газовом свете. Прощайте, дорогой друг...

CCXLIII

Paris, August 24, 1861.

Дорогой друг: я наконец прибыл, не в самом лучшем состоянии. Не знаю, оттого ли, что я слишком усердно ел черепаховый суп, или оттого, что слишком много бегал на солнце, но у меня вернулись те боли в желудке, которые на некоторое время оставили меня в покое. Они начинаются утром около пяти часов и продолжаются полтора часа. Полагаю, человек страдает примерно так же, когда его вешают. Это не внушает мне никакого желания быть подвешенным!

Я обнаружил, что меня ждет больше работы, чем мне хотелось бы. Наша императорская комиссия по Всемирной выставке в муках; мы истощаем все наше красноречие, убеждая тех, у кого есть картины, одолжить их нам для отправки в Лондон. Помимо очевидной нескромности этого предложения, случается, что большинство владельцев частных коллекций — карлисты или орлеанисты, которые считают, что совершают благочестивый поступок, отказывая нам. Боюсь, мы будем выглядеть жалко в Лондоне в следующем году, тем более что мы выставим только работы, созданные за последние десять лет, в то время как англичане покажут достижения своей школы с 1762 года.

Как вы перенесли тропическую жару? Утешительно читать в газетах, которые я получаю, что в Мадриде было сорок четыре градуса, что соответствует температуре жаркого сезона в Сенегале. В Париже никого нет, что меня вполне устраивает. Я шесть недель обедал вне дома, и теперь такое облегчение — не быть обязанным надевать белый галстук к обеду. Впрочем, я на неделю гостил у герцога Саффолка в очаровательном замке почти в полном уединении. Местность равнинная, но покрыта огромными деревьями; воды в изобилии, так что плавание под парусом превосходное. Место находится совсем рядом с болотами, и это тот самый край, откуда вышел Кромвель. Дичи огромное количество, и нельзя сделать и шагу, не рискуя наступить на фазанов или куропаток.

У меня нет планов на осень, кроме того, что если мадам де Монтихо поедет в Биарриц, я навещу ее там и проведу несколько дней. Она все еще в печали, и я нахожу ее более безутешной, чем в прошлом году во время смерти ее дочери.

Мне кажется, вы прониклись большой любовью к этой ораве детей. Я не могу этого понять. Полагаю, вы позволяете себе взвалить на себя все заботы о них, согласно вашей привычке подчиняться угнетению, лишь бы оно исходило не от меня. Прощайте, дорогой друг...

CCXLIV

Paris, August 31, 1861.

Дорогой друг: я получил ваше письмо, которое, кажется, указывает на то, что вы счастливее, чем были долгое время. Я этому рад. У меня мало склонности любить детей; все же я могу понять, как можно привязаться к маленькой девочке, как к котенку — животному, с которым ваш пол имеет много общего.

Я все еще болен и страдаю, и каждое утро просыпаюсь в состоянии удушья, которое вскоре проходит. Уединение здесь по-прежнему полное. Вчера я заглянул в Императорский клуб и нашел там только трех человек, и те спали. Погода невыносимо жаркая и душная; в качестве перемены мне пишут из Шотландии, что сорок дней лили дожди, вследствие чего картофель сгнил, а зерно погибло.

Я пользуюсь своим уединением, чтобы поработать над тем, что обещал своему господину и что хотел бы отвезти ему в Биарриц, но продвигаюсь медленно. Мне с величайшим трудом удается хоть что-то делать, так как малейшее волнение причиняет мне сильные страдания. Надеюсь, однако, закончить до конца следующей недели...

У меня есть для вас экземпляр «Стеньки Разина». Напомните мне отдать его вам, когда увидимся, а также показать портрет гориллы, который я нарисовал в Лондоне и с которой был в близких отношениях; правда, она была чучелом.

Я читаю мало, в основном историю Рима; тем не менее, я с большим удовольствием прочел девятнадцатый том господина Тьера. Мне кажется, он написан более небрежно, чем предыдущие тома, но полон любопытных вещей. Несмотря на желание сказать дурное о своем герое, он постоянно увлекается своей невольной привязанностью к нему. Он говорит мне, что закончит двадцатый том в декабре, а затем совершит кругосветное путешествие или отправится в Италию.

Есть истории о Монтроне, которые меня чрезвычайно заинтересовали; жаль только, что он не мог услышать, как их рассказывают, пока был на этом свете. Мне кажется, господин Тьер описывает его довольно справедливо — как авантюриста, влюбленного в свое ремесло и честного в сделках со своими нанимателями, пока он был у них на службе, — совсем как Далгетти в «Легенде о Монтрозе».

Судя по тому, что я вижу, наши художники благосклонно принимают небольшие правила, которые мы наметили для Выставки в Лондоне; но когда они увидят отведенное им место, я не уверен, не закидают ли они нас печеными яблоками. Мне удалось вырвать у господина Дюшателя обещание одолжить нам «Весну» господина Энгра. Прощайте, дорогой друг.

CCXLV

Biarritz, September 20, 1861.

Дорогой друг: я все еще здесь, как птица на ветке. Не принято строить планы заранее; напротив, никогда до последнего момента не принимаешь решения. Ничего не было сказано о времени нашего отъезда, однако дни становятся короче. Самое утомительное время дня — вечер; после обеда холодно, а с расположением дверей и окон, придуманным здесь, невозможно согреться. Все это заставляет меня думать, что мы не останемся здесь надолго.

Я подумываю нанести визит господину Фульду в Тарбе, чтобы воспользоваться этими последними прекрасными днями; после этого я вернусь в Париж, где надеюсь застать вас устроенной. Морской воздух идет мне на пользу. Дышать стало легче, но сплю я плохо. Правда, я нахожусь прямо на берегу моря, где малейший ветер поднимает страшный шум.

Как и во всех императорских резиденциях, время здесь проходит в безделье, в ожидании того, что что-то произойдет. Я немного работаю; рисую из своего окна и много гуляю. На вилле Эжени останавливается мало людей, и это люди, которые мне вполне нравятся. Хотя в сутках здесь двадцать четыре часа, как и в Париже, я нахожу, что время проходит без особых трудностей...

Вчера мы совершили очаровательную прогулку вдоль Пиренеев, достаточно близко, чтобы увидеть горы во всей их красе, но не настолько близко, чтобы страдать от постоянных неудобств при подъеме и спуске. Мы сбились с пути и не встретили никого, кто понимал бы наш прекрасный французский язык. Это всегда случается, как только выезжаешь за пределы Байонны.

Принц Империи вчера устроил обед для стайки детей. Император сам сделал для них шампанское из сельтерской воды, которое подействовало так, будто они выпили настоящего вина. Через четверть часа они все были навеселе, и у меня до сих пор болят уши от шума, который они подняли.

Прощайте, дорогой друг. У меня хватило дерзости пообещать перевести для Его Величества испанские мемуары о месте Мунды, и я только что обнаружил, что переводить их ужасно трудно.

Можете писать сюда до 23-го или 24-го числа. После этого отправляйте письма господину Фульду в Тарб. Прощайте.

CCXLVI

Paris, November 2, 1861.

У меня так плохо с глазами, что на днях я не сразу вас узнал. Почему вы приходите в мои покои, не предупредив меня? Человек, который был со мной, спросил, кто эта дама с такими прекрасными глазами.

Я провожу все свое время, работая как негр-раб для своего господина, которого поеду навестить через неделю. Перспектива восьми дней в кюлотах несколько пугает. Я предпочел бы провести их на солнце, и я начинаю тосковать по этому времени. С другой стороны, сессия, которой нам грозят, сводит меня с ума. Я не могу понять, почему государственные дела не решаются летом...

У меня есть для вас книга, которая не совсем глупая. Моя память подводит меня, и я заказал переплет для тома, когда у меня уже был экземпляр. Видите, что вы от этого выиграете.

Я почти полностью оправился от боли в шее, но несколько ночей я ложился так поздно, что крайне нервничаю и истощен. Когда мы встретимся, мы побеседуем о метафизике. Это предмет, к которому я питаю большую слабость, потому что он неисчерпаем. Прощайте, дорогой друг.

CCXLVII

Compiégne, November 17, 1861.

Дорогой друг: мы останемся здесь до 24-го. Это вина Его Величества, короля Португалии, что празднества, к которым мы готовились, не состоялись. Их отложили, и нас вследствие этого задержали здесь. Нам здесь довольно комфортно, поскольку мы все хорошо знакомы и настолько независимы друг от друга, насколько это возможно в таком месте.

В качестве львов у нас четыре горца в килтах: герцог Атолл, лорд Джеймс Мюррей, а также сын и племянник герцога. Очень забавно видеть эти восемь голых коленей в салоне, где все остальные мужчины в кюлотах или узких брюках. Вчера привели волынщика Его светлости, и все четверо танцевали так, что вызывали всеобщую тревогу, когда поворачивались. Но есть дамы, чей кринолин еще более тревожен, когда они садятся в карету. Поскольку дамам, приглашенным в качестве гостей, не разрешается носить траур, видишь ноги всех цветов. Красные чулки, по-моему, очень стильно.

Несмотря на прогулки по сырым, ледяным лесам и раскаленные гостиные, до настоящего времени я не простудился; но я страдаю от удушья и не сплю. Я присутствовал на великой министерской комедии, где ожидалось еще одна или две жертвы. Лица было интересно наблюдать, речи — еще более; так что господин Валевский, превосходительство под судом, изливал свои обиды без разбора как на друзей, так и на врагов. Нет ничего лучше сильной озабоченности, чтобы заставить людей говорить глупости, особенно когда они привыкли их говорить. О, тупость человечества!

Женщина, напротив, была совершенно спокойна и хладнокровна, а речи адвокатов и другие разбирательства — превосходны. Битва, как мне кажется, только отложена, и при малейшей провокации она неизбежна.

Что говорят о письме императора? Я полностью его одобряю. У него свой способ выражать мысли, и когда он говорит как суверен, он обладает искусством показать, что он не из того же обычного теста, что и другие. Думаю, это именно то, что нужно этой благородной нации, которая не любит банальностей.

Вчера принцесса ——, которая пила чай, приказала лакею принести ей «ti sel bour le bain». Через полчаса лакей вернулся с двенадцатью килограммами крупной соли, полагая, что она хочет принять соляную ванну.

Кто-то преподнес императрице картину Мюллера, изображающую королеву Марию-Антуанетту в тюрьме. Принц Империи спросил, кто эта дама и почему она не во дворце. Ему объяснили, что она королева Франции и что такое тюрьма. Тогда он побежал к императору и попросил его помиловать королеву, которую он держит в тюрьме.

Он странный, иногда ужасный ребенок. Он говорит, что всегда кланяется народу, потому что они свергли Луи-Филиппа, которого он не любил. Он очаровательный ребенок. Прощайте, дорогой друг.

CCXLVIII

Cannes, January 6, 1862.

(I no longer remember dates.)

Дорогой друг: я не буду рассказывать вам о солнце Канн, боясь причинить вам слишком большое огорчение среди снегов, в которых вы, должно быть, сейчас находитесь. То, что мне пишут из Парижа, заставляет меня мерзнуть от одного чтения. Полагаю, вы все еще в Р—— или в пути оттуда; поэтому я рискну адресовать это в вашу официальную резиденцию, как в самое верное место, где вас можно найти.

У меня здесь в качестве компаньона и соседа господин Кузен, который приехал лечить ларингит, болтает как одноглазая сорока, ест как людоед и удивляется, что не выздоравливает под этим прекрасным небом, которое он видит впервые. Он, кроме того, очень интересен, ибо обладает даром быть остроумным со всеми. Когда он остается наедине со своим слугой, мне кажется, что он разговаривает с ним так же, как с самой кокетливой орлеанистской или легитимистской герцогиней. Местные жители Канн очарованы им, и вы можете представить, как они будут таращиться, когда им сообщат, что этот человек, который хорошо говорит на любую тему, перевел Платона и является любовником мадам де Лонгвиль. Единственное неудобство в том, что он не знает, когда остановиться. Для философа Эклектической школы жаль не перенять хорошие черты перипатетиков.

Я здесь почти ничего не делаю. Изучаю ботанику по книге и по растениям, которые попадаются под руку, но каждое мгновение сетую на свое плохое зрение. Это наука, которую мне следовало начать двадцать лет назад, когда у меня были глаза. Впрочем, это очень забавно, хотя и в высшей степени аморально, так как на одну даму всегда приходится по меньшей мере шесть или восемь джентльменов, готовых предложить ей то, что она принимает с большим равнодушием и справа, и слева. Я чрезвычайно сожалею, что не взял свой микроскоп; все же в свои очки я видел тычинки, которые ухаживали за пестиком, не выказывая никакого смущения моим присутствием.

Я также рисую и читаю на русском языке историю другого казака, гораздо лучшего солдата, чем Стенька Разин, по имени, к сожалению, Богдан Хмельницкий. С таким труднопроизносимым именем неудивительно, что он остался неизвестным нам, западным людям, которые помнят только имена латинского или греческого происхождения.

Как прошла зима? И как вы справляетесь с маленькими детьми, которые поглощают так много вашего времени? По-видимому, вы находите воспитание детей забавным занятием. У меня был опыт только в выращивании кошек, которые доставили мне мало удовлетворения, за исключением последней, которая имела честь знать вас. Самое невыносимое в детях, как мне кажется, это то, что нужно так долго ждать, чтобы узнать, что у них в голове, и услышать, как они рассуждают. Очень жаль, что труд, затрачиваемый на развитие детского интеллекта, не может быть предпринят самими малышами и что новые идеи приходят к ним почти бессознательно. Главный вопрос в том, следует ли их учить глупостям, как нас, или нам следует говорить с ними разумно. Есть свои доводы за и против обеих систем.

Как-нибудь, когда будете проходить мимо Стассена, любезно посмотрите в его каталоге книгу Макса Мюллера, профессора в Оксфорде, по лингвистике; к сожалению, я не помню названия книги. Вы должны сказать мне, стоит ли она очень дорого и буду ли я вынужден отказаться от своей прихоти обладать ею. Мне говорят, это восхитительный анализ языка.

Я познакомился с бедным котом, который живет в хижине в глубине леса. Я ношу ему хлеб и мясо, и, как только он замечает, что я иду, он бежит за четверть мили навстречу мне. Сожалею, что не могу забрать его с собой, ибо он обладает удивительной силой инстинкта.

Прощайте, дорогой друг. Надеюсь, это письмо застанет вас в таком же добром здравии и процветании, как в прошлом году. Желаю вам благополучного и счастливого Нового года...

CCXLIX

Cannes, March 1, 1862.

...Вы очень добры, что думаете о моей книге посреди всех ваших забот. Если вы сможете достать ее для меня к моему возвращению, я сочту это за великую услугу, но не доставляйте себе много хлопот.

Именины моей кузины совершенно вылетели у меня из головы, и я вспомнил о них на днях, только когда было уже слишком поздно. Когда вернусь, мы обсудим это, если хотите. С каждым годом это становится все более неловким, и я исчерпал возможности колец, булавок, платков и пуговиц. Чертовски трудно придумать что-то новое!

Что касается романов, трудность столь же велика. В этом классе книг я только что прочел несколько рапсодий, которые заслуживают не меньше, чем телесного наказания. Я собираюсь провести три дня в горах, в Сен-Сезере, за Каннами, у моего врача, человека добрейших побуждений. По возвращении я начну серьезно думать о том, чтобы отправиться в Париж.

Я нисколько не жалею, что отсутствовал во время всей той суматохи, которая происходила в Люксембурге и которая была достойна школьников четвертого класса. Еще меньше я жалею, что не принимал участия в выборах или, скорее, в предварительных выборах, которые проходили в Академии на днях.

Мы в это время находимся в подчинении у клерикалов, и скоро, чтобы быть признанным кандидатом, необходимо будет предъявить свидетельство об исповеди. Господин де Монталамбер дал такое свидетельство о католицизме моему другу, который, правда, из Марселя, но у которого хватило здравого смысла не возражать. До настоящего времени эти господа не доставляют хлопот, но со временем и успехом они рискуют стать таковыми.

Вы не можете представить ничего красивее нашей страны в хорошую погоду. Однако сегодня это не так, ибо, что-то необычайное, с самого утра идет дождь. Все поля покрыты фиалками и анемонами, и множеством других цветов, названий которых я не знаю.

Прощайте, дорогой друг. Скоро я увижу вас, надеюсь. Я хочу снова найти вас в том же отличном состоянии, в котором оставил два месяца назад. Не худейте и не толстейте, не волнуйтесь слишком много и думайте обо мне время от времени. Прощайте.

CCL

London, British Museum, May 12, 1862.

...Что касается Выставки, откровенно говоря, она не идет ни в какое сравнение с первой: до настоящего времени это во многом фиаско. Правда, не все товары еще распакованы, но здание ужасное. Хотя оно огромных размеров, оно таким не кажется. Нужно походить и заблудиться в нем, прежде чем осознаешь его масштаб. Все говорят, что там есть много прекрасных вещей. Пока я осмотрел только Класс 30, к которому принадлежу и репортером которого являюсь.

Я нахожу, что англичане добились большого прогресса во вкусе и в искусстве украшения. Мы делаем гораздо лучшую мебель и обои, чем они, но мы находимся в плачевном положении, и если так пойдет и дальше, нас скоро обгонят. Нашим жюри председательствует немец, который думает, что говорит по-английски, и которого почти невозможно понять.

Нет ничего абсурднее наших собраний; никто не имеет представления о предмете обсуждения; тем не менее, мы голосуем. Хуже всего то, что в нашем отделе несколько английских производителей, и мы будем вынуждены дать этим господам медали, которых они не заслуживают.

Я осаждаем приглашениями на выступления и приемы. Позавчера я обедал у лорда Гранвиля. В длинной галерее стояли три маленьких столика, что было задумано для того, чтобы сделать разговор общим; но так как гости едва знали друг друга, разговоров было очень мало.

Вечером я отправился к лорду Пальмерстону, где присутствовало японское посольство, которое цеплялось за всех женщин огромными саблями, которые они носили на поясах. Я видел очень красивых женщин и очень отвратительных; все они выставляли напоказ свои плечи и грудь, некоторые восхитительные, другие крайне уродливые, но и те и другие показывались с одинаковой наглостью. Думаю, англичане не разбираются в таких вещах. Прощайте, дорогой друг...

CCLI

London, British Museum, June 6, 1862.

Дорогой друг: я начинаю видеть конец своих неприятностей. Мой отчет для Международного жюри, написанный на чистейшем англосаксонском языке, без единого слова французского происхождения, был прочитан мной вчера, и дело в этой части завершено. Мне остается сделать еще один отчет для моего собственного правительства. Думаю, я буду свободен через несколько дней и, вероятно, смогу выехать в Париж с 15-го по 20-е число этого месяца. Вам будет хорошо написать мне до 15-го, где вы будете тогда и каковы ваши планы.

Я считаю, решительно, что Выставка — это фиаско. Тщетно комиссары широко рекламируют и трубят во все трубы; им не удается привлечь толпу. Чтобы покрыть расходы, им нужно пятьдесят тысяч посетителей в день, а они далеки от реализации своих ожиданий. Светские люди не ходят, так как плата за вход снижена до шиллинга, а простые люди, похоже, не проявляют к ней никакого интереса. Ресторан отвратительный. Американский ресторан — единственный, который интересен. Там можно заказать напитки, более или менее дьявольские, которые пьют через соломинку: мятный джулеп или «оживитель трупов». Все эти напитки сделаны из джина, более или менее замаскированного.

У меня приглашения на обед на каждый день до 14-го числа. После этого я совершу визит в Оксфорд, чтобы увидеть мистера Макса Мюллера и изучить некоторые старинные рукописи в Бодлианской библиотеке. Затем я уеду. Я смертельно устал от британского гостеприимства и его обедов, которые, кажется, приготовлены одним и тем же неопытным поваром. Вы не можете себе представить, как страстно я жажду поесть своего простого супа. Кстати, не помню, говорил ли я вам, что моя старая кухарка собирается оставить меня, чтобы жить в своем имении. Она была со мной тридцать пять лет. Это раздражает до крайности, ибо ничто так не неприятно мне, как новые лица.

Не знаю, какое из двух важных событий последних дней произвело больший эффект: одно — поражение двух фаворитов на Дерби от неизвестной лошади; другое — свержение тори в Палате общин. Они наполнили Лондон мрачными лицами, на которые крайне неприятно смотреть. Молодая леди в ложе упала в обморок, узнав, что Маркиз был побит на длину головы деревенской лошадью без родословной. Господин Дизраэли держится лучше, ибо показывается на всех балах. Прощайте, дорогой друг.

CCLII

Paris, July 17, 1862.

Я не буду пытаться выразить все сожаления, которые испытываю. Я хотел бы, чтобы вы могли их разделить. Если бы у вас было хотя бы наполовину столько, сколько у меня, вы бы нашли способ заставить других подождать меня.

После вашего отъезда я пережил несколько болезненных событий. Моя бедная старая Каролина умерла у меня дома после больших страданий; так что теперь я без кухарки и не знаю точно, что буду делать. После ее смерти племянницы пришли оспаривать ее наследство. Одна из них, однако, забрала ее кота, которого я намеревался оставить себе. Она оставила, кажется, доход в двенадцать или пятнадцать сотен франков. Мне доказали, что она не могла накопить такую сумму из жалованья, которое получала у меня, и все же я не верю, что она когда-либо обкрадывала меня. Если и так, я бы охотно согласился, чтобы меня всегда так обкрадывали. У меня было сильное желание завести кота, как покойный Матифа, который так сердечно одобрял вас, но я скоро отправляюсь в путешествие в Пиренеи, и у меня не будет времени его дрессировать.

Мне говорят, что воды Баньер-де-Бигор принесут мне наибольшую пользу. У меня нет веры в их целительную силу, но окружающие горы прекрасны, и у меня есть друзья поблизости. Господин Паницци приедет за мной 5-го августа, и мы вернемся вместе через Ним, Авиньон и Лион. Я буду надеяться прибыть в Париж в то же время, что и вы.

Мадам де Монтихо прибыла на прошлой неделе: она сильно изменилась, и на нее тяжело смотреть. Ничто не утешает ее после смерти дочери, и она кажется мне менее покорной судьбе, чем когда случился этот удар. В прошлый четверг я обедал в Сен-Клу с несколькими близкими друзьями и получил немалое удовольствие. Они менее набожны, я полагаю, чем принято считать. Они позволили мне быть настолько критичным, насколько я хотел, не призывая меня к порядку. Маленький принц очарователен. Он вырос на два дюйма и является самым красивым ребенком, которого я когда-либо видел.

Завтра наша работа над музеем Кампана будет закончена. Сочувствующие покупателям в ярости и осыпают нас оскорблениями в газетах. У нас была бы длинная история, если бы мы захотели выявить все абсурдности, которые они совершили, и тот хлам, который был подсунут им под видом подлинных древностей.

Здесь ужасно тепло, но я не нахожу это неприятным. Говорят, это хорошо для зерна. Прощайте, дорогой друг...

CCLIII

Bagnères-de-Bigorre, Villa Laquens,

Hautes-Pyrénées, Saturday,

August 16, 1862.

Дорогой друг: я здесь уже три дня с господином Паницци после самого утомительного путешествия под страшным солнцем. Он покинул нас (это о солнце я говорю) позавчера, и теперь у нас погода, достойная Лондона, с туманом и незаметным моросящим дождем, который пропитывает до самых костей.

Я встретил здесь одного из своих друзей, который является местным врачом. Он провел тщательный осмотр, постучал по спине и груди и обнаружил, что у меня две смертельные болезни, от которых он взялся меня вылечить при условии, что я буду пить каждый день два стакана теплой воды, вкус которой неплох и которая не вызывает у меня сердцебиения, как обычная вода. Кроме того, я должен купаться в определенном источнике, вода в котором горячая, но очень приятная для кожи. Мне кажется, лечение идет мне на пользу. У меня довольно неприятное сердцебиение по утрам, и я плохо сплю, но у меня хороший аппетит. Согласно вашей манере рассуждать, вы сделаете вывод, что меня ждет чудесное исцеление.

Здесь мало людей и почти никого из моих знакомых, что мне чрезвычайно нравится. Урожай англичан и чернослива в этом году был полным провалом.

Что касается красавиц, у нас есть мадемуазель А. Д——, которая в свое время произвела огромное впечатление на принца —— и на светских львов. Не знаю, какая у нее болезнь, я видел только ее спину, и у нее самый огромный кринолин во всем месте.

Каждую неделю дают два бала, на которые я не собираюсь идти, и любительские концерты, о которых я слышал и услышу только один. Вчера мне пришлось перенести торжественную мессу, на которой я присутствовал в сопровождении телохранителя; но я отклонил приглашение супрефекта вечером, чтобы не подвергаться слишком большому скоплению катастроф в один день.

Местность очень красивая, но я пока видел ее только мельком. Я буду рисовать, как только появится луч солнца. Что с вами стало? Напишите мне. Я хотел бы показать вам несравненную зелень этого края и особенно красоту вод, с которыми кристалл не был бы достойным сравнением. Было бы приятно поговорить с вами в тени больших буков. Вы все еще под чарами моря и морских чудовищ? Прощайте, дорогой друг.

CCLIV

Bagnères-de-Bigorre, September 1, 1862.

Дорогой друг: благодарю вас за письмо. Я отправлю это в Н——, так как вы не собираетесь останавливаться в Париже, и я полагаю, что вы уже прибыли туда.

Говоря о ссорах рыбаков, вы испытали то, что неизбежно случается с жителем Парижа. Мелкие споры и мелкие интересы провинции кажутся такими ничтожными и жалкими, что оплакиваешь состояние людей, которые там живут. Несомненно, однако, что через несколько месяцев в деревне делаешь то же, что и местные жители: начинаешь интересоваться местными делами и, наконец, становишься совершенно провинциальным. Это печально для человеческого интеллекта, но он принимает предложенную пищу и извлекает из нее лучшее.

На прошлой неделе я совершил экскурсию в горы, чтобы посетить ферму, принадлежащую господину Фульду. Расположенная на берегу небольшого озера, она открывает перед собой самую великолепную панораму, какую только можно вообразить, а непосредственно вокруг нее — лес из благородных деревьев, что редко встречается во Франции. Там можно жить в восхитительном комфорте. Господин Фульд владеет множеством превосходных лошадей и скота, за которыми ухаживают на английский манер. Мне показали, кроме того, осла, используемого для разведения мулов. Это огромное животное, высотой с гигантского жеребца, черное и злое на вид, как будто он в ярости. Кажется, с величайшим трудом его можно убедить проявить хоть какое-то внимание к кобылам. К нему подводят ослицу, и когда его воображение разгорается, тогда выводят кобылу. Что вы думаете о человеческой изобретательности, которая придумала все эти прекрасные промыслы? Вы будете в ярости от моих историй, и я вижу ваше выражение лица отсюда.

Общество с каждым днем становится все глупее. В этой связи, читали ли вы «Отверженных» и слышали ли, что о них говорят? Это еще один случай, когда я нахожу человеческий род ниже рода гориллы.

Воды идут мне на пользу. Я лучше сплю и у меня есть аппетит, хотя я не делаю много упражнений, потому что мой компаньон не очень активен. Я рассчитываю остаться здесь еще почти на неделю; затем я могу отправиться в Биарриц или в Прованс. Мы отказались от плана посетить озеро Маджоре, так как дом, куда мы собирались, не может принять нас в это время. Я буду в Париже самое позднее к 1-му октября.

Прощайте, дорогой друг; прощайте и пишите мне.

CCLV

Biarritz, Villa Eugénie, September 27, 1862.

Дорогой друг: я пишу вам все еще в ——, хотя ничего не знаю о ваших передвижениях, но мне кажется, что вы не должны были так скоро возвращаться в Париж. Если, как я надеюсь, у вас такая же погода, как у нас, вам следует воспользоваться ею и не слишком спешить возвращаться к запахам асфальтовых улиц Парижа.

Я здесь у моря и дышу свободнее, чем за долгое время. Воды Баньера начали делать меня очень больным. Мне сказали, что это к лучшему, так как доказывает, что они действуют. Факт в том, что как только я покинул Баньер, я почувствовал себя заново родившимся. Морской воздух и, возможно, также королевская еда, которую я здесь ем, завершили мое исцеление. Нужно признать, что кухня в отеле —— в Баньере — самая отвратительная, какую я когда-либо видел, и я верю, что Паницци и я подвергались медленному отравлению.

На вилле мало людей, и только приятные люди, которых я знаю давно. В городе нет толпы, особенно мало французов; преобладают испанцы и американцы. В четверг, когда мы принимаем, необходимо рассаживать американцев с Севера в одну сторону, а американцев с Юга — в другую, из страха, что они пожрут друг друга.

В этот день мы наряжаемся. В остальное время мы не делаем попыток одеваться; дамы приходят к обеду в платьях с закрытым воротом, а мы, представители уродливого пола, в сюртуках. Нет такого замка во Франции или Англии, где была бы такая свобода и отсутствие этикета, ни такой хозяйки, столь любезной и доброй к своим гостям.

Мы совершаем очаровательные прогулки по долинам, которые окаймляют Пиренеи, и возвращаемся с них с чудовищным аппетитом. Море, которое обычно здесь крайне бурное, уже неделю удивительно спокойное; но это ничто по сравнению со Средиземным морем и особенно с морем в Каннах. Купальщики появляются в самых странных костюмах. Есть мадам ——, которая цвета репы, и она одевается в синее и пудрит волосы. Притворяются, что она посыпает голову пеплом из-за несчастий своей страны.

Несмотря на прогулки и еду, мне удается немного поработать. Я написал, будучи в Биаррице и в Пиренеях, более половины тома. Это история казачьего героя, которая предназначена для «Журнала ученых». Говоря о литературе, читали ли вы речь Виктора Гюго на обеде бельгийских книготорговцев и других мошенников в Брюсселе? Как жаль, что этот малый, который имеет в своем распоряжении такие прекрасные фантазии, не имеет и тени здравого суждения, ни порядочности, чтобы удержаться от произнесения банальностей, недостойных честного человека! В его сравнении туннеля с железной дорогой больше поэзии, чем я видел в любой книге, которую читал за пять или шесть лет; но, несмотря на это, все это лишь фантазия. Нет глубины, нет солидности, нет здравого смысла; это человек, который опьяняется собственными словами и который больше не утруждает себя мышлением.

Двадцатый том Тьера нравится мне, как и вам. На мой взгляд, была огромная трудность в том, чтобы извлечь что-то осязаемое из огромной мешанины разговоров на острове Святой Елены, записанных Лас-Казом, и в этом Тьер преуспел изумительно. Мне нравятся также его взгляды на Наполеона и его сравнение его с другими великими людьми. Он немного суров к Александру и Цезарю; все же много правды в том, что он говорит об отсутствии добродетели со стороны Цезаря. Здесь все живо интересуются книгой, и я боюсь, что слишком много привязанности к герою; например, они не желают признавать правдивость анекдота о Никомеде; да и вы тоже, я полагаю.

Прощайте, дорогой друг. Берегите себя и не жертвуйте собой слишком многим ради других, ибо это войдет у вас в привычку, и то, что вы сегодня делаете с удовольствием, однажды вам, возможно, придется делать через силу. Еще раз прощайте.

CCLVI

Paris, October 23, 1862.

Дорогой друг: с начала месяца у меня была очень насыщенная жизнь; вот почему я задержался с ответом на ваше письмо. Я вернулся из Биаррица вместе с августейшими особами. Все мы были в плачевном состоянии, полагаю, из-за отравления ярь-медянкой. Повара клянутся, что чистили свою утварь, но я не верю их заверениям. Факт в том, что четырнадцать человек на вилле страдали от рвоты и спазмов. Я уже бывал отравлен ярь-медянкой, поэтому знаю симптомы и настаиваю на своем мнении.

Я оставался в Париже несколько дней, бегая по делам, а затем отправился в Марсель на крестины китайских пароходов. Вы понимаете, что эта церемония требовала моего присутствия. Эти суда так прекрасны и имеют такие удобные каюты, что вызывают желание отправиться в Китай. Однако я устоял и ограничился тем, что принял солнечную ванну в Марселе.

Вы, возможно, догадались, что я имел в виду под суматохой, в которой оказался по возвращении из Биаррица, — политические дела, если угодно. Я разрывался между желанием видеть господина Фульда в министерстве, в интересах Хозяина, и желанием видеть его в отставке, в интересах его собственного достоинства и его личных интересов. Результатом стали уступки, которые не принесли никому пользы и, как мне кажется, унизили всех причастных.

Самое абсурдное во всем этом то, что Персиньи, которого никто из министров, за исключением папистов, не может выносить, стал их знаменосцем, а его сохранение в должности было поставлено условием удержания ими своих портфелей. Таким образом, Тувенель, человек превосходный и умный, был уволен, а Персиньи, который является глупцом и ничего не смыслит в делах, оставлен. Теперь мы в лапах клерикалов, и неизвестно, как долго это продлится, а вы знаете, как они обращаются со своими друзьями.

Мне кажется, на вас слишком сильно подействовала речь Виктора Гюго. Это слова без идей; нечто вроде «Восточных мотивов» в прозе. Чтобы настроиться на хорошую прозу, я рекомендую вам прочесть одно из писем мадам де Севинье, а если у вас все еще есть вкус к здравому смыслу и идеям, прочтите двадцатый том Тьера, который лучше всех остальных. Я прочел его дважды, второй раз с большим удовольствием, чем первый, и не исключаю, что прочту еще раз.

Я хотел бы узнать о ваших планах. Я расскажу вам о своих. Я рассчитываю отправиться в Компьень примерно 8-го числа следующего месяца и оставаться там до окончания праздника Императрицы — то есть до 18-го или 20-го числа. Не смогу ли я увидеться с вами до или после этого времени? Мне кажется, что в это время года в деревне должно быть очень холодно и сыро и что вам стоит подумать о возвращении...

Прощайте, дорогой друг. Надеюсь, у вас по-прежнему хороший аппетит и здоровье.

CCLVII

Paris, November 5, 1862.

Дорогой друг: я приглашен в Компьень до 18-го числа. Я буду в Париже 10-го числа до трех часов и надеюсь увидеться с вами. Напишите мне и расскажите о себе побольше. Я решительно не одобряю ваш новый литературный вкус. Сейчас я читаю книгу, которая, однако, могла бы вас заинтересовать; это история восстания в Нидерландах, написанная Мотли. Я пришлю ее вам, если хотите. Там не менее пяти толстых томов; и хотя написано не особенно хорошо, читается легко и меня немало занимает. У него много антикатолических и антимонархических пристрастий, но его исследования обширны, и, хотя он американец, он человек талантливый.

Я простудился, и у меня болят легкие. Когда-нибудь вы услышите, что я перестал дышать из-за нехватки этого органа. Это должно побудить вас относиться ко мне с большой добротой до наступления такого несчастья. Прощайте, дорогой друг...

CCLVIII

Cannes, December 5, 1862.

Дорогой друг: я прибыл сюда между двумя потопами, и четыре дня мне казалось, что даже в Каннах больше нет солнца. Когда в этих краях начинает идти дождь, это не шутки. Поля между Каннами и Эстерелем превратились в озеро, и высунуть нос на улицу было невозможно. И все же посреди этого ливня воздух был мягким и приятным для дыхания. С тех пор как я стал астматиком, я стал так же чувствителен к воздуху, как римляне к воде.

К счастью, это положение дел длилось недолго. Три дня назад вновь засияло солнце, и с тех пор я держу окна открытыми все время, и мне почти слишком тепло. Только мухи напоминают мне о жизненных невзгодах.

Перед отъездом из Парижа я проконсультировался со знаменитым врачом, ибо после возвращения из Компьени я считал, что нахожусь в очень серьезном состоянии, и хотел знать, как скоро мне придется готовиться к своим похоронам. Я вполне доволен тем, что обратился к нему: во-первых, потому что он заверил меня, что эта церемония состоится не так скоро, как я опасался; во-вторых, потому что он анатомически и с предельной ясностью объяснил мне причину моей болезни. Я полагал, что у меня больное сердце; вовсе нет, это легкие. Правда, я никогда не вылечусь, но есть средства, с помощью которых можно избежать страданий, а это очень много, если не самое главное.

Вы не можете себе представить красоту здешних мест после всех этих дождей. Повсюду цветут майские розы; начинают цвести жасмины, а также множество полевых цветов, один другого краше. Я хотел бы пройти с вами курс ботаники в соседних лесах; вы бы увидели, не уступают ли они тем, что в Бельвю.

Я получил, не знаю от кого, последнюю книгу господина Гюстава Флобера, автора «Мадам Бовари», которую вы, полагаю, читали, хотя и не признаетесь в этом. Полагаю, у него был талант, который он растрачивал под предлогом реализма. Он только что совершил новый роман под названием «Саламбо». В любом другом месте, кроме Канн, где, в частности, нечего было читать, кроме «Буржуазной кухарки», я бы не открыл этот том. Это история Карфагена за несколько лет до Второй Пунической войны. Читая Буйе и некоторые другие работы того же класса, автор приобрел своего рода ложную эрудицию и сопровождает ее лиризмом, подражающим худшим образцам Виктора Гюго. Есть отрывки, которые вам, несомненно, понравятся, поскольку, как и все представительницы вашего пола, вы любите высокопарность. Что до меня, я ее ненавижу, и она привела меня в ярость.

С тех пор как я здесь, и особенно после дождя, я продолжаю свою статью о казаках. Боюсь, на ее завершение уйдет много времени. Скоро я отправлю в Париж вторую часть, а за ней последуют и другие. Я обнаружил, что забыл взять с собой карту Польши, и затрудняюсь в написании польских имен, для которых у меня есть только русский перевод. Если у вас под рукой есть какие-то средства для уточнения, не попытаетесь ли вы выяснить, не является ли город, который по-русски называется Львов, тем же самым, что Лемберг в Галиции? Вы окажете мне огромную услугу.

Прощайте, дорогой друг, надеюсь, зима не слишком сурова к вам и вы бережетесь простуд. Ваша маленькая племянница все еще мила? Не балуйте ее, чтобы она не уготовила себе будущих несчастий.

Я хотел бы, чтобы вы сходили на комедию моего друга господина Ожье и высказали мне свое откровенное мнение о ней. Еще раз прощайте.

CCLIX

Cannes, January 3, 1863.

Дорогой друг: я начал год довольно плохо, в постели, с очень болезненным приступом люмбаго, который не позволял мне даже перевернуться. Вот что получаешь в этих прекрасных климатах, где, пока солнце над горизонтом, воображаешь, что лето, но где сразу после заката наступает четверть часа сырой прохлады, пробирающей до мозга костей. Точно как в Риме, с той разницей, что здесь это ревматизм, а там лихорадка, от которых нужно беречься. Сегодня моя спина обрела некоторую гибкость, и я начал ходить.

Меня навестил мой старый друг господин Эллис, который провел со мной сутки и обновил мой запас новостей и идей, которые заметно иссохли за время моего пребывания в Провансе. Все обдумав, это единственный минус жизни вдали от Парижа. Скоро превратишься в чурбан, если не разделяешь вкусов моего друга господина де Лапрада, который хотел бы быть дубом. В этой трансформации нет ничего приятного.

Если мое состояние продолжит улучшаться, я подумываю о возвращении в Париж 18-го или 20-го числа, чтобы послушать обсуждение адреса, которое, как мне говорят, будет жарким и интересным. Отдав дань уважения, я вернусь к солнечному свету; ибо если бы мне пришлось терпеть парижскую слякоть, ветры и грязь в феврале, я бы наверняка отдал концы...

Вы напрасно не читаете «Саламбо». Это чистое безумие, правда, и в нем даже больше мук и мерзостей, чем в «Житии Хмельницкого»; но, в конце концов, в нем есть талант, и получаешь забавное представление об авторе, а еще более комичное — о его поклонниках, буржуа, которые хотят обсуждать дела с честными людьми. Именно этих буржуа так хорошо высмеял мой друг господин Ожье. Меня уверяют, что никто, уважающий себя, не признается, что ходил смотреть «Сына Жибуайе». Несмотря на это, касса театра и кошелек автора переполнены.

Рекомендую вам прочесть в «Ревю де Де Монд» от 15-го числа роман господина Тургенева, корректурные оттиски которого я жду здесь и который я прочел по-русски. Он называется «Отцы и дети», и его тема — контраст между прошлым поколением и нынешним. Герой рассказа — представитель подрастающего поколения, социалист, материалист и реалист, но, тем не менее, человек умный и интересный. Это своеобразный персонаж, и он должен вам понравиться, надеюсь. Этот роман произвел в России колоссальную сенсацию, и поднялся сильный крик против автора, которого обвинили в нечестии и безнравственности. Когда произведение вызывает столь яростные нападки публики, это, на мой взгляд, достаточное доказательство его успеха.

Думаю, мне придется заставить вас снова прочесть вторую часть «Хмельницкого», корректуру которой я правил, будучи болен и лежа в постели. Вы увидите в книге огромное количество посаженных на кол казаков и заживо сожженных евреев.

Я буду в Париже не для того, чтобы слушать тронную речь, а только обсуждение адреса — то есть, полагаю, около 20-го или 21-го числа; все же, если бы это было удобнее для ваших личных планов, я мог бы ускорить свой приезд.

Прощайте, дорогой друг. Желаю вам здоровья, счастья и никакого люмбаго. Прощайте. Не забывайте меня.

CCLX

Cannes, January 28, 1863.

Дорогой друг: я уже собирался в Париж и рассчитывал быть там 20-го числа, когда меня схватил очередной приступ спазмов в желудке. У меня был ужасный насморк, с мучительным удушьем, и я пролежал в постели неделю. Врач сказал, что если я вернусь в Париж до полного выздоровления, то непременно случится рецидив, который будет серьезнее нынешней болезни, поэтому я останусь здесь еще на две недели. К тому же я понимаю, что обсуждение адреса будет неинтересным и все пройдет тихо и быстро.

Сейчас я чувствую себя довольно хорошо, еще немного слабоват, но начинаю снова выходить и вести свой обычный образ жизни. Погода восхитительная: однако этот климат несколько коварен, и я меньше кого бы то ни было позволил бы себя обмануть. Пока солнце над горизонтом, можно подумать, что июнь; однако через пять минут после заката поднимается пронизывающая сырость. Именно оттого, что я слишком долго любовался прекрасными закатами, я и заболел.

Мне говорят, что у вас не было сильных холодов, но зато туман и дождь. Вокруг нас выпало невероятное количество снега, и нет ничего прекраснее в это время, чем вид гор, белых от снега, окружающих наш маленький зеленый оазис.

Как вы проводили время? Удалось ли вам избежать простуды и какой образ жизни вы ведете? Я посвящаю свои вечера написанию статей для «Журналь де Саван». Этот зверь Хмельницкий еще не мертв и, боюсь, будет стоить мне еще двух статей, прежде чем я смогу написать его надгробную речь. Я уже написал две, такие же длинные, как та, что вы читали, и такие же изобилующие сажаниями на кол, сдиранием кожи и прочими подобными любезностями. Опасаюсь, как бы это не было слишком похоже на «Саламбо». Вы должны высказать мне свое откровенное мнение, если вам попадется этот редкий «Журналь де Саван», который невежды упорно игнорируют, несмотря на его достоинства.

У нас по соседству случилась трагедия. Хорошенькая англичанка смертельно обгорела на балу. Ее мать, пытаясь спасти ее, тоже обгорела. Обе скончались через три или четыре дня. Муж, который тоже обгорел, все еще болен. Это уже восемнадцатая женщина из моих знакомых, с которой такое случилось. Почему вы носите кринолин? Вы должны подавать пример. Достаточно повернуться перед камином или посмотреть на себя в зеркало (оно всегда над камином), чтобы быть зажаренной заживо. Правда, умирают лишь однажды, и это доставляет огромное удовлетворение — выставлять напоказ чудовищный турнюр, как будто кого-то можно обмануть воздушным шаром! Почему у вас нет металлической занавески перед камином?

Похоже, в Париже становятся более религиозными. Я получаю проповеди от людей, от которых ожидал бы совсем другого. Мне говорят, что господин де Персиньи выступил как ультрапапист в комитете по Адресу Сенату. Что ж, хорошо, я не верю, что в истории мира был период более глупый, чем нынешний век. Все это продлится, пока может, но конец немного пугает. Прощайте, дорогой друг.

CCLXI

Paris, April 26, 1863.

Дорогой друг: поскольку я не рассчитывал, что вы будете путешествовать черепашьим шагом, я не писал вам в Геную. Я адресую это письмо во Флоренцию, где, надеюсь, вы остановитесь на некоторое время. Из всех городов Италии, которые я знаю, он лучше всего сохранил свои черты Средневековья. Только будьте осторожны, чтобы не простудиться, если остановитесь на Лунгарно, как делают все приличные люди.

Что касается Рима, то прошло так много времени с тех пор, как я там был, что я не могу дать вам совет. Я предложу вам рекомендации только по двум следующим пунктам: во-первых, не бывайте на воздухе в сумерках, потому что вы легко можете подхватить лихорадку. За четверть часа до Ангелуса вам следует отправиться в собор Святого Петра и подождать там, пока не пройдет та особая сырость, которая поднимается именно в это время. К тому же нет ничего прекраснее для мечтаний, чем эта огромная церковь на закате дня. В полумраке, когда все видится неясно, это поистине возвышенно. Думайте обо мне там.

Мой второй совет: если выдастся дождливый день, используйте его для посещения катакомб. Находясь там, зайдите в один из маленьких коридоров, выходящих на подземные улицы, погасите свечу и побудьте там в одиночестве три или четыре минуты. Вы должны рассказать мне о своих ощущениях. Мне было бы приятно провести этот эксперимент вместе с вами, но тогда вы, возможно, не испытали бы тех же эмоций.

Мне никогда не удавалось увидеть в Риме то, что я намеревался, потому что на каждом углу что-то неожиданное привлекает внимание, и огромное удовольствие — поддаться этому чувству. Я также советую вам не тратить слишком много времени на посещение дворцов, которые по большей части переоценены.

Уделите особое внимание фрескам, рассматривая их с художественной точки зрения, а также видам природы, сливающимся с искусством. Рекомендую вам вид на Рим и его окрестности с площадки церкви Сан-Пьетро-ин-Монторио. Там вы увидите и очень красивую фреску Ватикана. Обязательно посмотрите на Капитолии Волчицу Республики, которая несет на себе след молнии, ударившей в нее во времена Цицерона. Это не вчерашняя вещь.

Примиритесь с тем, что вы не сможете увидеть и сотой доли того, что хотите, за короткое время, которое можете посвятить путешествию, но вам не стоит об этом жалеть. У вас останется воспоминание о целом, что гораздо лучше множества мелких воспоминаний о деталях.

Я чувствую себя бесконечно лучше и сожалею о вашем отъезде. Однако скажу вам и вашей сестре, что вы правильно сделали, воспользовавшись возможностью увидеть Рим. Остается только вопрос о причитающемся мне возмещении ущерба, о чем я прошу вас помнить; надеюсь, вы иногда будете думать об этом.

Нет ни одного красивого места, которое я видел, где я не пожалел бы о невозможности связать вас с ним в своей памяти.

Прощайте, дорогой друг. Пишите мне почаще, хотя бы несколько строк; наслаждайтесь жизнью и возвращайтесь в добром здравии. Когда я узнаю, что вы в Риме, я дам вам несколько поручений. Еще раз прощайте.

CCLXII

Paris, May 20, 1863.

Дорогой друг: я пишу вам с отвратительным гриппом. Две недели я кашляю вместо того, чтобы спать, и у меня частые приступы удушья. Единственное средство — принимать лауданум, а от него у меня головная боль и боли в желудке, которые так же мучительны, как кашель и удушье. Короче говоря, я чувствую себя слабым и подавленным, и я качусь к чертям, мое здоровье и я сам.

Надеюсь, у вас не то же самое. Кажется, я предостерегал вас остерегаться сырости, сопровождающей закат в той стране, где вы сейчас находитесь. Берегитесь простуды, даже если вам слишком тепло. Я завидую вам, что вы находитесь в той прекрасной стране, где чувствуешь меланхолию, сладкую и приятную, которую вспоминаешь потом с чувством удовольствия: но чтобы лучше сравнить, я хотел бы, чтобы вы съездили в Неаполь на неделю. Из всех переходов это самый резкий и самый забавный, который я знаю. К тому же у него есть преимущество комедии после трагедии; засыпаешь с головой, полной комических мыслей.

Не знаю, сделала ли наука кулинарии какие-либо успехи в государствах Святого Отца. В мое время это было мерзостью запустения, в то время как в Неаполе удавалось существовать. Возможно, политические революции в равной степени погубили кулинарию и Рима, и Неаполя, и что вы, будучи гурманом, найдете их обе плохими.

Мы здесь процветаем на опыте, который случился или был приписан мадам де ——. Что точно, так это то, что она достаточно сумасшедшая, чтобы ее связать. Она бьет своих слуг, дает пощечины и дерется с людьми, и крутит любовь с несколькими повесами одновременно. Она доводит свою англоманию до того, что пьет бренди с водой — то есть гораздо больше первого, чем второго.

На днях она представила своего щеголеватого любовника президенту Троплону, сказав: «Господин президент, представляю вам моего дорогого». Господин Троплон ответил, что счастлив познакомиться с господином Дарлингом. Если то, что я слышу о правящих светских дамах этого года, правда, то следует опасаться, что конец света близок. Я не смею рассказывать вам все, что творится в Париже среди молодых представителей подрастающего поколения!

Я надеялся, что вы расскажете о каких-то эпизодах вашего путешествия или, по крайней мере, поделитесь со мной своими впечатлениями. Мне всегда приятно знать, как вещи представляются вам. Не забудьте посмотреть на статую Помпея, которая, вероятно, является той самой, у подножия которой был убит Цезарь; и если вы обнаружите лавку человека по имени Кейдс, который продает имитации антиквариата и керамику, купите мне инталию из какого-нибудь красивого камня. Если будете проезжать через Чивита-Веккью, зайдите к торговцу древностями по имени Буччи, передайте ему мой поклон и поблагодарите за гипсовый слепок Бейля, который он мне прислал. Вы можете купить у него за бесценок черные этрусские вазы, гравированные камни и другие подобные вещи. Вы можете очаровательно украсить свою каминную полку этими черными вазами.

Прощайте, дорогой друг. Будьте здоровы и иногда думайте обо мне.

CCLXIII

Paris, Friday, June 12, 1863.

Дорогой друг: я с большим удовольствием узнаю о вашем возвращении во Францию и с еще большим удовольствием о вашем намерении вскоре быть в Париже. Мне кажется, что усилия, которые вы приложили, чтобы пококетничать ради того, чтобы обработать этого несчастного Буччи, были поистине экстраординарными. Если бы я дал вам рекомендательное письмо к нему, согласно моему намерению, вы могли бы унести всю его лавку, без необходимости прибегать к процессу заигрывания, столь привычному для вас. Действительно, он прекрасный человек, раз сохранил привязанность к Бейлю, чьим единственным ресурсом он был во время своего изгнания в Чивита-Веккье. Было бы лучше побудить его поговорить о папском правительстве. Если бы он был так же искренен, как любезен, он дал бы вам больше информации на этот счет, чем все послы в Риме. Суть этой информации свелась бы к тому, чтобы сказать вам то, что вы, надеюсь, уже знаете...