«Письма достопочтенной леди М—и У—и М—и»

Кабинет драгоценностей не показался мне таким богатым, как я ожидала. Мне показали здесь чашу размером с чайное блюдце, из цельного изумруда, к которой они питали такое особое уважение, что только император имеет право прикасаться к ней. Есть большой кабинет, полный диковинок часового дела, из которых только одна, как мне показалось, заслуживает внимания: это рак, со всеми движениями настолько естественными, что трудно было отличить его от живого.

Следующим кабинетом была большая коллекция агатов, некоторые из них чрезвычайно красивы и необычного размера, а также несколько ваз из лазурита. Я была удивлена, увидев кабинет медалей, так бедно обставленный; я не заметила ни одной, представляющей ценность, и они хранятся в самом нелепом беспорядке. Что касается антиквариата, то очень немногие из них заслуживают этого названия. На мое замечание, что они современные, я не могла удержаться от смеха над ответом глубокомысленного антиквара, который показывал их, что «они достаточно древние; ибо, насколько ему известно, они находятся здесь уже сорок лет». Но следующий кабинет позабавил меня еще больше, будучи ничем иным, как кучей восковых кукол и игрушек из слоновой кости, вполне достойных того, чтобы быть подаренными детям пяти лет. Две комнаты были полностью заполнены этими безделушками всех видов, оправленными в драгоценные камни, среди которых меня просили заметить распятие, которое, как они уверяли меня, очень мудро говорило императору Леопольду. Я не буду утруждать вас каталогом остального хлама; но я не должна забыть упомянуть маленький кусочек магнита, который удерживал стальной якорь, слишком тяжелый для того, чтобы я могла его поднять. Это то, что показалось мне самым любопытным во всей сокровищнице. Есть несколько голов античных статуй; но многие из них обезображены современными дополнениями. Я предвижу, что вы будете очень мало удовлетворены этим письмом, и я едва осмеливаюсь просить вас быть достаточно добродушным, чтобы списать его скуку на бесплодность темы и не обращать внимания на глупость вашей и т. д.

ПИСЬМО XIV. ГРАФИНЕ ——. Прага, 17 ноября 1716 г. ст. ст.

Надеюсь, моя дорогая сестра, что ей не нужны новые доказательства моей искренней привязанности; но я уверена, если нужны, я не могла бы дать более сильного, чем написав в это время, после трех дней, или, точнее говоря, трех ночей и дней, тяжелого почтового путешествия. Королевство Богемия — самое пустынное из всех, что я видела в Германии. Деревни так бедны, а почтовые станции так жалки, что чистая солома и хорошая вода — это блага, которые не всегда встретишь, а на лучшее размещение и надеяться не приходится. Хотя я возила с собой свою собственную постель, я иногда не могла найти места, где ее поставить; и я предпочла ехать всю ночь, как бы холодно ни было, закутавшись в свои меха, чем заходить в общие печи, которые наполнены смесью всякого рода дурных запахов.

Этот город когда-то был королевской резиденцией богемских королей и до сих пор остается столицей королевства. Здесь еще сохранились некоторые остатки былого великолепия, это один из крупнейших городов Германии, но, по большей части, старой постройки и малонаселенный, что делает дома очень дешевыми. Те знатные люди, которые не могут легко вынести расходы Вены, предпочитают жить здесь, где у них есть ассамблеи, музыка и все другие развлечения (за исключением придворных) по весьма умеренным ценам, так как здесь всего в изобилии, особенно лучшей дичи, которую я когда-либо пробовала. Меня уже посетили некоторые из самых значительных дам, чьих родственников я знаю в Вене. Они одеты по здешней моде, на манер того, как люди в Эксетере подражают лондонцам; то есть их подражание более чрезмерно, чем оригинал. Нелегко описать, какие необычайные фигуры они из себя представляют. Человек настолько теряется между головным убором и юбкой, что им так же необходимо писать на спинах «Это женщина» для сведения путешественников, как когда-то художнику вывесок нужно было писать «Это медведь». Я не забуду написать вам снова из Дрездена и Лейпцига, будучи гораздо более озабоченной тем, чтобы удовлетворить ваше любопытство, чем потакать собственному отдыху. Я и т. д.

ПИСЬМО XV. ГРАФИНЕ ——. Лейпциг, 21 ноября 1716 г. ст. ст.

Полагаю, дорогая сестра, вы легко простите мне, что я не написала вам из Дрездена, как обещала, когда скажу, что я ни разу не выходила из своей кареты от Праги до этого места. Вы можете представить, как сильно я устала от двадцатичетырехчасового почтового путешествия без сна и отдыха (ибо я никогда не могу спать в карете, как бы ни была утомлена). Мы проезжали при лунном свете страшные пропасти, которые отделяют Богемию от Саксонии, по дну которых течет река Эльба; но я не могу сказать, что у меня были причины бояться утонуть в ней, будучи совершенно убежденной, что в случае падения совершенно невозможно добраться живой до дна. Во многих местах дорога настолько узка, что я не могла разглядеть ни дюйма пространства между колесами и пропастью. И все же я была такой хорошей женой, что не стала будить мистера У——и, который крепко спал рядом со мной, чтобы заставить его разделить мои страхи, так как опасность была неизбежна, пока я не заметила при ярком свете луны наших почтальонов, кивающих на лошадях, в то время как лошади скакали во весь опор. Тогда, действительно, я сочла очень уместным окликнуть их, чтобы попросить посмотреть, куда они едут. Мой крик разбудил мистера У——и, и он был гораздо более удивлен, чем я, нашим положением, и заверил меня, что он пять раз проезжал Альпы в разных местах, ни разу не проехав по такой опасной дороге. Мне потом говорили, что часто находят тела путешественников в Эльбе; но, слава Богу, это не было нашей судьбой; и мы благополучно прибыли в Дрезден, настолько утомленные страхом и усталостью, что я не могла собраться с силами, чтобы написать. После проезда этих ужасных скал Дрезден показался мне удивительно приятным местом, на прекрасной большой равнине на берегах Эльбы. Я была очень рада остаться там на день, чтобы отдохнуть. Город — самый опрятный из всех, что я видела в Германии; большинство домов построены недавно; дворец курфюрста очень красив, а его хранилище полно диковинок разного рода, с коллекцией медалей, весьма ценимой. Сэр ——, посланник нашего короля, пришел навестить меня здесь, и мадам де Л——, которую я знала в Лондоне, когда ее муж был там министром короля Польши. Она предложила мне все, что было в ее силах, чтобы развлечь меня, и привела с собой несколько дам, которых представила мне. Саксонские дамы напоминают австрийских не больше, чем китаянки — лондонских; они очень изящно одеты, на английский и французский манер, и обычно имеют хорошенькие лица, но они самые решительные «minaudieres» (кокетки) во всем мире. Они сочли бы смертным грехом против хороших манер, если бы говорили или двигались естественным образом. Все они притворяются, что слегка шепелявят, и ходят милой семенящей походкой; эти женские слабости, однако, должны быть прощены им в пользу их вежливости и доброжелательности к незнакомцам, что у меня есть много причин хвалить.

Графиня Козель содержится в заключении в печальном замке, в нескольких лье отсюда; и я не могу удержаться от того, чтобы не рассказать вам то, что я слышала о ней, потому что это кажется мне весьма необычным, хотя я предвижу, что раздую свое письмо до размера пакета. Она была любовницей короля Польши (курфюрста Саксонии) с такой абсолютной властью над ним, что ни одна дама не имела такой силы при том дворе. Рассказывают забавную историю о первом признании в любви его величества, которое он сделал во время визита к ней, принеся в одной руке мешок со ста тысячами крон, а в другой — подкову, которую он переломил пополам у нее на глазах, предоставив ей самой сделать выводы из таких замечательных доказательств силы и щедрости. Не знаю, что очаровало ее больше; но она согласилась оставить мужа и полностью отдаться ему, будучи публично разведенной таким образом, который по их законам позволяет обеим сторонам снова вступить в брак. Бог знает, было ли это в то время или в каком-то другом приступе нежности, но несомненно, что король имел слабость составить с ней формальный брачный контракт; который, хотя и не мог ничего значить при жизни королевы, так понравился ей, что она не могла успокоиться, не рассказав об этом всем людям, которых видела, и не приняв вид королевы. Мужчины терпят все, пока они влюблены; но когда избыток страсти остыл от долгого обладания, его величество начал размышлять о дурных последствиях оставления такой бумаги в ее руках и пожелал, чтобы она была возвращена ему. Но она предпочла перенести все самые яростные последствия его гнева, чем отдать ее; и хотя она одна из самых богатых и алчных дам своей страны, она отказалась от предложения продолжения большой пенсии и гарантии огромной суммы денег, которую она накопила; и, наконец, спровоцировала короля заточить ее в замок, где она переносит все ужасы строгого заключения и остается по-прежнему непреклонной, как к угрозам, так и к обещаниям. Ее бурные страсти действительно довели ее до припадков, которые, как предполагается, скоро положат конец ее жизни. Я не могу не испытывать некоторого сострадания к женщине, которая страдает за точку чести, как бы ошибочно это ни было, особенно в стране, где точки чести не слишком щепетильно соблюдаются среди дам.

Я могла бы пожелать, чтобы дела мистера У——и позволили ему дольше остаться в Дрездене.

Возможно, я пристрастна к городу, где исповедуют протестантскую религию; но все казалось мне с совсем другим оттенком вежливости, чем я находила в других местах. Лейпциг, где я сейчас нахожусь, — город, весьма значительный своей торговлей, и я пользуюсь этой возможностью, чтобы купить ливреи для пажей, золотые ткани для себя и т. д., так как все вещи такого рода стоят по крайней мере вдвое дороже в Вене; отчасти из-за чрезмерных таможенных пошлин, а отчасти из-за отсутствия гения и трудолюбия у людей, которые не производят там ни одного вида вещей; так что дамы вынуждены выписывать даже свои туфли из Саксонии. Ярмарка здесь — одна из самых значительных в Германии, и место сбора всех знатных людей, а также купцов. Это также укрепленный город, но я избегаю упоминать укрепления, понимая, что не умею о них говорить. Мне тем легче в моем невежестве, когда я размышляю, что уверена, вы охотно простите мне это упущение; ибо если бы я сделала вам самое точное описание всех равелинов и бастионов, которые вижу в своих путешествиях, я готова поклясться, вы спросили бы меня: «Что такое равелин?» и «Что такое бастион?»

Прощайте, моя дорогая сестра.

ПИСЬМО XVI. ГРАФИНЕ ——. Брауншвейг, 23 ноября 1716 г. ст. ст.

Я только что приехала в Брауншвейг, очень старый город, но имеющий преимущество быть столицей владений герцога Вольфенбюттельского, семьи (не говоря уже о ее древних почестях) прославленной тем, что ее младшая ветвь находится на престоле Англии, и тем, что она дала двух императриц Германии. Я не забыла выпить здесь за ваше здоровье пива «мам», которое, я думаю, вполне заслуживает своей репутации лучшего в мире. Это письмо — третье, которое я написала вам во время моего путешествия; и я заявляю вам, что если вы не пришлете мне немедленно полный и правдивый отчет обо всех переменах и случайностях среди наших лондонских знакомых, я не напишу вам никакого описания Ганновера (где я надеюсь быть сегодня вечером), хотя знаю, что у вас больше любопытства услышать об этом месте, чем о любом другом.

ПИСЬМО XVII. ГРАФИНЕ Б——.

Ганновер, 25 ноября 1716 г. ст. ст.

Я получила письмо вашей светлости только за день до отъезда из Вены, хотя по дате должна была получить его гораздо раньше; но ничто не было хуже отрегулировано, чем почта в большинстве частей Германии. Могу заверить вас, что пакет в Праге был позади моей кареты и таким образом доставлен в Дрезден, так что секреты половины страны были в моей власти, если бы у меня было к ним какое-либо любопытство. Я не хотела дольше откладывать свою благодарность за ваше письмо, хотя количество моих знакомых здесь и мой долг присутствовать при дворе почти не оставляют мне времени, которым я могла бы распорядиться. Я чрезвычайно рада, что могу сказать вам без лести или пристрастия, что наш молодой принц [сноска: Отец его нынешнего Величества] обладает всеми достоинствами, которые возможно иметь в его возрасте, с видом живости и понимания, и чем-то столь очень привлекательным и непринужденным в его поведении, что ему не нужно преимущество его ранга, чтобы казаться очаровательным. Я имела честь долго беседовать с ним вчера вечером, прежде чем пришел король. Его губернатор удалился нарочно (как он сказал мне позже), чтобы я могла составить некоторое суждение о его гении, услышав, как он говорит без стеснения; и я была удивлена быстротой и вежливостью, которые проявлялись во всем, что он говорил; в сочетании с совершенно приятной внешностью и прекрасными светлыми волосами принцессы.

Этот город ни большой, ни красивый; но дворец способен вместить гораздо больший двор, чем Сент-Джеймсский. Король имел любезность назначить нам жилье в одной его части, без чего мы были бы очень плохо устроены; ибо огромное количество англичан так переполняет город, что большая удача получить одну жалкую комнату в убогом трактире. Я обедала сегодня с португальским послом, который считает себя очень счастливым, имея две жалкие гостиные в гостинице. Я совершила теперь тур по Германии и не могу не заметить значительной разницы между путешествиями здесь и в Англии. Не видишь ни одной из тех прекрасных усадеб вельмож, столь обычных у нас, ни чего-либо похожего на дом сельского джентльмена, хотя у них много мест совершенно прекрасных. Но весь народ разделен на абсолютные суверенные владения, где все богатство и великолепие находятся при дворе, или на общины купцов, такие как Нюрнберг и Франкфурт, где они живут всегда в городе для удобства торговли. Королевская труппа французских комедиантов играет здесь каждый вечер. Они очень хорошо одеты, и некоторые из них — неплохие актеры. Его величество обедает и ужинает постоянно публично. Двор очень многочислен, и его любезность и доброта делают его одним из самых приятных мест в мире.

Дорогая мадам, ваша и т. д.

ПИСЬМО XVIII. ЛЕДИ Р——. Ганновер, 1 октября 1716 г. ст. ст.

Я очень рада, моя дорогая леди Р——, что вы были так довольны, как вы мне пишете, сообщением о моем возвращении в Англию; хотя, как и другие удовольствия, могу заверить вас, что оно не имеет под собой реального основания. Надеюсь, вы знаете меня достаточно, чтобы верить моему слову, а не каким-либо слухам обо мне. Правда, что касается расстояния, я гораздо ближе к Лондону, чем была несколько недель назад; но что касается мыслей о возвращении, я никогда не была дальше от них в своей жизни. Признаюсь, я могла бы с великой радостью предаться приятным надеждам увидеть вас и тех немногих других, кто разделяет мое уважение; но пока мистер У—— полон решимости продолжать свой замысел, я полна решимости следовать за ним. Я продолжаю говорить о своих собственных делах, то есть я собираюсь писать очень скучно, как большинство людей, когда они пишут о себе. Я поспешу сменить неприятную тему, сказав вам, что я теперь попала в область красоты. У всех женщин (буквально) розовые щеки, белоснежные лбы и грудь, угольно-черные брови и алые губы, к чему они обычно добавляют иссиня-черные волосы. Эти совершенства никогда не покидают их до часа их смерти и производят очень хороший эффект при свечах; но я хотела бы, чтобы они были красивы с чуть большим разнообразием. Они напоминают друг друга так же сильно, как двор Великобритании миссис Салмон, и находятся в такой же опасности растаять от слишком близкого приближения к огню, которого они по этой причине тщательно избегают, хотя сейчас такая чрезмерно холодная погода, что я полагаю, они чрезвычайно страдают от этого самоограничения. Снег уже очень глубокий, и люди начинают скользить в своих «traineaus» (санях). Это излюбленное развлечение по всей Германии. Это маленькие машины, закрепленные на санях, которые вмещают даму и джентльмена и влекутся одной лошадью. Джентльмен имеет честь править, и они движутся с поразительной быстротой. Дама, лошадь и сани — все такие красивые, какими только могут быть; и когда их много вместе, это очень приятное зрелище. В Вене, где все проявления великолепия доведены до крайности, бывают машины такого рода, которые стоят пять или шестьсот фунтов стерлингов. Герцог Вольфенбюттельский сейчас при этом дворе; вы знаете, что он близкий родственник нашего короля и дядя правящей императрицы, которая, я полагаю, самая красивая принцесса на земле. Она сейчас беременна, что является единственным утешением императорского двора после потери эрцгерцога. Я попрощалась с ней за день до отъезда из Вены, и она начала говорить со мной с такой скорбью и нежностью о смерти того молодого принца, что мне стоило больших усилий сдержать слезы. Вы знаете, что я совсем не пристрастна к людям из-за их титулов; но признаюсь, что люблю эту очаровательную принцессу (если я могу использовать столь фамильярное выражение), и если бы я не любила, я была бы очень тронута трагическим концом единственного сына, рожденного после столь долгого ожидания и, наконец, убитого из-за отсутствия должного ухода, отлучением его от груди в начале зимы. Прощайте, дорогая леди Р——; продолжайте писать мне и верьте, что ни капли вашей доброты не пропадает даром для вашей и т. д.

ПИСЬМО XIX. ГРАФИНЕ ——. Бланкенбург, 17 октября 1716 г. ст. ст.

Я получила ваше письмо, дорогая сестра, в тот самый день, когда покинула Ганновер. Вы можете легко представить, что я была тогда слишком занята, чтобы ответить на него; но вы видите, что я использую первую возможность, чтобы доставить себе это удовольствие. Я приехала сюда 15-го, очень поздно ночью, после ужасного путешествия, в худших дорожных условиях и погоде, какие когда-либо терпел бедный путешественник. Я предприняла эту маленькую усталость лишь для того, чтобы угодить правящей императрице, и передать послание от ее императорского величества герцогине Бланкенбургской, ее матери, которая является принцессой с большими манерами и хорошим воспитанием и до сих пор может называться красивой женщиной. Было так поздно, когда я приехала в этот город, что я не сочла уместным беспокоить герцога и герцогиню известием о моем прибытии; поэтому я расположилась в жалком трактире: но как только я отправила свои комплименты их высочествам, они немедленно прислали мне свою собственную карету с шестью лошадьми, которой, однако, пришлось нелегко, чтобы втащить нас на очень высокий холм, на котором расположен замок. Герцогиня чрезвычайно любезна ко мне, и этот маленький двор не лишен своих развлечений. Герцог каждый вечер играет в бассет; и герцогиня говорит мне, что она так довольна моим обществом, что это заставляет ее играть меньше, чем она привыкла. Мне было бы очень трудно выкроить время, чтобы написать, если бы она не была сейчас в церкви, где я не могу сопровождать ее, не зная языка достаточно, чтобы совершать на нем свои молитвы. Вы не простите меня, если я не скажу что-нибудь о Ганновере; я не могу сказать, что город большой или великолепный. Оперный театр, который был построен покойным курфюрстом, гораздо лучше, чем в Вене. Мне было очень жаль, что плохая погода не позволила мне увидеть Херренхаузен во всей его красе; но, несмотря на снег, я нашла сады очень прекрасными. Я была особенно удивлена огромным количеством апельсиновых деревьев, гораздо больших, чем любые, которые я когда-либо видела в Англии, хотя этот климат, безусловно, холоднее. Но у меня было больше причин удивляться в тот вечер за королевским столом, увидев подарок от джентльмена из этой страны — две большие корзины, полные спелых апельсинов и лимонов разных сортов, многие из которых были совершенно новыми для меня; и что я сочла стоящим всего остального — два спелых ананаса, которые, на мой вкус, являются фруктом совершенно восхитительным. Вы знаете, что они естественно растут в Бразилии, и я не могла представить, как они попали сюда, иначе как волшебством. Наведя справки, я узнала, что они довели свои печи до такого совершенства, что удлиняют свое лето столько, сколько хотят, давая каждому растению ту степень тепла, которую оно получило бы от солнца в своей родной почве. Эффект почти тот же; я удивлена, что мы не практикуем в Англии столь полезное изобретение. Это размышление приводит меня к мысли о нашем упрямстве дрожать от холода пять месяцев в году, вместо того чтобы использовать печи, которые, безусловно, являются одним из величайших удобств жизни. К тому же они настолько далеки от того, чтобы портить форму комнаты, что они очень добавляют к ее великолепию, когда они расписаны и позолочены, как они есть в Вене или в Дрездене, где они часто бывают в форме фарфоровых ваз, статуй или прекрасных кабинетов, настолько естественно представленных, что их невозможно отличить. Если я когда-нибудь вернусь, вопреки моде, вы обязательно увидите одну в комнате вашей, дорогая сестра, и т. д.

Я буду писать часто, раз вы этого хотите: но я должна просить вас быть немного более конкретной в ваших письмах; вы представляете меня на расстоянии сорока миль и забываете, что после столь долгого отсутствия я не могу понимать намеков.

ПИСЬМО XX. ЛЕДИ ——. Вена, 1 января 1717 г. ст. ст.

Я только что получила здесь, в Вене, комплименты вашей светлости по поводу моего возвращения в Англию, присланные мне из Ганновера. Вы видите, мадам, что не все, что утверждается с уверенностью, абсолютно истинно; и что у вас нет никаких причин жаловаться на меня за то, что я сделала свое предполагаемое возвращение тайной для вас, когда вы говорите, что весь мир осведомлен об этом. Вы можете сказать всему миру от моего имени, что они никогда не осведомлены о моих делах так хорошо, как я сама; что я совершенно уверена, что в это время я нахожусь в Вене, где начался карнавал и все виды развлечений доведены до величайшей высоты, за исключением маскировки, которая никогда не разрешается во время войны с турками. Балы проходят в общественных местах, где мужчины платят золотой дукат при входе, а дамы — ничего. Мне говорят, что эти дома получают иногда тысячу дукатов за ночь. Они очень великолепно обставлены, и музыка хороша, если бы у них не было того отвратительного обычая смешивать с ней охотничьи рога, которые почти оглушают компанию. Но этот шум здесь настолько приятен, что они никогда не делают концерта без них. Бал всегда заканчивается английскими контрдансами, числом в тридцать или сорок пар, и так плохо танцуемыми, что в них очень мало удовольствия. Они знают только полдюжины и танцуют их снова и снова вот уже пятьдесят лет: я бы охотно научила их нескольким новым, но обнаружила, что потребовалось бы несколько месяцев труда, чтобы заставить их понять их. Вчера вечером при дворе давали итальянскую комедию. Сцены были хороши, но сама комедия — такой невыносимо низкий фарс, без остроумия или юмора, что я была удивлена, как весь двор мог сидеть там внимательно в течение четырех часов подряд. Женщинам не разрешается играть на сцене, и мужчины, одетые как они, были такими неловкими фигурами, что они очень добавили к нелепости зрелища. Что завершило развлечение, так это чрезмерный холод, который был так велик, что я думала, что умру там. Сейчас самая крайность зимы здесь; Дунай полностью замерз, и погоду невозможно вынести без печей и мехов; но, тем не менее, воздух такой чистый, почти все здоровы, и простуды не вполовину так обычны, как в Англии. Я убеждена, что не может быть более чистого воздуха, ни более здорового, чем в Вене. Изобилие и превосходство всех видов провизии здесь больше, чем в любом месте, где я была раньше, и содержать великолепный стол не очень дорого. Действительно приятно проходить через рынки и видеть изобилие того, что мы сочли бы редкостью, дичи и оленины, которые ежедневно привозят из Венгрии и Богемии. Им не хватает только моллюсков, и они так любят устриц, что их присылают из Венеции, и едят их очень жадно, воняют они или нет. Таким образом, я исполняю ваши повеления, мадам, давая вам отчет о Вене, хотя я знаю, что вы не будете им удовлетворены. Вы упрекаете меня за мою лень в том, что я не рассказываю вам тысячу приятных и удивительных вещей, которые, как вы говорите, вы уверены, я видела и слышала. Честное слово, мадам, это мое уважение к истине, а не лень, что я не развлекаю вас таким количеством чудес, какими другие путешественники привыкли развлекать своих читателей. Я могла бы легко собирать чудеса в каждом городе, через который проезжаю, или рассказать вам длинную серию папистских чудес; но я не могу представить, что есть что-то новое в том, чтобы сообщить вам, что священники будут лгать, а толпа верить, по всему миру. Затем, что касается новостей, о которых вы так любопытствуете, как может быть занимательно для вас (не знающей этих людей), что принц —— покинул графиню ——? или что принц такой-то имеет интрижку с графиней такой-то? Хотите ли вы, чтобы я писала романы, как графиня Д'——? и не лучше ли сказать вам чистую правду, что я и т. д.

ПИСЬМО XXI. ГРАФИНЕ ——.

Вена, 16 января 1717 г. ст. ст.

Дорогая сестра, теперь мне предстоит надолго проститься с вами и навсегда — с Веной; завтра я собираюсь начать свое путешествие по Венгрии, несмотря на лютый холод и глубокие снега, способные охладить пыл куда более отважного человека, чем я. Но мой принцип пассивного послушания помогает мне преодолеть все. Я была на прощальной аудиенции у императрицы. Его императорское величество изволил присутствовать, когда я представлялась правящей императрице, и после весьма любезной беседы оба их императорских величества пригласили меня заехать в Вену на обратном пути; однако у меня нет ни малейшего желания снова переносить столь утомительную дорогу. Я передала письмо от герцогини Бланкенбургской. Я пробыла при том дворе всего несколько дней, хотя ее высочество очень настаивала, чтобы я осталась, а когда я уезжала, взяла с меня обещание писать ей. Я написала вам длинное письмо оттуда, которое, надеюсь, вы получили, хотя вы о нем не упоминаете; но, кажется, я забыла рассказать вам об одной диковинке, присущей всем немецким дворам, которую я не могу обойти вниманием: все принцы держат любимых карликов. У императора и императрицы есть два таких маленьких чудовища, уродливых, как черти, особенно карлица; но они с ног до головы увешаны бриллиантами и стоят у локтя ее величества во всех публичных местах. У герцога Вольфенбюттельского есть свой, и герцогиня Бланкенбургская тоже не обделена, хотя ее карлик — самый пропорциональный из всех, что я видела. Мне рассказывали, что король Датский довел эту моду до того, что его карлик стал первым министром. Я не могу найти иной причины их пристрастия к этим уродцам, кроме убеждения, свойственного всем абсолютным монархам, что им не подобает общаться с остальными смертными; и, чтобы не оставаться в полном одиночестве, они вынуждены искать себе компанию среди отбросов человеческой природы, ибо эти существа — единственные при их дворе, кому позволено говорить с ними свободно. В настоящее время я заперта в своей комнате из-за ангины; и, признаться, рада этому предлогу, чтобы не видеть людей, которых я люблю достаточно сильно, чтобы испытывать глубокую скорбь при мысли о том, что расстаюсь с ними навсегда. Правда, австрийцы обычно не самые вежливые люди на свете, да и не самые приятные. Но Вена населена представителями всех наций, и я создала себе небольшой кружок из тех, кто был мне вполне по вкусу. И хотя число их было невелико, я ни в одном другом месте не смогла бы собрать столько разумных и приятных людей. Мы почти всегда были вместе, а вы знаете, что я всегда придерживалась мнения, будто избранная беседа в кругу немногих, кого уважаешь, — величайшее счастье в жизни. Здесь есть несколько испанцев обоего пола, обладающих всей живостью и благородством чувств, которые издревле приписывали их нации; и если бы я могла поверить, что все королевство состоит из таких людей, я бы не желала ничего иного, как закончить свои дни там. Дамы из моего окружения так добры ко мне, что плачут всякий раз, когда видят меня, узнав, что я решилась на это путешествие. И, право, мне не по себе, когда я думаю о том, что мне предстоит пережить. Почти все, кого я вижу, пугают меня новыми трудностями. Принц Евгений Савойский был так добр, что сказал все, что мог, дабы убедить меня остаться до тех пор, пока Дунай не вскроется, чтобы я могла воспользоваться удобством передвижения по воде; он уверял меня, что дома в Венгрии не защищают от непогоды и что мне придется три или четыре дня добираться между Будой и Эссеком, не находя вовсе никакого жилья, через пустынные равнины, покрытые снегом, где холод настолько свиреп, что многие погибали от него. Признаюсь, эти ужасы произвели на меня глубокое впечатление, ибо я верю, что он говорит мне правду, как она есть, а никто не может быть осведомлен лучше него.

Теперь, когда я упомянула этого великого человека, я уверена, вы ждете, что я скажу о нем что-то особенное, имея преимущество видеть его очень часто; но мне так же не хочется говорить о нем в Вене, как не хотелось бы рассуждать о Геркулесе при дворе Омфалы, если бы я видела его там. Не знаю, какое утешение находят другие люди в размышлениях о слабостях великих мужей (возможно, потому, что это приближает их к собственному уровню), но мне всегда досадно замечать, что в человечестве нет совершенства. Юный принц Португальский — предмет восхищения всего двора; он красив, учтив и полон живости. Все офицеры рассказывают чудеса о его доблести в последней кампании. Он размещен при дворе со всеми почестями, подобающими его рангу. Прощайте, дорогая сестра: это последнее известие о Вене, которое вы от меня получите. Если я переживу свое путешествие, вы снова услышите обо мне. Я могу с большой правдой сказать словами Монеса: «Я давно научился считать себя ничем»; но когда я думаю о тяготах, которые должен перенести мой бедный младенец, у меня на глазах выступают материнские слезы, а сердце наполняется нежностью.

P. S. Я написала письмо леди ——, которое, полагаю, ей не понравится; и, поразмыслив на холодную голову, думаю, что лучше было бы этого не делать; но я была в совершенном раздражении от всех ее вопросов и ее нелепых фантазий о том, что я якобы видела массу чудес, которые скрываю из чистого ехидства. Она очень сердится, что я не хочу лгать, как другие путешественники. Я искренне верю, что она ждет, что я расскажу ей об антропофагах — людях, у которых головы растут ниже плеч; впрочем, умоляю, скажите ей что-нибудь, чтобы успокоить ее.

ПИСЬМО XXII. МИСТЕРУ ПОУПУ. Вена, 16 января 1717 г. ст. ст.

У меня нет времени отвечать на ваше письмо, так как я в спешке готовлюсь к отъезду; но мне кажется, я должна проститься с друзьями с той же торжественностью, как если бы собиралась идти на приступ, по крайней мере, если верить здешним людям, которые пророчат мне всяческие ужасы; и, право, погода сейчас такая, что немногие решились бы отправиться в путь. Мне угрожают одновременно тем, что я замерзну насмерть, буду погребена в снегу или схвачена татарами, которые разоряют ту часть Венгрии, через которую я должна проехать. Правда, у нас будет значительный эскорт, так что, возможно, я даже развлекусь, оказавшись в центре битвы. Как завершатся мои приключения, я полностью оставляю на волю Провидения; если комично — вы узнаете об этом. Прошу вас, будьте так добры, передайте мистеру ——, что я получила его письмо. Передайте ему мои прощания; если буду жива, я отвечу на него. Тот же комплимент леди R——.

ПИСЬМО XXIII.

ГРАФИНЕ ——. Петерварадин, 30 января 1717 г. ст. ст.

Наконец, дорогая сестра, я благополучно и в добром здравии прибыла со всей своей семьей в Петерварадин; перенеся так мало от суровости сезона (от которого мы были хорошо защищены мехами) и находя повсюду вполне сносный кров благодаря заботе посылать гонцов вперед, что я едва могу удержаться от смеха, вспоминая все те ужасные картины, которыми меня пугали перед этим путешествием. Как я вижу, все они были порождены лишь нежностью моих венских друзей и их желанием удержать меня у себя на эту зиму. Возможно, вам будет небезынтересно прочесть краткий дневник моего путешествия по стране, совершенно вам неизвестной и очень мало посещаемой даже самими венграми, которые обычно предпочитают пользоваться удобством передвижения вниз по Дунаю. Нам посчастливилось насладиться погодой, более прекрасной, чем обычно бывает в это время года; хотя снег был так глубок, что нам пришлось поставить наши кареты на сани, которые движутся так быстро и легко, что это, безусловно, самый приятный способ путешествовать почтовыми. Мы прибыли в Рааб (на второй день из Вены) семнадцатого числа, где мистер У——, отправив известие о нашем прибытии губернатору, добился того, что для нас был предоставлен лучший дом в городе, гарнизон был поставлен под ружье, у наших дверей выставлен караул, и нам были оказаны все прочие почести. Губернатор и все остальные офицеры немедленно явились к мистеру У——, чтобы узнать, не нужно ли что-либо сделать для его удобства. Епископ Темешварский пришел навестить нас с большой любезностью, настойчиво приглашая нас обедать с ним на следующий день; мы отказались, будучи решительно настроены продолжать путь, и он прислал нам несколько корзин зимних фруктов, большое разнообразие венгерских вин и молодую лань, только что убитую. Это прелат, обладающий большой властью в этой стране, из древнего рода Надашди, столь значимого на протяжении многих веков в этом королевстве. Это очень вежливый, приятный, жизнерадостный старик, носящий венгерское платье и почтенную белую бороду до пояса. Рааб — сильный город, хорошо укрепленный и с сильным гарнизоном; долгое время он был пограничным городом между Турецкой и Германской империями. Свое название он получил от реки Раб, на которой расположен, как раз в месте ее слияния с Дунаем, в открытой равнинной местности. Впервые он был взят турками под командованием паши Синана в правление султана Ахмеда III в тысяча пятьсот девяносто четвертом году. Губернатор, которого заподозрили в предательстве, был впоследствии обезглавлен по приказу императора. Графы Шварценберг и Пальфи отбили его внезапным нападением в 1598 году; с тех пор он оставался в руках немцев, хотя турки еще раз пытались овладеть им хитростью в 1642 году. Собор большой и хорошо построенный — это все примечательное, что я видела в городе. Оставив Комаром на другой стороне реки, мы отправились восемнадцатого числа в Носмуль, маленькую деревню, где, однако, нам удалось найти сносный ночлег. Мы продолжали два дня путь между этим местом и Будой через прекраснейшие равнины в мире, ровные, словно вымощенные, и чрезвычайно плодородные; но по большей части пустынные и необработанные, опустошенные долгими войнами между турками и императором, а также более жестокой гражданской войной, вызванной варварским преследованием протестантской религии императором Леопольдом. Тот принц оставил по себе память как человек необычайного благочестия и по натуре был мягкого, милосердного нрава; но, вверив свою совесть иезуитам, он был более жесток и вероломен к своим бедным венгерским подданным, чем когда-либо турки к христианам; без колебаний нарушая свою коронационную присягу и верность, торжественно данную во многих публичных договорах. В самом деле, ничто не может быть печальнее, чем путешествовать по Венгрии, размышляя о былом процветании этого королевства и видеть такой благородный клочок земли почти необитаемым. Таковы и нынешние обстоятельства Буды (куда мы прибыли очень рано двадцать второго числа), некогда королевской резиденции венгерских королей, чей дворец считался одним из красивейших зданий века, ныне полностью разрушенного; никакая часть города не была восстановлена после последней осады, кроме укреплений и замка, который является нынешней резиденцией генерал-губернатора Рагуле, офицера больших заслуг. Он немедленно пришел навестить нас и отвез нас в своей карете к себе домой, где я была принята его супругой со всей возможной любезностью и великолепно угощена. Этот город расположен на небольшом холме на южной стороне Дуная. Замок находится гораздо выше города, и вид с него открывается весьма благородный. За стенами лежит огромное количество маленьких домиков, или, скорее, хижин, которые называют Рацким городом, так как он целиком населен этим народом. Губернатор заверил меня, что он может выставить двенадцать тысяч воинов. Эти городки выглядят очень странно; их дома стоят рядами, тысячи их так близко друг к другу, что на небольшом расстоянии они кажутся старомодными соломенными палатками. Каждый из них состоит из одной лачуги над землей и другой под землей; это их летние и зимние покои. Буда была впервые взята Сулейманом Великолепным в 1526 году и потеряна в следующем году Фердинандом I, королем Богемии. Сулейман вернул ее благодаря предательству гарнизона и добровольно передал в руки короля Венгрии Яноша; после его смерти, когда его сын был еще младенцем, Фердинанд осадил ее, и королева-мать была вынуждена призвать Сулеймана на помощь. Он действительно снял осаду, но оставил в городе турецкий гарнизон и приказал ей перенести оттуда свой двор, чему она была вынуждена подчиниться в 1541 году. Впоследствии город сопротивлялся осадам, предпринятым маркграфом Бранденбургским в 1542 году, графом Шварценбергом в 1598 году, генералом Росвурмом в 1602 году и герцогом Лотарингским, командующим войсками императора, в 1684 году, которому он сдался в 1686 году после упорной обороны, когда Апти-паша, губернатор, был убит, сражаясь в проломе с римской доблестью. Потеря этого города была столь важна и так болезненно воспринята турками, что повлекла за собой низложение их императора Магомета IV в следующем году.

Мы не продолжали наш путь до двадцать третьего числа, когда проезжали через Адам и Тодовар — оба значительные города, когда они были в руках турок, но ныне совершенно разоренные. Остатки некоторых турецких городов, однако, показывают, чем они были. Эта часть страны сильно заросла лесом и мало посещаема. Невероятно, какое огромное количество дичи мы видели, которая часто живет здесь до глубокой старости — «не потревоженная ружьями, в тихом сне». Мы прибыли двадцать пятого числа в Мохач, и нам показали поле неподалеку, где Лайош, юный король Венгрии, потерял свою армию и жизнь, утонув в канаве, пытаясь бежать от Бали-бея, генерала Сулеймана Великолепного. Эта битва открыла первый путь туркам в сердце Венгрии. Я не называю вам маленькие деревни, о которых не могу сказать ничего примечательного; но уверяю вас, я всегда находила теплую печь и большое изобилие, особенно дикого кабана, оленины и всякого рода дичи. Немногие люди, населяющие Венгрию, живут довольно легко; у них нет денег, но леса и равнины дают им пропитание в большом изобилии; им было приказано давать нам все необходимое, даже каких угодно лошадей, бесплатно; но мистер У—— не хотел притеснять бедных сельских жителей, пользуясь этим приказом, и всегда платил им полную стоимость того, что мы получали. Они были так удивлены этой неожиданной щедростью, к которой они очень мало привыкли, что всегда при расставании навязывали нам дюжину жирных фазанов или что-то в этом роде в подарок. Их одежда очень примитивна: просто овечья шкура, шапка и сапоги из того же материала. Вы легко можете представить, что этого хватает им на многие зимы; и таким образом у них очень мало нужды в деньгах. Двадцать шестого числа мы переправились через замерзший Дунай со всем нашим багажом и экипажами. На другой стороне мы встретили генерала Ветерани, который с большой любезностью пригласил нас провести ночь в его маленьком замке в нескольких милях оттуда, уверяя, что нам предстоит очень тяжелый день пути, чтобы добраться до Эссека. Это оказалось слишком правдой, так как леса были очень опасны и едва проходимы из-за огромного количества волков, которые там водятся. Мы, однако, благополучно, хотя и поздно, прибыли в Эссек, где задержались на день, чтобы отправить курьера с письмами к паше Белграда; и я воспользовалась этой возможностью, чтобы осмотреть город, который не очень велик, но хорошо построен и укреплен. Это был город большой торговли, очень богатый и многолюдный, когда находился в руках турок. Он расположен на Драве, которая впадает в Дунай. Мост считался одним из самых необычайных в мире, будучи восемь тысяч шагов длиной и полностью построенным из дуба. Он был сожжен, а город превращен в пепел графом Лесли в 1685 году, но был снова восстановлен и укреплен турками, которые, однако, оставили его в 1687 году. Генерал Дунневальт затем занял его для императора, в чьих руках он остается с тех пор и считается одним из оплотов Венгрии. Двадцать восьмого числа мы отправились в Бокорвар, очень большой Рацкий город, весь построенный по описанному мной образцу. Там нас встретил полковник ——, который не позволил нам ехать куда-либо, кроме его квартиры, где я нашла его жену, очень приятную венгерскую даму, а также его племянницу и дочь, двух хорошеньких молодых женщин, ютившихся в трех или четырех Рацких домах, соединенных в один и сделанных настолько опрятными и удобными, насколько это возможно для таких мест. Венгерские дамы гораздо красивее австрийских. Все венские красавицы — из этой страны; они обычно очень белокуры и хорошо сложены, а их наряд, по-моему, чрезвычайно к лицу. Эта дама была в платье из алого бархата, подбитом и отороченном соболем, сшитом точно по фигуре, с юбкой до пят. Рукава узкие, а корсаж застегнут спереди на два ряда маленьких пуговиц из золота, жемчуга или бриллиантов. На голове они носят золотую кисть, которая низко свисает на одну сторону, подбитую соболем или другим ценным мехом. Они дали нам хороший обед, и я нашла беседу весьма вежливой и приятной. Они хотели сопровождать нас часть пути. Двадцать девятого числа мы прибыли сюда, где нас встретил комендант во главе всех офицеров гарнизона. Мы размещены в лучших покоях дома губернатора и приняты весьма пышным образом по приказу императора. Мы ждем здесь, пока все вопросы относительно нашего приема на турецких границах будут улажены. Курьер мистера У——, которого он отправил из Эссека, вернулся сегодня утром с ответом паши в кошельке из алого атласа, который здешний переводчик перевел. Он обещает, что его примут с почестями. Я попросила его назначить место, где нас встретит турецкий конвой. Он отправил курьера обратно, назвав Бецко, деревню на полпути между Петерварадином и Белградом. Мы останемся здесь, пока не получим его ответ. Таким образом, дорогая сестра, я дала вам очень подробный и (боюсь, вы сочтете его утомительным) отчет об этой части моих путешествий. Не из желания похвастаться своей начитанностью я рассказала вам некоторые отрывки из истории городов, через которые проезжала; я всегда избегала подобных вещей, когда говорила о местах, историю которых, как я полагаю, вы знаете так же хорошо, как и я. Но Венгрия — это часть света, которая, как я полагаю, совершенно нова для вас, и я подумала, что вы можете с некоторым удовольствием прочесть отчет о ней, который я очень старалась получить из лучших рук. Впрочем, если вам это не нравится, вы вольны не читать.

Мне обещали, что это письмо будет бережно отправлено в Вену.

ПИСЬМО XXIV.

МИСТЕРУ ПОУПУ. Белград, 12 февраля 1717 г. ст. ст.

Я действительно намеревалась написать вам длинное письмо из Петерварадина, где рассчитывала пробыть три или четыре дня; но здешний паша был в такой спешке увидеть нас, что отправил курьера обратно (которого мистер У—— посылал узнать время, когда он пришлет конвой для встречи с нами), не позволив ему даже снять сапоги. Мои письма не сочли достаточно важными, чтобы задержать наше путешествие; и мы покинули Петерварадин на следующий день, в сопровождении главных офицеров гарнизона и значительного конвоя из немцев и рацев. У императора есть несколько полков этих людей; но, по правде говоря, они скорее мародеры, чем солдаты; не получая жалованья и будучи обязанными самим обеспечивать себя оружием и лошадьми, они скорее похожи на бродячих цыган или крепких нищих, чем на регулярные войска. Я не могу удержаться, чтобы не сказать слово об этой породе существ, которые очень многочисленны по всей Венгрии. У них есть свой патриарх в Каире, и они действительно принадлежат к греческой церкви; но их крайнее невежество дает их священникам повод навязывать им множество новых понятий. Эти молодчики, отращивая волосы и бороду, выглядят в точности как индийские брамины. Они — генеральные наследники всех денег мирян; за что, в ответ, дают им формальные паспорта, подписанные и скрепленные печатью для рая; а жены и дети наследуют только дом и скот. В большинстве других пунктов они следуют греческой церкви. Это маленькое отступление прервало мой рассказ о том, что мы проезжали поля Карловиц, где была одержана последняя великая победа принца Евгения над турками. Следы того славного кровавого дня еще свежи, поле до сих пор усеяно черепами и тушами непогребенных людей, лошадей и верблюдов. Я не могла без ужаса смотреть на такое количество изувеченных человеческих тел, ни без размышлений о несправедливости войны, которая делает убийство не только необходимым, но и похвальным. Ничто не кажется более ясным доказательством иррациональности человечества (какие бы прекрасные претензии на разум мы ни предъявляли), чем ярость, с которой они борются за маленький клочок земли, когда такие огромные части плодородной земли лежат совершенно необитаемыми. Правда, обычай сделал это неизбежным; но может ли быть большее доказательство отсутствия разума, чем прочно укоренившийся обычай, столь явно противоречащий интересам человека в целом? Я в значительной степени склонна верить мистеру Гоббсу, что состояние природы — это состояние войны; но отсюда я заключаю, что человеческая природа неразумна, если слово «разум» означает здравый смысл, как я полагаю, оно и означает. У меня есть много замечательных аргументов в поддержку этого размышления; однако я не буду утруждать вас ими, а вернусь в простом стиле к истории моих путешествий.

В Бецко (деревне на полпути между Белградом и Петерварадином) нас встретил ага янычар с отрядом турок, превышающим немцев на сто человек, хотя паша обещал прислать ровно такое же количество. Вы можете судить по этому об их страхах. Я действительно убеждена, что они едва ли считали, что перевес в сто человек уравнивает их с немцами; однако я была очень беспокойна, пока они не расстались, опасаясь, что может возникнуть какая-нибудь ссора, несмотря на данное честное слово. Мы прибыли поздно в Белград, глубокие снега сделали подъем к нему очень трудным. Он кажется сильным городом, укрепленным с восточной стороны Дунаем, а с юга — рекой Савой, и был некогда барьером Венгрии. Впервые он был взят Сулейманом Великолепным, а затем войсками императора под предводительством курфюрста Баварского. Император удерживал его всего два года, так как он был отбит великим визирем. Сейчас он укреплен с величайшей тщательностью и умением, на какие способны турки, и усилен очень многочисленным гарнизоном из их храбрейших янычар под командованием паши-сераскира (т.е. генерала), хотя это последнее выражение не совсем точно; ибо, по правде говоря, сераскиром командуют янычары. Эти войска имеют здесь абсолютную власть, и их поведение гораздо больше похоже на мятеж, чем на подчинение. Вы можете судить об этом по следующей истории, которая в то же время даст вам представление об «адмирабельном» интеллекте губернатора Петерварадина, хотя он находится всего в нескольких часах пути. Нам говорили в Петерварадина, что гарнизон и жители Белграда так устали от войны, что убили своего пашу около двух месяцев назад во время мятежа, потому что он позволил убедить себя взяткой в пять кошельков (пятьсот фунтов стерлингов) дать разрешение татарам разорять немецкие границы. Мы были очень рады услышать о таких благоприятных настроениях у людей; но когда мы приехали сюда, то обнаружили, что губернатор был плохо информирован, а истинная правда этой истории такова. Прежний паша попал в немилость к своим солдатам по той единственной причине, что сдерживал их набеги на немцев. Им взбрело в голову из-за этой мягкости, что он имеет связь с врагом, и они отправили такое донесение великому синьору в Адрианополь; но, поскольку возмездие оттуда не пришло достаточно быстро, они собрались шумной толпой и силой притащили своего пашу к кади и муфтию, требуя правосудия мятежным образом; один кричал: «Почему он защищает неверных?», другой: «Почему он выжимает из них деньги?». Паша, легко угадав их цель, спокойно ответил им, что они задают ему слишком много вопросов и что у него только одна жизнь, которая должна ответить за все. Они тут же набросились на него со своими ятаганами (не дожидаясь приговора своих глав закона) и в несколько мгновений изрубили его на куски. Нынешний паша не осмелился наказать убийц; напротив, он сделал вид, что одобряет участников этого дела как храбрых парней, которые умеют вершить правосудие сами. Он пользуется любым предлогом, чтобы разбрасывать деньги среди гарнизона, и позволяет им совершать небольшие вылазки в Венгрию, где они сжигают несколько бедных Рацких домов.

Вы можете представить, что я не могу чувствовать себя спокойно в городе, который действительно находится под управлением наглых солдат. Мы ожидали, что нас немедленно отпустят после ночлега здесь, но паша задерживает нас, пока не получит приказы из Адрианополя, которые, возможно, будут идти месяц. Тем временем мы размещены в одном из лучших домов, принадлежащих очень значительному человеку среди них, и имеем целую комнату янычар для охраны. Мое единственное развлечение — беседа с нашим хозяином, Ахметом-беем, титул чем-то похожий на графский в Германии. Его отец был великим пашой, и он получил образование в самых изысканных восточных науках, прекрасно владея арабским и персидским языками, и является выдающимся писцом, которых они называют эфенди. Это достижение открывает путь к величайшим должностям; но он проявил благоразумие, предпочтя легкую, спокойную, безопасную жизнь всем опасным почестям Порты. Он ужинает с нами каждый вечер и пьет вино очень свободно. Вы не можете представить, как он доволен свободой беседовать со мной. Он объяснил мне многие произведения арабской поэзии, которые, как я замечаю, по ритму не похожи на наши, обычно это чередующиеся стихи с очень музыкальным звучанием. Их выражения любви очень страстны и живы. Я так довольна ими, что действительно верю, что выучила бы арабский, если бы осталась здесь на несколько месяцев. У него очень хорошая библиотека их книг всех видов; и, как он говорит мне, он проводит там большую часть своей жизни. Я слыву у него великим ученым, рассказывая ему некоторые персидские сказки, которые, как я обнаружила, подлинные. Сначала он верил, что я понимаю по-персидски. У меня частые споры с ним относительно разницы наших обычаев, особенно заточения женщин. Он уверяет меня, что в этом нет ничего особенного; только, говорит он, у нас есть преимущество, что когда наши жены обманывают нас, никто об этом не знает. Он остроумен и более вежлив, чем многие христианские люди знатного происхождения. Я очень развлечена им. У него возникло любопытство заставить одного из наших слуг составить ему алфавит наших букв, и он уже может писать хорошим римским почерком. Но эти развлечения не мешают мне искренне желать выбраться из этого места; хотя погода холоднее, чем, я полагаю, она когда-либо была где-либо, кроме Гренландии. У нас есть очень большая печь, которую постоянно поддерживают горячей, и все же окна комнаты замерзли изнутри. Бог знает, когда у меня будет возможность отправить это письмо: но я написала его для очистки собственной совести, и вы теперь не можете упрекнуть меня, что одно ваше письмо стоит десяти моих. Прощайте.

ПИСЬМО XXV. ЕЕ КОРОЛЕВСКОМУ ВЫСОЧЕСТВУ ПРИНЦЕССЕ УЭЛЬСКОЙ

Адрианополь, 1 апреля 1717 г. ст. ст.

Теперь, мадам, я завершила путешествие, которое не предпринимал ни один христианин со времен греческих императоров: и я не буду сожалеть обо всех тяготах, которые перенесла в нем, если это даст мне возможность развлечь Ваше Королевское Высочество рассказом о местах, совершенно неизвестных среди нас; послы императора и те немногие англичане, которые приезжали сюда, всегда ехали по Дунаю до Никополя. Но река была теперь замерзшей, и мистер У—— был так ревностен в службе Его Величеству, что не хотел откладывать свое путешествие, чтобы ждать удобства того пути. Мы пересекли пустыни Сербии, почти полностью заросшие лесом, через страну, естественно плодородную. Жители трудолюбивы; но угнетение крестьян столь велико, что они вынуждены бросать свои дома и забрасывать земледелие, ибо все, что у них есть, становится добычей янычар, как только им вздумается захватить это. У нас был караул из пятисот человек, и я каждый день была почти в слезах, видя их наглость в бедных деревнях, через которые мы проезжали. После семи дней пути через густые леса мы прибыли в Ниш, некогда столицу Сербии, расположенную на прекрасной равнине на реке Нишава, с очень хорошим воздухом и столь плодородной почвой, что в огромное изобилие трудно поверить. Меня твердо уверяли, что количество вина в последний урожай было столь чудовищным, что они были вынуждены рыть ямы в земле, чтобы поместить его туда, не имея достаточно сосудов в городе, чтобы вместить его. Счастье этого изобилия едва ощущается угнетенным народом. Я увидела здесь новый повод для моего сострадания. Несчастные, которые предоставили двадцать повозок для нашего багажа от Белграда сюда за определенную плату, были все отправлены обратно без оплаты, некоторые из их лошадей были искалечены, а другие убиты, без какого-либо возмещения за них. Бедные парни приходили вокруг дома, плача и вырывая волосы и бороды самым жалким образом, не получая ничего, кроме побоев от наглых солдат. Я не могу выразить Вашему Королевскому Высочеству, как сильно я была тронута этой сценой. Я бы заплатила им деньги из собственного кармана, от всего сердца; но это было бы лишь отдачей такой же суммы аге, который отобрал бы их у них без всякого раскаяния. После четырех дней пути от этого места через горы мы прибыли в Софию, расположенную на большой красивой равнине на реке Искыр и окруженную далекими горами. Едва ли можно увидеть более приятный пейзаж. Сам город очень большой и чрезвычайно многолюдный. Здесь есть горячие бани, очень известные своими целебными свойствами. Четыре дня пути отсюда мы прибыли в Филиппополь, после того как прошли хребты между горами Гем и Родопы, которые всегда покрыты снегом. Этот город расположен на возвышенности недалеко от реки Марицы и почти целиком населен греками; здесь все еще есть некоторые древние христианские церкви. У них есть епископ; и несколько богатейших греков живут здесь; но они вынуждены скрывать свое богатство с большой осторожностью, ибо видимость бедности [которая включает часть своих неудобств] — это вся их защита от того, чтобы почувствовать ее всерьез. Страна отсюда до Адрианополя — самая прекрасная в мире. Виноград растет диким на всех холмах; и вечная весна, которой они наслаждаются, делает все веселым и процветающим. Но этот климат, каким бы счастливым он ни казался, никогда не может быть предпочтительнее Англии, со всеми ее морозами и снегами, пока мы благословлены легким правительством под властью короля, который находит свое счастье в свободе своего народа и предпочитает, чтобы его считали их отцом, а не их господином. Эта тема завела бы меня очень далеко, и я осознаю, что уже утомила терпение Вашего Королевского Высочества. Но мое письмо в ваших руках, и вы можете сделать его настолько коротким, насколько пожелаете, бросив его в огонь, когда устанете читать его. Я, мадам, с величайшим уважением и прочее.

ПИСЬМО XXVI. ЛЕДИ ——. Адрианополь, 1 апреля 1717 г. ст. ст.

Я теперь попала в новый мир, где все, что я вижу, кажется мне сменой декораций; и я пишу вашей светлости с некоторым довольством духа, надеясь, по крайней мере, что вы найдете прелесть новизны в моих письмах и больше не будете упрекать меня в том, что я не рассказываю вам ничего необычного. Я не буду утруждать вас рассказом о нашем утомительном путешествии; но не должна упустить то, что я видела примечательного в Софии, одном из самых красивых городов в Турецкой империи, известном своими горячими банями, куда стекаются как для развлечения, так и для здоровья. Я остановилась здесь на один день специально, чтобы увидеть их; и, намереваясь пойти инкогнито, я наняла турецкую карету. Эти экипажи совсем не похожи на наши, но гораздо удобнее для этой страны, так как жара настолько велика, что стекла были бы очень обременительны. Они сделаны во многом на манер голландских дилижансов, имея деревянные решетки, раскрашенные и позолоченные; внутренняя часть также расписана корзинами и букетами цветов, перемешанными обычно с маленькими поэтическими девизами. Они покрыты со всех сторон алым сукном, подбитым шелком, и очень часто богато вышиты и украшены бахромой. Это покрытие полностью скрывает людей внутри, но может быть откинуто по желанию, и таким образом позволяет дамам подглядывать сквозь решетки. Они вмещают четырех человек очень удобно, сидящих на подушках, но не поднятых.

В одной из таких крытых повозок я отправилась в баню около десяти часов. Она была уже полна женщин. Она построена из камня, в форме купола, без окон, кроме как в крыше, что дает достаточно света. Было пять таких куполов, соединенных вместе, причем самый внешний был меньше остальных и служил только залом, где у дверей стояла привратница. Дамы знатного происхождения обычно дают этой женщине крону или десять шиллингов; и я не забыла эту церемонию. Следующая комната — очень большая, вымощенная мрамором, и вокруг нее есть два приподнятых мраморных дивана, один над другим. В этой комнате было четыре фонтана с холодной водой, падающей сначала в мраморные чаши, а затем стекающей по полу в маленькие каналы, сделанные для этой цели, которые уносили потоки в следующую комнату, несколько меньшую, чем эта, с таким же видом мраморных диванов, но настолько горячую от паров серы, исходящих из примыкающих к ней бань, что оставаться там в одежде было невозможно. Два других купола были горячими банями, в одну из которых были проведены краны с холодной водой, чтобы довести ее до той степени тепла, какую желали купальщики.

Я была в своем дорожном костюме, который является костюмом для верховой езды, и, конечно, казалась им очень необычной. Тем не менее, не было ни одной из них, кто выказал бы хоть малейшее удивление или неуместное любопытство, но приняли меня со всей возможной любезностью. Я не знаю ни одного европейского двора, где дамы вели бы себя столь вежливо с такой незнакомкой. Я полагаю, в общей сложности там было двести женщин, и все же не было ни тех презрительных улыбок, ни сатирических шепотков, которые никогда не отсутствуют на наших собраниях, когда появляется кто-то, кто одет не совсем по моде. Они повторяли мне снова и снова: «UZELLE, PEK UZELLE», что означает не что иное, как «Очаровательно, очень очаровательно». Первые диваны были покрыты подушками и богатыми коврами, на которых сидели дамы; а на вторых — их рабыни позади них, но без какого-либо различия в ранге по их одежде, все будучи в состоянии природы, то есть, говоря прямо, совершенно нагими, без какой-либо скрытой красоты или изъяна. Тем не менее, среди них не было ни малейшей игривой улыбки или непристойного жеста. Они ходили и двигались с той же величественной грацией, которую Мильтон описывает у нашей праматери. Среди них было много таких, чьи пропорции были столь же совершенны, как у любой богини, нарисованной кистью Гвидо или Тициана, — и кожа большинства из них сияла белизной, украшенная лишь их прекрасными волосами, разделенными на множество прядей, свисающих на плечи, заплетенных жемчугом или лентами, идеально представляя фигуры Граций.

Здесь я убедилась в истинности размышления, которое часто делала: «Если бы было модно ходить нагишом, лицо едва ли замечали бы». Я заметила, что дамы с самой нежной кожей и самыми прекрасными формами вызывали у меня наибольшее восхищение, хотя их лица иногда были менее красивы, чем у их спутниц. По правде говоря, во мне было достаточно порочности, чтобы втайне желать, чтобы мистер Джервас мог быть там невидимым. Мне кажется, это очень улучшило бы его искусство — увидеть так много прекрасных женщин нагими, в разных позах, некоторые в беседе, некоторые за работой, другие пьют кофе или шербет, и многие небрежно лежат на своих подушках, в то время как их рабыни (обычно хорошенькие девушки семнадцати или восемнадцати лет) были заняты заплетанием их волос в разные красивые прически. Короче говоря, это женская кофейня, где рассказываются все новости города, придумываются сплетни и т. д. Они обычно предаются этому развлечению раз в неделю и остаются там по крайней мере четыре или пять часов, не простужаясь от немедленного выхода из горячей бани в холодную комнату, что было для меня очень удивительно. Дама, которая казалась самой значительной среди них, умоляла меня сесть рядом с ней и очень хотела раздеть меня для бани. Я с некоторым трудом извинилась. Поскольку они, однако, все так настойчиво убеждали меня, я была наконец вынуждена расстегнуть свою рубашку и показать им свой корсет; что их очень удовлетворило; ибо я видела, что они верили, будто я заперта в этой машине и что не в моей власти открыть ее, какое устройство они приписали моему мужу. Я была очарована их любезностью и красотой и была бы очень рада провести с ними больше времени; но мистер У——, решив продолжать свой путь рано утром следующего дня, я спешила увидеть руины церкви Юстиниана, которые не доставили мне столь приятного зрелища, как то, что я оставила, будучи немногим более чем грудой камней.