Что касается доктора Мартина, то здесь будет несколько больше трудностей. Ибо, насколько я мог понять из слухов и писем разных лиц, едва ли умиротворенный темперамент этого человека мог по самому незначительному поводу вспыхнуть в язву. По этой причине, следовательно, посланник покажет вам письмо, которое я написал ему, чтобы при изучении содержания вы могли действовать так, как сочтете целесообразным, чтобы ничего не было предпринято в этом отношении ни опрометчиво, ни необдуманно, что может впоследствии привести к неприятным последствиям. Я знаю, что вы сделаете все, что сможете достойно совершить в меру своих сил, во всем пристойном и подобающем. Но что это были за раздоры, которые упражняли вас там, и каков был их результат, я никогда не мог узнать с уверенностью, за исключением того, что слышу, что вышел ужасный пасквиль, который послужил бы подобно зажженному факелу, чтобы разжечь новый пожар, если бы, с другой стороны, Господь не сдерживал в рамках негодование некоторых сторон, которые в противном случае были бы более свирепыми и раздражительными, чем они должны быть, как вы хорошо знаете. Но чего еще мы можем ожидать, когда их провоцируют до такой степени? Когда я размышляю, как сильно в столь несвоевременное время эти внутренние распри разделяют и раздирают нас, я почти полностью теряю мужество. Купец из Нюрнберга, который проезжал этим путем, показал мне недавно некую апологию Озиандера, от которой, ради него самого, я чувствовал себя очень пристыженным. Ибо какой доброй цели могло бы служить нападать на цвинглиан каждую третью строку и атаковать самого Цвингли в таком невоспитанном стиле; и даже не пощадить Эколампадия, этого святого слугу Божьего, которому я желаю, чтобы он подражал, даже будучи наполовину таким же хорошим, в каковой случай он, безусловно, стоял бы гораздо выше в моем уважении, чем он есть? Я не требую, чтобы он позволял безнаказанно порочить свое имя в молчании; но я хотел бы, чтобы он мог воздержаться от презрительных упреков в адрес тех людей, чья память должна быть в почетном уважении у всех благочестивых. Поэтому, по той же причине, по которой я виню дерзость того малого, чьими стихами он жалуется, что был оклеветан, — поэтому также я желаю видеть в нем самом некоторую умеренность и благоразумие, или, скорее, более здравое и правильное суждение. О Боже благодати, какое приятное развлечение и забаву мы доставляем папистам, как будто мы нанялись делать их работу! Но я становлюсь неприятным, пересказывая вам эти беды, и увеличиваю вашу скорбь, когда вы не в состоянии их исцелить. Давайте, тем не менее, скорбеть вместе, поскольку нам подобает серьезно принимать к сердцу несчастья Церкви. Тем временем давайте подбодрим наш дух этой надеждой, что в какой бы степени мы ни были угнетены и преследуемы, мы не можем быть полностью поглощены среди великих морских валов.
Повсюду во Франции умы людей полны великих ожиданий от разговоров о Соборе, и нет сомнения, что сам Король питал поначалу некоторую надежду и некоторое намерение созвать Собор. Ибо кардинал де Турнон, по возвращении от Императора, убедил Короля, что Император так и намеревался. Тем временем он рекомендовал от имени Императора, чтобы Король призвал к себе двух или трех теологов из вашего числа, и притом по отдельности, чтобы тем самым вытянуть кое-что из каждого из них своими лестью, или чтобы он мог как-нибудь выжать из каждого то, чего он никогда не смог бы получить от всех них вместе взятых. Император обещал, что он, со своей стороны, сделает то же самое. Цель всего этого была в том, чтобы, скованные, так сказать, этими льстивыми прелюдиями, вы имели меньше силы, когда дойдет до серьезного обсуждения вопроса. Ибо поскольку они не могут преуспеть в том, чтобы обескуражить или победить нас прямым, откровенным и простым подходом к делу, они не видят более краткого метода, как иметь принцев в своей власти, и чтобы они держали их свободу в плену и в зависимости от них. Поскольку этот совет пришелся по душе Королю, Шателен заявил, что не следует посылать французских теологов для участия в диспуте, если они не будут хорошо дисциплинированы и подготовлены заранее; что вы — люди, досконально знакомые с предметом и привыкшие к этой войне, и вас нельзя заставить, как они предполагали, так легко растратить свои силы впустую; что, выдавая невежество своих теологов, Король должен быть начеку, чтобы не подвергнуть все королевство насмешкам. Тщеславие Короля отдало предпочтение этому мнению. Двенадцать французских теологов были уполномочены спорить в Мелене по спорным пунктам и подробно доложить Королю о том, к чему они пришли. Они связали себя клятвой хранить молчание. Но, несмотря на все их молчание, я твердо уверен, что каждая мысль будет направлена на подавление истины. Хотя они могут притворяться, что ищут некоторого рода реформации, нет ничего более верного, чем то, что у них есть только одна цель — как похоронить свет здравого учения, чтобы они могли установить свою собственную тиранию. Я верю, что Бог сокрушил совет кардинала де Турнона, чтобы они не смогли заманить в ловушку ни одного из нас, даже когда у нас не было ни малейшего подозрения на такой счет. Вы можете помнить, что сами были искушаемы той же коварной политикой со стороны Ланже. Если, однако, мы будем смотреть на Господа, они тщетно будут нападать на нас со всеми своими ухищрениями.
Прощайте, самый превосходный сударь и мой всегда уважаемый друг, да будет Господь всегда с вами и долго хранит вас в целости и сохранности на благо Своей собственной Церкви. — Ваш,
Жан Кальвин.
[Лат. копия — Библиотека Женевы. Т. 106.]
CXXIV. — Лютеру.
Кальвин представляет Лютеру несколько своих сочинений, на которые он желает получить его одобрение.
21 января 1545 г.
Очень превосходному пастору христианской Церкви, доктору М. Лютеру, моему глубокоуважаемому отцу,
Когда я увидел, что мои французские соотечественники, все те из них, кто был выведен из тьмы папизма к здравию веры, ничего не изменили в своем публичном исповедании и что они продолжали осквернять себя святотатственным поклонением папистов, как будто они никогда не вкушали истинного учения, я был совершенно не в силах удержаться от того, чтобы не порицать столь великую лень и небрежность, так, как, по моему мнению, это того заслуживало. Как, действительно, может эта вера, которая погребена в сердце внутри, не прорваться в исповедании веры? Что это за религия, которая лежит погруженной под кажущимся идолопоклонством? Я не берусь, однако, излагать аргументы здесь, потому что я уже сделал это подробно в двух небольших трактатах, в которых, если вам не будет обременительно просмотреть их, вы более ясно поймете как то, что я думаю, так и причины, которые заставили меня сформировать это мнение. При чтении их, действительно, некоторые из наших людей, которые до сих пор крепко спали в ложной безопасности, будучи разбуженными, начали обдумывать, что им следует делать. Но поскольку трудно, отбросив всякое соображение о себе, подвергнуть свою жизнь опасности, или, вызвав недовольство человечества, столкнуться с ненавистью мира, или, оставив свои перспективы дома на родине, начать жизнь добровольного изгнания, они удерживаются или сдерживаются этими трудностями от принятия твердого решения. Они выдвигают другие причины, однако, и довольно благовидные, благодаря чему можно заметить, что они лишь ищут какой-то предлог или другой. В этих обстоятельствах, поскольку они как-то зависли в нерешительности, они желают услышать ваше мнение, которое, поскольку они заслуженно держат его в почтении, послужит большим подтверждением для них. Они поэтому просили меня, чтобы я взял на себя труд послать к вам верного посланника, который мог бы сообщить нам ваш ответ на этот вопрос. И поскольку я думал, что для них имеет очень большое значение воспользоваться вашим авторитетом, чтобы они не колебались так постоянно, и я сам, кроме того, нуждался в нем, я не хотел отказывать в том, что они требовали. Теперь, поэтому, глубокоуважаемый отец в Господе, я умоляю вас Христом, чтобы вы не поскупились взять на себя труд ради них и ради меня, во-первых, чтобы вы просмотрели послание, написанное от их имени, и мои маленькие книги, бегло и в свободные часы, или чтобы вы попросили кого-нибудь взять на себя труд прочтения и сообщить вам их содержание. Наконец, чтобы вы написали в ответ свое мнение в нескольких словах. Действительно, я не хочу доставлять вам это беспокойство посреди столь многих весомых и различных занятий; но таково ваше чувство справедливости, что вы не можете предположить, что я сделал это, если не принужден необходимостью дела; поэтому я верю, что вы простите меня. Хотел бы я, чтобы я мог прилететь к вам, чтобы я мог даже на несколько часов насладиться счастьем вашего общества; ибо я предпочел бы, и было бы гораздо лучше, не только по этому вопросу, но и по другим, поговорить лично с вами; но видя, что это не даровано нам на земле, я надеюсь, что вскоре это произойдет в Царстве Божьем. Прощайте, самый прославленный сударь, самый выдающийся служитель Христа и мой всегда почитаемый отец. Сам Господь да управляет и направляет вас Своим собственным Духом, чтобы вы могли упорствовать до самого конца, на общую пользу и благо Его собственной Церкви. — Ваш,
Жан Кальвин.
[Лат. ориг. автогр. — Библиотека Женевы. Т. 196.]
CXXV. — Неизвестному лицу.
Трудности на пути к воссоединению и сомнения в эффективности Вселенского собора при нынешних обстоятельствах — плачевное состояние Церкви — мотивы, которые помешали ему поехать для личного совещания с немецкими реформаторами — его предложения им.
Январь 1545 г.
И вот, как будто день для проведения Собора был назначен на следующий месяц, вы уже делаете приготовления к своему отъезду. Это, однако, само по себе является доказательством того, как опрометчиво и наобум все делается среди вас, и ничего не предпринимается благоразумно или после обсуждения, что когда должны были быть выбраны самые способные люди во всем королевстве, дело было доверено таким неспособным; если только, быть может, в то время как в других случаях они самые ленивые из всех, они не менее во всех случаях слишком хорошо подготовлены к злодейству. Кроме того, у меня есть мнение, что ожидание Собора, которое, как говорят, достигло своего пика среди вас, окажется необоснованным. Сейм Империи соберется в феврале. Никакого серьезного обсуждения, однако, не начнется до марта. Я по опыту знаю немецкий метод ведения дел. В этом я могу так же уверенно заверить вас, как если бы я присутствовал на самом деле. Наши друзья будут настаивать с самого начала, чтобы, исключив Антихриста, они могли наконец установить некоторый порядок среди себя. С другой стороны, те, кто скован добровольным рабством своему римскому идолу, будут отрицать, что это законно или позволительно для них делать. Император, чтобы частично дать некоторое удовлетворение нашей стороне, будет обещать прекрасное, что он готов сделать все, и может, возможно, сделать вид, что делает кое-что; но как можно скорее после того, как будет сделано начало, под тем или иным предлогом, который никогда не отсутствует у людей такого рода, он порвет со всем этим полностью. Это, безусловно, будет окончательным решением, что не законно определять что-либо в вопросе религии, кроме как с авторитета Папы. Что касается созыва Синода, когда об этом начнут говорить, то вскоре наша сторона начнет протестовать, что позорно, что урегулирование религии должно быть доверено явным врагам Бога. Они будут цитировать Антихриста как преступника и подсудимого: конечно, они никогда не позволят ему быть судьей. Но какими средствами, по-вашему, их можно склонить приехать в Трент? Если бы даже не было никаких препятствий или помех с нашей стороны, поскольку нет ничего, что было бы более приятно Императору, чем, обратив внимание каждого на турецкую войну, оставить состояние Церкви на некоторое время в подвешенном состоянии, — не будет ли он тогда, в этом деле, которое так идеально согласуется с его собственными взглядами, слишком склонен идти на уступки, которые порадуют Папу? Даже если бы мы предположили, например, что Собор был созван, что уже все готово и все подготовлено, считаем ли мы, что идол не будет ни в чем испытывать недостатка в какой-нибудь уловке или другой, с помощью которой он может прервать и привести все в беспорядок? Что тогда станет с религией, разорванной и растерзанной и опустошенной? что станет с несчастной Церковью, устремляющейся, по-видимому, к разрушению? что станет с христианским именем? что станет со славой Божьей? Безусловно, мы должны просить Его, чтобы Он один взял на себя полное руководство всем и поддерживал Церковь. Наши друзья сонливы, и нет никакой надежды на их более энергичные и сердечные действия, если только Господь не разбудит их из какого-нибудь квартала или другого. Как бы то ни было, нечестивые дают им достаточно повода начать думать о том, чтобы проявить некоторую осторожность по отношению к себе. Каноники Кельна, со всей сворой духовенства, сделали все возможное, чтобы добиться низложения своего архиепископа со своего поста. Они созывали собрания Штатов, чтобы получить разрешение заменить другого на его место. В этом было отказано. Они обратились с той же просьбой к Императору; его ответ был, что он не будет отсутствовать при случае, при условии, что они сами выполнят свой долг. Он не хотел открыто удовлетворять их просьбу. Однако можно легко предсказать из этих окольных разбирательств, что он вовсе не был бы против того, чтобы они устроили некоторое беспокойство по этому поводу, и если бы они продвинулись на какое-то большее расстояние, война неизбежна, в которой вся Германия будет сильно ослаблена и потрясена до основания; об этом также Господь позаботится и увидит. Это, на мой взгляд, единственное утешение, что смерть никогда не может быть несчастьем для христианина. Тем временем я буду скорбеть, как подобает, о бедствиях Церкви и делать себя несчастным, когда думаю о состоянии благочестивых; только, однако, в той мере, чтобы не быть в отчаянии. Если бы мы были только хорошо согласны между собой, я был бы гораздо менее встревожен; но посреди тех враждебных приготовлений с другой стороны, то, что некоторые лица находят достаточно досуга для бессмысленных ссор друг с другом, выглядит скорее зловеще. С другой стороны, тоже, кто-то или другой, в элегии, атаковал Озиандера, человека, которому самому не хватает здравого смысла. Желая оправдаться, он так окропил свою книгу желчью, что мне самому было очень стыдно за него; но ничто не доставило мне большего огорчения, чем то, что он оскорбляет цвинглиан в каждой третьей строке. Именно после такого сорта, как этот, мы, кажется, нанялись, и рукой, и языком, к нечестивым, чтобы мы могли доставить им спорт и забаву, разрывая друг друга на куски. Кто есть тот, кто не потерял бы сердце полностью, когда так много камней преткновения брошено на пути? Я охотно признаю, что нет никого столь железносердого, кто не был бы полностью подавлен, если бы не смотрел постоянно на Господа. И поэтому я так читаю значение всего этого, что кажется, что это воля Господа, всеми возможными средствами испытать нас, зависит ли наша зависимость от людей; и, с моей собственной стороны, это настолько далеко от того, чтобы подавить меня, что, напротив, не слабое подтверждение оттуда возникает моей веры. Ибо пока я вижу Церковь удивительно управляемой Господом посреди тех могучих волн, так что она не может быть подавлена; пока эти самые бури находятся на своем пике, пока все не будет казаться, как будто готовым смешаться в диком беспорядке, все же я вижу, что шум волн утихает, и в мгновение они спокойны; почему же тогда я не могу оттуда зачать добрую надежду на будущее? Давайте поэтому спешить вперед в гонке нашего призвания, опираясь на эту уверенность, что Церковь, которая имеет Бога вечным Стражем своей безопасности, в конце концов преодолеет эти опасности; но поскольку каждый не имеет той же силы духа, чем более фамильярно я доверяю эти вопросы вашей уверенности, тем более по этой причине вы будете осторожны в отношении тех немногих, кому вы можете сообщить их.
Что касается того, о чем вы просили в своем последнем письме, я чувствовал некоторое колебание, должен ли я взяться за это дело; ибо путешествие долгое, суровое и утомительное. Почта на лошадях не доходит до Виттенберга менее чем за двадцать дней. Послать кого-либо, как это могло бы случиться, не выбрав подходящего человека, было бы опасно. На легкомысленных парней и бродяг нельзя положиться, а немногих других можно найти. Человеку, не знакомому с языком, дорога покажется очень утомительной, и везде нехватка из-за недавнего неурожая. Я сам совершенно не обеспечен деньгами; кроме того, хотя сезон не неудобен, я не в состоянии нести бремя, которое уже давит на меня, не будучи полностью истощенным. Ибо в это время неурожая, с которым последние два года нам приходилось бороться, я обнаружил, что влезание в долги было неизбежным; однако я не говорю об этом ради жалобы. Бог поступил очень любезно со мной, настолько, что я вполне доволен тем, что имею. Но я упоминаю об этом, чтобы вы поняли, что мне нелегко найти здесь людей, у которых я мог бы взять деньги в долг: они, действительно, все купцы и сами почти голодают. Добавьте к этому то, что я уже сказал, что время неудобно для консультации с Лютером, потому что его гнев едва улегся от жара спора. Поскольку, однако, вы настаиваете так настойчиво и давите на меня столькими протестами, что я должен сделать это, моим первым и главным желанием было выполнить ваши пожелания. Я, соответственно, попросил и получил от почтенного и не необразованного молодого человека, что он возьмет на себя этот труд ради меня. Мои два трактата я перевел слово в слово на латынь, которые были отправлены вместе с моими письмами, чтобы так они могли сформировать мнение. Ни я не просил никакой другой милости, кроме того, чтобы они выразили свободно и без оговорок все, что они могут думать по этому вопросу: только добавив, что мне было бы никак не приятно, если бы они чувствовали какую-либо деликатность в том, что касается меня самого. Посланник едва ли вернется раньше двух месяцев; ибо он должен быть сорок дней в дороге: я отвожу четыре дня на отдых, остальное время на консультацию. — Прощайте.