«Письма Горация Уолпола — Том I»

[Сноска 1: В последующем письме Уолпол приписывает соучастие лорда Килмарнока в восстании отчасти влиянию его матери, графини Эррол, а отчасти его крайней бедности. Он говорит: «Не знаю, говорил ли я вам, что человек на теннисном корте уверяет, что знал, как он обедал с человеком, который продает памфлеты у ворот Стори; «и», говорит он, «он часто был бы рад, если бы я взял его домой на обед». Он был, безусловно, так беден, что в одном из перехваченных писем его жены она говорит ему, что две недели мучила их управляющего деньгами и смогла получить только три шиллинга». Нельзя не вспомнить: Ibit eo quo vis qui zonam perdidit. А впоследствии, рассказывая о его казни, он упоминает слух о том, что герцог Камберлендский, обвинив его (безусловно, по дезинформации) в том, что он способствовал принятию «решения, принятого за день до битвы при Каллодене» предать английских пленных смерти, «решил судьбу этого несчастного человека», предотвратив получение им помилования.]

Лорд Лестер подошел к герцогу Ньюкаслу и сказал: «Я никогда не слышал такого великого оратора, как лорд Килмарнок? Если бы я был вашей светлостью, я бы помиловал его и сделал его казначеем».

[Сноска 1: «Я бы сделал его казначеем». Казначеем в то время был мистер Питт.]

В то утро лейтенанту Тауэра была передана бумага для заключенных; он отдал ее лорду Корнуоллису, губернатору, который отнес ее в Палату лордов. Это было ходатайство за заключенных, возражающее, что недавний закон о регулировании судов над мятежниками не вступил в силу до того, как было совершено их преступление. Лорды очень нежно и правильно отправили это ходатайство им, чем, как вы видели, два графа не воспользовались; но старый Балмерино воспользовался и потребовал адвоката по нему. Верховный стюард, почти в ярости, сказал ему, что когда ему предлагали адвоката, он не принял его. Только подумайте о нелепости отправки им ходатайства, а затем отказа им в адвокате по нему! Герцог Ньюкасл, который никогда не упускал возможности быть абсурдным, принял это как министерский вопрос, в защиту своего креатуры канцлера [Хардвика]; но лорд Гренвиль предложил, согласно порядку, отложить дебаты в палате Парламента, где герцог Бедфорд и многие другие горячо выступали за то, чтобы им предоставили адвоката; и это было удовлетворено. Я сказал «их», потому что ходатайство спасло бы их всех и затронуло девять мятежников, которые были повешены в то же утро; в частности, некоего Моргана, поэтического юриста. Лорд Балмерино просил Форестера и Уилбрахама; последний — очень способный юрист в Палате общин, о котором канцлер сказал в частной беседе, что он уверен, что тот скорее будет повешен, чем будет защищать такое дело. Но он пришел в качестве адвоката сегодня (на третий день), когда лорд Балмерино отказался от своего ходатайства как недействительного и подчинился без всякой речи. Верховный стюард [Хардвик] затем произнес свою, очень длинную и очень слабую, с одним или двумя хорошими отрывками; а затем вынес приговор!

Большое заступничество делается за двух графов: герцог Гамильтон, который никогда не был при дворе, намерен поцеловать руку Короля и просить о жизни лорда Килмарнока. Король очень склонен к некоторому милосердию; но герцог, в котором после победы не так много Цезаря, как при ее достижении, выступает за крайнюю суровость. Недавно в Сити предлагали преподнести ему свободу какой-то компании; один из олдерменов сказал вслух: «Тогда пусть это будет компания Мясников!» Шотландцы и его Королевское Высочество совсем не сдержанны в выражениях друг о друге. Когда он отправился в Эдинбург в погоне за мятежниками, они не хотели впускать его гвардию, утверждая, что это противоречит их привилегиям; но они въехали с мечом в руке; и герцог, справедливо возмущенный, отказался видеть кого-либо из магистратов. Он прибыл с величайшей поспешностью в город, чтобы отправиться во Фландрию; но обнаружил, что Венский двор уже отправил туда принца Чарльза без малейшего уведомления, чем и Король, и герцог сильно оскорблены. Когда последний ждал своего брата, принц отвел его в комнату, которая выходит на стену Сент-Джеймсского парка, и стоял там, обняв его за шею, чтобы очаровать глазеющую толпу.

[Сноска 1: «Герцог», — говорит сэр Вальтер Скотт, — «был встречен со всеми почестями, подобающими завоеванию; и все корпоративные органы столицы, от гильдейских братьев до мясников, желали принятия свободы своего ремесла или корпорации». Билли Мясник был одним из его прозвищ.]

Мюррей, секретарь Претендента, сделал полные признания: граф Тракуэр и мистер Барри, врач, арестованы, и выданы новые ордера; вот и все о мятежниках! Ваш друг, лорд Сэндвич, немедленно отправляется послом в Голландию, чтобы молить голландцев построить больше кораблей. Я получил ваше письмо от 19 июля, но, как видите, у меня не осталось места, только чтобы сказать, что я составил хорошее представление о своем орле, хотя печать плохая. Прощайте!

P.S. — У меня нет места, чтобы сказать что-либо Тези до следующей почты; но, если она не будет петь бесплатно, посоветовал бы ей оставить эту мысль.

БИТВА ПРИ РАНКУ.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 14 октября 1746 г.

Вас, должно быть, встревожили новости о еще одной проигранной битве во Фландрии, где у нас нет королей Сардинии. Мы относимся к этому легко; не позволяем называть это битвой, а называем «действием под Льежем». Затем мы чрезвычайно сократили наши потери и не позволим признать более трехсот пятидесяти убитых англичан из четырех тысяч. Все это, как мне кажется, сводится к тому, что мы отдали восемь батальонов, чтобы избежать сражения; как в Ньюмаркете люди платят неустойку, когда предвидят, что проиграют скачки; хотя, если бы вся армия сражалась и мы проиграли день, можно было бы надеяться отделаться восемью батальонами. Затем вам говорят, что у французов были двадцатичетырехфунтовые пушки и что они должны были победить нас превосходством своей артиллерии; так что для меня стало парадоксом воевать с нацией, у которой есть математическая уверенность в том, что она вас победит; или же это еще более странный парадокс, почему у вас не может быть таких же больших пушек, как у французов. Эта потеря была уравновешена напыщенным отчетом о триумфах нашего вторжения в Бретань; которое, говоря прямо, я думаю, свелось к сожжению двух или трех деревень и обратной посадке на корабли: по крайней мере, два или три транспортных судна вернулись с этой историей и не знают, что стало с Лестоком и остальной частью вторжения. Молодой Претендент высадился во Франции с тридцатью шотландцами, но в таком жалком состоянии, что у его Высочества Горца не было штанов.

[Сноска 1: Маршал Сакс внушил своей армии уверенность в том, что день битвы обязательно будет днем победы, что было показано театральной труппой, сопровождавшей лагерь. После представления вечером 10 октября ведущая актриса объявила, что завтра представления не будет, потому что предстоит битва, но 12-го числа труппа будет иметь честь представить «Деревенские часы». (См. «Франция при Бурбонах» редактора, т. III, 26.)]

Я получил ваше письмо от 27-го числа прошлого месяца с капитуляцией Генуи и любезным поведением австрийцев по отношению к нам, их союзникам, столь похожим на их поведение всякий раз, когда им сопутствует удача. Скажите, кстати, были ли разговоры о том, что мой кузен, коммодор, виноват в том, что упустил некоторые испанские корабли? — не упоминайте об этом как от меня, но ходят слухи о военном трибунале над ним. Они сейчас в моде; если вы пропустите почту ко мне, я отдам вас под военный трибунал. Коуп вышел из дела самым славным образом, его мужество подтверждено, и даже его поведение, от которого все отказались, оправдано. Фолкс и Ласселлс, два его генерала, тоже вышли из дела; но не так счастливо, по мнению мира. Приговор Оглторпу еще не обнародован, но считается, что он не благоприятен. Он всегда был задирой, а теперь его судят за трусость. Некоторая доля того же рода, вероятно, смешается с суждением об il furibondo Мэтьюсе; хотя его партия снова немного поднимается, а оправдание Лестока начинает сходить за партийное дело. Короче говоря, мы жалкий народ и видели свои лучшие дни!

Должно быть, я потерял письмо, если вы действительно рассказывали мне о продаже картин герцога Моденского, как вы думаете; ибо когда мистер Чут сказал мне об этом, это поразило меня как нечто совершенно новое. Они за городом, добрые души; и я не увижу их эти две недели; ибо я здесь только на два или три дня, чтобы разузнать о битве, в которой не было ни одного из моих друзей. Прощайте!

_О СТИХАХ КОНУЭЯ — НИ ОДИН ШОТЛАНДЕЦ НЕ СПОСОБЕН НА ТАКУЮ ТОНКОСТЬ МЫСЛИ, ХОТЯ ШОТЛАНДКА МОЖЕТ — СТИХИ ЭЙКЕНСАЙДА, АРМСТРОНГА И ГЛОВЕРА._

ДОСТОПОЧТЕННОМУ Г. С. КОНУЭЮ. ВИНДЗОР, 24 октября 1746 г.

Ну, Гарри, Шотландия — последнее место на земле, которое я бы выбрал для того, чтобы сделать кого-то поэтом: но я начинаю прощать ей половину ее измен в пользу ваших стихов, ибо я полагаю, вы не думаете, что я купился на историю о горцах, которую вы мне рассказываете: единственное, что я сделаю, — это похвалю вам эти строки, как если бы они действительно были написаны шотландцем. В них есть меланхоличная гармония, которая очаровательна, и тонкость в мыслях, на которую не способен ни один шотландец, хотя шотландка могла бы вдохновить ее. Я прошу, как ради Синтии, так и ради себя, чтобы вы продолжали свои De Tristibus, пока у меня не появится возможность увидеть вашу музу, а у нее — вознаградить ее: Reprens la musette, berger amoureux! Если Синтия когда-либо путешествовала десять миль по сказочной стране, она должна быть удивительно довольна внешностью и качествами своего рыцаря, о котором в будущих историях будут читать так: Эльмедорус был высок и идеально сложен, его лицо овальное, а черты лица регулярно красивые, но не женоподобные; его цвет лица сентиментально смуглый, с небольшим румянцем; зубы прекрасные, а лоб приятно низкий, вокруг которого черные волосы вились естественно и красиво. Его глаза были тоже черными, но в них не было ничего свирепого или дерзкого; напротив, некая меланхолическая томность, которая описывала безнадежную любовь, а не естественную любовную истому. Его подвиги на войне, где он всегда сражался бок о бок со знаменитым паладином Уильямом Английским, сделали его память дорогой всем поклонникам истинного рыцарства, так же как печальные элегии, которые он изливал среди пустынных скал Каледонии в честь несравненной леди и кумира своего сердца, несравненной Синтии, навсегда сохранят его имя в цветочных анналах поэзии.

[Сноска 1: Уолпол не мог предвидеть гения Бернса, который до его собственной смерти должен был пролить такую славу на Шотландию. Его комплимент шотландке был намеком на леди Эйлсбери (урожденную мисс Кэролайн Кэмпбелл), на которой Конуэй женился после смерти ее мужа, произошедшей через несколько месяцев после даты этого письма. Леди Эйлсбери не была поэтессой, но его оценка того, чего могут достичь шотландские леди, была впоследствии полностью подтверждена леди Энн Линдси, автором «Auld Gray», и леди Нэрн.]

Как жаль, что я не родился в золотом веке Людовика XIV, когда было модно не только писать фолианты, но и читать их! Или, скорее, жаль, что та же мода не существует сейчас, когда не нужно утруждать себя изобретениями или превращать всю римскую историю в роман из-за нехватки подходящих героев. Ваша кампания в Шотландии, развернутая и хорошо снабженная эпитетами, составила бы напыщенный труд и сделала бы состояние; по шесть пенсов за номер, у вас были бы все девицы в округе в подписчиках: тогда как сейчас, если хочешь, чтобы тебя читали, нужно писать метафизические поэмы белым стихом, которые, хотя я признаю, что это еще легче, не имеют и половины воображения романов и скучны без всякой приятной нелепости. Только подумайте о серьезности этого мудрого века, который отверг «Клеопатру и Фарамонда» и одобряет «Удовольствия воображения», «Искусство сохранения здоровья» и «Леонидаса»! Прошу прощения у века: он перестал одобрять эти поэмы и забыл их.

Прощайте, дорогой Гарри. Серьезно благодарю вас за поэму. Я еду в город на день рождения и вернусь сюда до встречи Парламента; я полагаю, нет сомнений в нашей встрече тогда.

Всегда ваш.

P.S. — Теперь, когда вы в Стерлинге, если вам попадется «История пяти королей Яковов» Драммонда, пожалуйста, просмотрите ее. Я недавно прочитал ее и она мне очень нравится. Она написана в подражание Ливию; стиль мужественный, и все очень разумно; только он приписывает несчастья одного правления любви тогдашнего короля к архитектуре и

Наслаждению в ухоженных садах.

ОН КУПИЛ СТРОБЕРРИ-ХИЛЛ.

ДОСТОПОЧТЕННОМУ Г. С. КОНУЭЮ. ТВИКЕНХЕМ, 8 июня 1747 г.

Вы замечаете по моей дате, что я попал в новый лагерь и оставил свою бочку в Виндзоре. Это маленький игрушечный домик, который я достал из лавки миссис Ченевикс, и это самая красивая безделушка, которую вы когда-либо видели. Он расположен на эмалированных лугах, с филигранными изгородями:

Маленький Евфрат течет через участок, и маленькие зяблики машут своими крыльями в золоте.

Две восхитительные дороги, которые вы назвали бы пыльными, постоянно снабжают меня каретами и шарабанами: баржи, столь же торжественные, как бароны Казначейства, движутся под моим окном; Ричмонд-Хилл и прогулки Хэм ограничивают мой вид; но, слава Богу! Темза между мной и герцогиней Квинсберри. Вдовы, столь же многочисленные, как камбала, обитают повсюду, и призрак Поупа прямо сейчас скользит под моим окном при самом поэтичном лунном свете. У меня достаточно земли, чтобы содержать такую ферму, как у Ноя, когда он обосновался в ковчеге с парой каждого вида; но мой коттедж немного чище, чем, я полагаю, был его после того, как они были заперты вместе сорок дней. Ченевиксы украсили его для себя: на втором этаже находится то, что они называют библиотекой мистера Ченевикса, обставленной тремя картами, одной полкой, бюстом сэра Исаака Ньютона и хромым телескопом без всяких стекол. Лорд Джон Сэквилл предшествовал мне здесь и учредил определенные игры под названием cricketalia, которые были отпразднованы этим самым вечером в его честь на соседнем лугу.

Вы подумаете, что я перевез свою философию из Виндзора вместе с чайными принадлежностями сюда; ибо я пишу вам в полном спокойствии, в то время как Парламент взрывается у меня над ухом. Вы знаете, что он будет распущен: мне сказали, что о вас позаботились, хотя я не знаю где, и не знаю, будет ли кто-то, кто выбирает вас, ссориться со мной из-за того, что он выбирает вас, как это делал тот маленький клоп маркиз Рокингем; одно из бедствий моей жизни, которое я перенес так же ужасно хорошо, как и большинство тех, о которых я не забочусь. Говорят, Принц взял двести тысяч фунтов, чтобы провести выборы, которые он не проведет: — ему было бы гораздо лучше сохранить их, чтобы купить Парламент после того, как он будет избран. Новый набор пэров находится в зародыше, чтобы добавить больше достоинства молчанию Палаты лордов.

Я не делал никаких замечаний по поводу вашей кампании, потому что, как вы говорите, вы вообще ничего не делаете; что, хотя и является очень правильной пищей для думающей головы, не совсем подходит для того, чтобы писать об этом. Если кто-то из вас сможет придумать, чтобы его застрелили на посту, это все, чего мы желаем, мы будем рассматривать это как великую диковинку и позаботимся о том, чтобы воздвигнуть памятник человеку, так убитому; как мы делаем голосованием капитану Корнуоллу, который был убит в начале сражения в Средиземном море четыре года назад. В нынешний дефицит славы он канонизирован; хотя, бедняга! его дважды судили годом ранее за трусость.

Я мог бы рассказать вам много предвыборных новостей, больше никаких; хотя, не будучи достаточно внимательным к столь важному предмету, как, конечно, следовало бы быть, я мог бы время от времени ошибаться и дать вам кандидата от Дарема вместо кандидата от Саутгемптона или назвать возвращающего офицера вместо кандидата. В общем, я полагаю, все как обычно — те, кто продан в розницу, которые впоследствии будут проданы в представительстве — министры, подкупающие якобитов, чтобы те выбрали их собственных друзей — имя доброжелателей нынешнего режима, и патриоты, перебивающие цену министров, чтобы они могли лучше продать свой собственный патриотизм: — короче говоря, вся Англия, под тем или иным именем, прямо сейчас должна быть куплена и продана; хотя, когда мы станем потомками и предками, мы будем в большой репутации за мудрость и добродетель. Мои праправнуки будут изображать меня с белой бородой до пояса; а потомки мистера Питта будут верить, что он достаточно незапятнан, чтобы пройти по девятистам раскаленным лемехам, не повредив подошвы своих ног. Как весел будет мой призрак, и трясти ушами, слыша, как его цитируют как человека с совершенной благоразумием! Прощайте, дорогой Гарри!

Всегда ваш.

ЕГО ОБРАЗ ЖИЗНИ — ПОСАДКА — ПРОРОЧЕСТВА О НОВЫХ МЕТОДАХ И НОВЫХ ОТКРЫТИЯХ В БУДУЩЕМ ПОКОЛЕНИИ.

ДОСТОПОЧТЕННОМУ Г. С. КОНУЭЮ. СТРОБЕРРИ-ХИЛЛ, 29 августа 1748 г.

Дорогой Гарри, — Что бы вы ни думали, кампания в Твикенхеме дает так же мало материала для письма, как и неудачная во Фландрии. Я не могу сказать, правда, что мои генералы носят черные парики, но у них длинные капюшоны, которые покрывают не меньше развлечений.

[Иллюстрация: СТРОБЕРРИ-ХИЛЛ, С ЮГО-ВОСТОКА.]

Там есть генерал леди Каслкомер и генерал леди-вдова Феррис! Почему, вы думаете, я могу извлечь из них больше, чем вы из Хоули или Ханивуда? Ваши старухи наряжаются, ходят на прием к герцогу, следят за тем, чтобы солдаты правильно заломили шляпы, спят после обеда и пьют со своими прихлебателями до сна, и рассказывают тысячу лжи о том, чего никогда не делали в молодости. Поменяйте шляпы на чепцы, обходы на визиты, а прихлебателей на подхалимов, и жизнь будет точно такой же. Короче говоря, это люди, среди которых я живу, хотя и не с ними; и именно из-за нехватки более важных историй я писал вам редко; не, даю вам слово, из-за малейшей небрежности. Мое нынешнее и единственное занятие — посадка, в которой я сделал большие успехи и говорил очень учено с садоводами, за исключением того, что время от времени салат, ушедший в семена, опрокидывает всю мою ботанику, так как я не раз принимал его за любопытный вест-индский цветущий кустарник. Затем неторопливость, с которой растут деревья, крайне неудобна для моего естественного нетерпения. Я сожалею, что живу в столь варварский век, когда мы достигли столь малого совершенства в садоводстве. Я убежден, что через сто пятьдесят лет будет так же обычно пересаживать стопятидесятилетние дубы, как сейчас пересаживать луковицы тюльпанов. Я даже начал трактат или панегирик великим открытиям, сделанным потомством во всех искусствах и науках, в котором я буду особенно рассуждать о великом и дешевом удобстве создания форелевых рек — одно из улучшений, которым миссис Кервуд удивлялась, почему мистер Хеджес не сделает в своем загородном доме, но которое тогда было не так распространено, как будет. Я буду говорить о секрете жарки дикого кабана и целой стаи гончих живьем, не причиняя им вреда, так что вся охота может быть подана к столу; и за этот секрет внук герцога Ньюкасла, если он когда-нибудь сможет завести сына, должен дать сто тысяч фунтов. Затем восхитительность обладания целыми рощами колибри, ручными тиграми, обученными приносить и носить, карманными подзорными трубами, чтобы видеть все, что делается в Китае, с тысячей других игрушек, которые мы сейчас считаем невыполнимыми и над которыми дерзкое потомство смеялось бы в лицо, глядя на нас, в то время как они предлагают награды за завершение открытий, о принципах которых мы не имеем ни малейшего представления! Если когда-нибудь эта книга выйдет в свет, я должен ожидать, что все ученые будут против меня, которые измеряют все знания в обратном порядке: некоторые из них обнаружили симптомы всех искусств у Гомера; а Пинеда имел такую веру в достижения своих предков, что верил, что Адам понимал все науки, кроме политики. Но так как эти великие поборники наших предков мертвы, а Буало не жив, чтобы вставить меня в стих с Перро, я полон решимости восхищаться ученостью потомства, особенно будучи убежденным, что половина наших нынешних знаний возникла из обнаружения ошибок того, что ранее называлось таковыми. Я не думаю, что когда-нибудь сделаю какие-либо великие открытия сам, и поэтому буду довольствоваться тем, что предложу их своим потомкам, подобно лорду Бэкону, который, как очень мило говорит доктор Шоу в своем предисловии к Бойлю, «имел искусство изобретать искусства»: или скорее подобно маркизу Вустеру, у которого я видел маленькую книгу, которую он называет «Столетие изобретений», где он записал сто машин для совершения невозможностей, и ни одного указания, как сделать сами машины.

[Сноска 1: Стоит отметить, что эти предсказания о том, что «будет обычно пересаживать стопятидесятилетние дубы», подтвердились много лет назад; по крайней мере, если не в случае с дубами, то в случае с большими вязами и ясенями. В 1850 году мистер Пэкстон предложил Комитету Палаты общин взять на себя обязательство пересадить большой вяз, который стоял на земле, предложенной для Хрустального дворца Выставки 1851 года, и его хозяин, герцог Девонширский, с тех пор пересадил много деревьев очень большого размера из одной части своих владений в другую; и аналогично «создание форелевых рек» было осуществлено во многих местах, даже в наших самых отдаленных колониях, методом мистера Бакленда по выращиванию молодой рыбы из икры в ящиках и распределению их в местах, где они были нужны.]

[Сноска 2: Пинеда был испанским иезуитом XVII века и весьма плодовитым писателем.]

[Сноска 3: Удивительно, что этого выдающегося человека постоянно называют титулом, которого у него никогда не было. Его первым титулом в пэрстве был барон Верулам; вторым, при последующем повышении, — виконт Сент-Олбанс; однако эта ошибка стара, как сам Драйден, и защищается лордом Маколеем в предложении, отличающемся исключительной нелепостью: «Потомство почувствовало, что величайший из английских философов не мог получить никакого приращения достоинства от любого титула, который могла даровать власть, и вопреки патентным грамотам упорно отказывалось низводить Фрэнсиса Бэкона до виконта Сент-Олбанса». Но, не останавливаясь на обсуждении уместности представления британского пэрства, честно заработанного и в его случае, как лорда-канцлера, неизбежно пожалованного, как «низведения», ошибка заключается не в том, чтобы продолжать называть его Фрэнсисом Бэконом, именем, под которым его одно время знали, а в том, чтобы называть его «лордом Бэконом», титулом, под которым его ни на мгновение не знали при жизни; в то время как, если великий философ действительно был «низведен» пэрством, трудно понять, как это низведение было бы уменьшено титулом «лорд Бэкон», коим он не был, а не «виконт Сент-Олбанс», коим он являлся.]

[Сноска 4: В «Biographie Universelle» (статья «Ньюкомен») о маркизе говорится: «Задолго до него [Ньюкомена] была замечена огромная расширительная сила пара, и возникла мысль использовать ее в качестве движущей силы. Это применение уже встречается предложенным и даже осуществленным в труде, опубликованном в 1663 году маркизом Вустерским под причудливым названием “Сто изобретений”».]

Если я окажусь менее пунктуальным в нашей переписке, чем намереваюсь быть, вы должны сделать вывод, что я пишу свою книгу, которая, будучи задуманной как панегирик, доставит мне немало хлопот. Посвящение, с вашего позволения, будет адресовано вашему сыну, который должен родиться, или, с позволения леди Эйлсбери, вашему девятому сыну, который будет еще не рожден ближе к тому времени, о котором я пишу; при условии, конечно, что она не родит троих сразу, как моя леди Беркли.

Что ж! Я подал вам пример написания чепухи, когда нечего сказать, и мне будет неприятно, если вы не поддержите переписку в том же духе. Прощайте!

ТОРЖЕСТВА ПО СЛУЧАЮ МИРА — МАСКАРАД В РЭНИЛА-ГАРДЕНС — ВСТРЕЧА ПАРТИИ ПРИНЦА И ЯКОБИТОВ — РАСПРОСТРАНЕНИЕ ПЬЯНСТВА И АЗАРТНЫХ ИГР — УАЙТФИЛД.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. СТРОБЕРРИ-ХИЛЛ, 3 мая 1749 г.

Я приехал сюда на несколько дней, чтобы отдохнуть после потока развлечений, и пишу вам в своем очаровательном окне с эркером, испытывая спокойствие и удовлетворение, которые, боюсь, я уже достаточно стар, чтобы предпочесть суете увеселений, в которых весь мир жил последнюю неделю. Мы наконец отпраздновали мир, и притом в таких крайностях, как мы обычно делаем все, независимо от того, есть ли у нас повод радоваться или скорбеть, быть довольными или сердиться. В прошлый вторник его провозгласили: король не поехал в собор Святого Павла, но ночью весь город был иллюминирован. На следующий день состоялся так называемый «юбилейный маскарад в венецианском стиле» в Рэнила-гарденс: в нем не было ничего венецианского, но это было, безусловно, самое понятное и красивое зрелище, которое я когда-либо видел: ничто в сказках не могло с ним сравниться. Один из владельцев, немец, приближенный ко двору, уговорил леди Ярмут убедить короля распорядиться о его проведении. Он начался в три часа, и около пяти стали съезжаться люди из высшего общества. Войдя, вы обнаруживали весь сад, заполненный масками и уставленный палатками, которые простояли всю ночь весьма удобно. В одном углу стоял майский шест, украшенный гирляндами, вокруг которого танцевали люди под звуки тамбурина, дудки и деревенской музыки, все в масках, как и все различные музыкальные ансамбли, расположившиеся в разных частях сада; некоторые в костюмах охотников с валторнами, другие — крестьян, а отряд арлекинов и скарамушей — в маленьком открытом храме на холме. По каналу плавала своего рода гондола, украшенная флагами и вымпелами, наполненная музыкантами. Вокруг амфитеатра располагались лавки, заполненные дрезденским фарфором, японскими изделиями и т. д., и все лавочники были в масках. Амфитеатр был освещен; в центре находилась круглая беседка, составленная из всех видов пихт в кадках высотой от двадцати до тридцати футов: под ними — апельсиновые деревья с маленькими лампочками в каждом апельсине, а под ними — всевозможные прекраснейшие аурикулы в горшках; и гирлянды из живых цветов, свисающие с дерева на дерево. Между арками также стояли пихты, а на балконах выше — деревья поменьше. Были киоски с чаем и вином, игорные столы и танцы, и около двух тысяч человек. Короче говоря, это понравилось мне больше всего, что я когда-либо видел. Он будет повторен еще раз, и, вероятно, будет еще изысканнее в плане костюмов, так как с тех пор был организован подписной маскарад, и люди придут в своих богатых нарядах. На следующий день был фейерверк, который ни в коей мере не оправдал расходов, длительности подготовки и ожиданий, которые были возложены; действительно, за неделю до этого город был похож на сельскую ярмарку, улицы были заполнены с утра до ночи, строились леса везде, где только можно было или нельзя было что-либо увидеть, и кареты прибывали со всех уголков королевства. Эта суета и оживленная сцена, вид огромной толпы в парке и на каждом доме, гвардейцы и сама машина, которая была очень красива, — это все, что стоило увидеть. Ракеты и все, что запускалось в воздух, удались на славу; но колеса и все, что должно было составлять основную часть, были жалкими и плохо исполненными, без смены цветных огней и фигур: иллюминация была скудной и зажигалась так медленно, что едва ли у кого хватило терпения дождаться окончания; а затем, что способствовало неловкости всего действа, правый павильон загорелся и сгорел дотла в разгар представления. Король, герцог и принцесса Эмили смотрели его из библиотеки со своими дворами: принц и принцесса с детьми — от леди Мидлсекс; для них не было предусмотрено места, и не было дано приглашения в библиотеку. Для лордов и общин, а также для главных горожан были построены галереи вдоль перил Мэлла: лорды получили по четыре билета, а каждый член общины сначала только по два, пока спикер не возмутился и не получил третий. Было причинено очень мало вреда, и погибло всего два человека: в Париже погибло сорок и около трехсот было ранено из-за спора между французами и итальянцами в управлении, которые, ссорясь из-за первенства в зажигании огней, зажгли оба одновременно и взорвали все. Наша толпа была чрезвычайно спокойна и совсем не похожа на те, что я помню во времена моего отца, когда в оппозиции было принято раздувать все до беспорядков: акциз и французских актеров, Конвенцию и «Джин-акт». Мы сейчас в такой же противоположной крайности и в целом так довольны миром, что я не мог не поразиться отрывку, который недавно прочитал у Паскье, старого французского автора, который говорит, что «во времена Франциска I французы называли своих кредиторов “англичанами” из-за легкости, с которой англичане предоставляли им кредит во всех договорах, хотя они нарушили так много». В субботу у нас была серената в Оперном театре под названием «Мир в Европе», но это было жалкое представление. В понедельник был подписной маскарад, гораздо более людный, чем в прошлом году, но не такой приятный и не такой разнообразный по костюмам. Король был хорошо замаскирован в старомодном английском костюме и был очень доволен кем-то, кто попросил его подержать их чашку, пока они пили чай. У герцога был наряд того же рода, но он был настолько невероятно тучен, что выглядел как Какофого, пьяный капитан из «Укрощения строптивой». Герцогиня Ричмонд была леди-мэром времен Якова I, а лорд Делавэр — швейцаром королевы Елизаветы, по картине в караульном зале в Кенсингтоне: это были восхитительные маски. Лорд Рочфорд, мисс Эвелин, мисс Бишоп, леди Стаффорд и миссис Питт были необычайно хороши; особенно последняя, у которой была красная вуаль, делавшая ее ослепительно красивой. Я забыл леди Килдэр. Мистер Конуэй был герцогом из «Дон Кихота» и самой прекрасной фигурой, которую я когда-либо видел. Мисс Чадли была Ифигенией, но настолько обнаженной, что вы приняли бы ее за Андромеду; а у леди Бетти Смитсон [Сеймур] была такая пирамида из безделушек на голове, что она была точь-в-точь принцессой Вавилонской из Граммона.

Вы решите, что после всех этих развлечений люди начинают думать о выезде из города — ничего подобного: парламент продолжает заседать и будет заседать до середины июня; лорд Эгмонт сказал нам, что мы будем заседать до Михайлова дня. Есть много частных законопроектов, нет никаких известных публичных. Мы должны были получить некоторое наказание для Оксфорда, где, помимо недавних беспорядков, знаменитый доктор Кинг, великий агент претендента, произнес самую яростную речь на открытии библиотеки Рэдклиффа. Министерство пригрозило судом, но, в своем старом стиле, испугалось и отказалось от этого. Однако эта угроза дала повод к встрече и союзу между партией принца и якобитами, над чем лорд Эгмонт трудился всю зиму. Они встретились в таверне Сент-Олбанс, недалеко от Пэлл-Мэлл, в прошлый понедельник утром, сто двенадцать лордов и членов общин. Герцог Бофорт открыл собрание панегириком той позиции, которая была занята этой зимой против столь коррумпированной администрации, выразил надежду, что она сохранится, и призвал к гармонии. Лорд Эгмонт решительно поддержал это и просил их прийти в парламент пораньше следующей зимой. Лорд Оксфорд выступил следующим; а затем Поттер с большим юмором и к большому смущению якобитов сказал, что очень рад видеть этот союз и надеется, что если будет предпринята еще одна атака на королевскую семью, подобная последнему восстанию, они все встанут на их защиту. На это не было дано никакого ответа. Затем выступили сэр Уоткин Уильямс, сэр Фрэнсис Дэшвуд и Том Питт, и собрание разошлось. Я не знаю, что может дать эта коалиция: потребуется время, так как в ней сейчас нет голов лучше, чем те, что ее составляют, хотя великий мистер Додингтон принес на конференцию помощь своей. Во Франции произошло очень благоприятное для нас событие — опала Морепа, одного из наших самых яростных врагов и величайшего поборника их флота. Как раз в начале войны, в очень критический период, он получил очень большую сумму на эту службу, но которую одна из других фракций, опасаясь, что он приобретет славу и кредит благодаря ей, добилась того, чтобы ее внезапно отдали королю Пруссии.

[Сноска 1: Доктор Кинг был главой колледжа Сент-Мэри-Холл в Оксфорде и одной из главных опор партии якобитов после 1745 года.]

[Сноска 2: Канцлер казначейства в 1761 году благодаря влиянию графа Бьюта. Он был владельцем аббатства Медменхэм на Темзе и, как таковой, президентом распутного клуба, чьи дела стали печально известными из-за судебного процесса против Уилкса и которые в честь него называли себя францисканцами.]

[Сноска 3: Граф де Морепа был внуком канцлера Франции М. де Поншартрена. Когда Людовику было всего четырнадцать лет, он сделал его государственным секретарем по морским делам в качестве утешения его деду за отставку; и он оставался в должности до воцарения Людовика XVI, когда был назначен премьер-министром. Он не был человеком с государственными способностями; но Лакретель приписывает ему «грацию приятного и легкомысленного ума, который обладал даром развлекать старика, всегда склонного к элегантной шутке» (ii. 53); и в последующем письме говорит о нем как о человеке с очень живыми способностями к беседе.]

Сэр Чарльз Уильямс назначен посланником к этому последнему королю: вот эпиграмма, которую он только что прислал по поводу оппозиции лорда Эгмонта закону о мятеже:

Зачем лорд Эгмонт против билля сего Столь утомительно и долго Свое красноречие являл? Причина ясна: ведь недавно Он сам за плату взбунтовался И дважды дезертировал.

[Сноска 1: Сэр Чарльз Хэнбери Уильямс представлял Монмут в парламенте, но в 1744 году был отправлен послом в Берлин, а оттуда в Санкт-Петербург. В светском обществе он был более известен как автор лирических од живого характера.]

Я должен рассказать вам остроту, которую отпустил на днях на серенате «Мир в Европе» Уолл, который очень моден и является своего рода Гондомаром. Гроссатеста, моденский министр, очень низкий человек, со всем шутовством итальянца, спросил: «Mais qui est ce qui représente mon maître?» Уолл ответил: «Mais, mon Dieu! L'abbé, ne sçavez vous pas que ce n'est pas un opéra boufon?» А вот еще одна острота моей леди Тауншенд: мы говорили о методистах; кто-то сказал: «Прошу вас, мадам, правда ли, что Уайтфилд отрекся?» «Нет, сэр, он только заговорил на жаргоне».

[Сноска 1: Генерал Уолл был испанским послом, как Гондомар во времена правления Якова I.]

[Сноска 2: Уайтфилд, будучи студентом в Оксфорде, присоединился к Уэсли, который недавно основал секту, вскоре ставшую известной как методисты. Но через некоторое время Уайтфилд, который был менее умеренного нрава, чем Уэсли, принял взгляды, известные как кальвинистские, и, порвав с уэслианцами, основал секту, более строгую и менее дружелюбную к Церкви.]

Если вы когда-нибудь подумаете о возвращении в Англию, а я надеюсь, что это будет еще не скоро, вы должны подготовить себя к методизму. Я действительно верю, что к тому времени это будет необходимо: эта секта растет так же быстро, как почти любая религиозная чепуха. Леди Фанни Ширли выбрала этот способ распорядиться остатками своей красоты; а мистер Литтлтон близок к тому, чтобы принести такую же жертву остатками всех тех различных характеров, которые он носил. Методисты любят ваших больших грешников как подходящие объекты для работы — и, действительно, у них богатый урожай — я думаю, то, что вы называете вопиющим, никогда не было в такой моде. Пьянство достигло высшей отметки; и азартные игры, соединенные с ним, настолько неистовы, что на последней встрече в Ньюмаркете, в пылу того и другого, была брошена банковская купюра, и никто не предъявил на нее права, они согласились отдать ее человеку, который стоял рядом…

ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЕ В ЛОНДОНЕ — ВСЕОБЩАЯ ПАНИКА — БРАКОСОЧЕТАНИЕ КАЗИМИРА, КОРОЛЯ ПОЛЬШИ.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 11 марта 1750 г.

Знамения и чудеса стали столь часты, Что потеряли свое имя.

Мой текст не является буквально верным; но поскольку землетрясения способствуют снижению цены на удивительные товары, мы, безусловно, перенасыщены. У нас было второе, гораздо более сильное, чем первое; и вы не должны удивляться, если со следующей почтой услышите о горящей горе, возникшей в Смитфилде. В ночь со среды на четверг (ровно месяц спустя после первого толчка) земля испытала приступ дрожи между часом и двумя; но настолько слабый, что, если бы за ним не последовало ничего больше, я не думаю, что его бы заметили. Я не спал и едва успел снова задремать — внезапно я почувствовал, как мой валик приподнял голову; я подумал, что кто-то выбирается из-под моей кровати, но вскоре обнаружил, что это сильное землетрясение, которое длилось около полуминуты, с сильной вибрацией и сильным гулом. Я позвонил в колокольчик; вошел мой слуга, напуганный до смерти: в одно мгновение мы услышали, как во всех окнах по соседству распахнулись ставни. Я встал и обнаружил людей, бегущих на улицы, но не увидел никакого вреда: он был; два старых дома рухнули, несколько дымоходов и много фарфоровой посуды. В нескольких домах зазвонили колокола. Адмирал Ноулз, который долго жил на Ямайке и испытал там семь землетрясений, говорит, что это было сильнее любого из них: Франческо предпочитает его ужасному в Ливорно. Мудрецы говорят, что если у нас скоро не будет дождя, то у нас обязательно будет еще. Многие люди уезжают из города, ибо оно нигде не достигло более десяти миль от Лондона: они говорят, что не напуганы, но что такая прекрасная погода, «Боже! нельзя не поехать в деревню!» Единственный видимый эффект, который оно произвело, был на ридотто, на котором, будучи на следующую ночь, было всего четыреста человек. Священник, который зашел в «Уайтс» утром первого землетрясения и услышал ставки на то, было ли это землетрясение или взрыв пороховых заводов, ушел крайне возмущенным и сказал: «Клянусь, они такие нечестивые люди, что я верю, если бы протрубила последняя труба, они бы поставили на кукольное представление против Страшного суда». Если мы еще ближе подойдем к жарким странам, я буду гордиться тем, что пришлю вам в подарок цедраты и воду из цветов апельсина: я уже планирую terreno для Строберри-Хилл.

[Сноска 1: В более раннем письме Уолпол упоминает, что сэр И. Ньютон предсказал большое изменение английского климата в 1750 году.]

Выборы в Мидлсексе выиграны против двора: принц в зеленом сюртуке (и я не поручусь, но в шотландском клетчатом жилете) сидел под стеной парка в своем кресле и подбадривал избирателей в Брентфорде. Якобиты в таком восторге, что открывают подписки на все вакантные округа — это мудро! Они потратят свои деньги, чтобы получить еще несколько мест в парламенте, где у них никогда не будет большинства, и, таким образом, не останется денег на всеобщие выборы. Предзнаменование, однако, плохое для Вестминстера; верховный бейлиф пошел голосовать за оппозицию.

Теперь я перескакиваю на другую тему; я вижу, что все это письмо будет состоять из отдельных клочков; я никак не могу скрыть швы: но мне все равно. Я начал свое письмо только для того, чтобы рассказать вам о землетрясении, и я не претендую на то, чтобы делать что-то большее, чем рассказывать вам то, что вы были бы рады услышать. Я рассказал вам также, как я был доволен триумфами другой старой красавицы, нашей подруги принцессы. Знаете, я нашел историю, которая имеет большое сходство с ее историей; то есть, которая будет очень похожа на ее, если ее история похожа на эту. Я расскажу вам ее в нескольких словах, как смогу. Мадам ла Марешаль л'Опиталь была дочерью швеи; молодой джентльмен влюбился в нее и собирался жениться, но помолвка была расторгнута. Старый откупщик, который удалился в провинцию, где это произошло, услышав эту историю, из любопытства захотел увидеть жертву; она ему понравилась, он женился на ней, умер и оставил ей достаточно, чтобы не заботиться о своем непостоянном возлюбленном. Она приехала в Париж, где маршал де л'Опиталь женился на ней из-за ее богатства. После смерти маршала Казимир, отрекшийся от престола король Польши, который удалился во Францию, влюбился в маршальшу и тайно женился на ней. Если это событие когда-нибудь произойдет, я обязательно поеду в Нанси, чтобы послушать, как она говорит о ma belle fille la Reine de France. Сколько усилий приложила бы моя леди Помфрет, чтобы доказать, что жена отрекшегося короля не занимает места выше английской графини; и как сама принцесса стала бы еще больше любить претендента за сходство его судьбы с судьбой le Roi mon mari! Ее дочь, Мирепуа, была напугана на днях, когда миссис Ньюджент закричала: un voleur! un voleur! Посол была наслышана о грабежах, что не сомневалась, что dans ce pais cy они грабят посреди собрания. Оказалось, что это вор в свече! Доброй ночи!

ВСЕОБЩАЯ ПАНИКА — ПАСТЫРСКОЕ ПОСЛАНИЕ ШЕРЛОКА — ПРЕДСКАЗАНИЯ НОВЫХ ЗЕМЛЕТРЯСЕНИЙ — ВСЕОБЩЕЕ БЕГСТВО ИЗ ЛОНДОНА — ЭПИГРАММЫ ЧУТА И САМОГО УОЛПОЛА — ФРАНЦУЗСКИЙ ПЕРЕВОД МИЛЬТОНА.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 2 апреля 1750 г.

Вы будете удивлены не столько нашими землетрясениями, сколько эффектами, которые они произвели. Все женщины в городе восприняли их как «Божью кару»; и духовенство, у которого давно не было никаких неожиданных доходов, погнало и в хвост, и в гриву это мнение. Был целый дождь проповедей и увещеваний: Секер, иезуитствующий епископ Оксфордский, задал тон. Он услышал, что все женщины собираются уезжать из города, чтобы избежать следующего толчка; и поэтому, из страха потерять свои пасхальные приношения, он принялся советовать им ожидать Божьего благоволения в страхе и трепете. Но что еще более удивительно, Шерлок, у которого гораздо больше здравого смысла и гораздо меньше папистского исповедника, устроил с ним гонку за старыми дамами и написал пастырское послание, десять тысяч экземпляров которого были проданы за два дня; и пятьдесят тысяч были заказаны по подписке с момента выхода двух первых изданий.

Я говорил вам, что женщины говорили об отъезде из города: несколько семей буквально уехали, и многие другие уезжают сегодня и завтра; ибо что добавляет абсурдности, так это то, что второй толчок произошел ровно через месяц после предыдущего, и преобладает мнение, что в следующий четверг, через месяц, будет третий, который должен поглотить Лондон. Я почти готов сжечь свое письмо теперь, когда начал его, чтобы вы не подумали, что я смеюсь над вами: но это настолько верно, что Артур из «Уайтс» сказал мне вчера вечером, что он отложит последний ридотто, который должен был состояться в четверг, потому что слышал, что никто на него не придет. Я посоветовал многим, кто собирается переждать следующее землетрясение в деревне, принять кору, так как оно такое периодическое. Дик Левесон и мистер Ригби, которые ужинали и допоздна засиделись в Бедфорд-хаусе на днях, стучали в несколько дверей и голосом ночного сторожа кричали: «Прошло четыре часа, и ужасное землетрясение!»…

[Сноска 1: «Я помню, — говорит Аддисон в 240-м выпуске “Татлера”, — когда весь наш остров содрогался от землетрясения несколько лет назад, был один наглый шарлатан, который продавал пилюли, которые, как он говорил сельским жителям, были “очень хороши против землетрясения”».]

Этот неистовый ужас преобладает настолько, что за последние три дня семьсот тридцать карет были замечены проезжающими мимо угла Гайд-парка с целыми компаниями, переезжающими в деревню. Вот хорошее объявление, которое я вырезал из газет сегодня:—

«В следующий понедельник будет опубликован (цена 6 пенсов) Истинный и точный список всех дворян и джентльменов, которые покинули или покинут это место из-за страха перед другим землетрясением».

Некоторые женщины сделали платья для землетрясения; то есть теплые платья, чтобы сидеть на улице всю ночь. Это из более смелых. Одна женщина, еще более героическая, приехала в город специально: она говорит, что все ее друзья в Лондоне, и она не переживет их. Но что вы подумаете о леди Кэтрин Пелэм, леди Фрэнсис Арундел и лорде и леди Голуэй, которые сегодня вечером едут в гостиницу в десяти милях от города, где они будут играть в браг до пяти утра, а затем вернутся — я полагаю, чтобы искать кости своих мужей и семей под обломками. Пророк всего этого (после епископа Лондонского) — кавалерист лорда Делавэра, которого вчера отправили в Бедлам. Его полковник послал к жене этого человека и спросил ее, был ли ее муж когда-либо не в своем уме раньше. Она закричала: «О, боже! мой лорд, он сейчас не сумасшедший; если бы ваша светлость попросили какого-нибудь разумного человека осмотреть его, вы бы обнаружили, что он в своем уме»…

Теперь я пойду и покажу вам мистера Чута в ином свете, нежели геральдика, и в таком, в котором, я полагаю, вы его никогда не видели. Он будет блистать, как обычно; но, поскольку это немного суровее, чем привычно его добродушию, я должен сказать вам, что его спровоцировало самое дерзкое обращение. Это эпиграмма на леди Кэролайн Питершем, чья нынешняя слава, кстати, связана с молодым Гарри Вейном.

КТО ЭТО? Ее лицо прекрасно, мы все должны признать, Но красота на грани уродства: Ее рот — кролик, жующий розу; С глазами — в десять раз лучше, чем такой нос! Ее цветущие щеки — какая краска могла бы их нарисовать? Та краска, которую никто никогда не видел. Вид без формы — королевского божественного рода — Это Эмили — о! фи! — это Кэролайн.

Только подумайте, что я начал третий лист! но так как парламент распускается, и я, вероятно, не напишу вам сносно длинного письма в ближайшие восемь месяцев, я сделаю запас заслуг перед вами, чтобы его хватило на столь долгое время. Мистер Чут также подтолкнул меня к написанию эпиграмм; но так как у меня нет его искусства, моя — почти копия стихов: история, которую он мне рассказал, и она буквально правдива, о старой леди Бингли:

Селия завершила уже тридцать кампаний, И для новых поколений ковала цепи; Когда, оттачивая это страшное оружие, свои глаза, Дженни, своей служанке, в гневе она кричит: «Неосторожное создание! видел ли кто-нибудь когда-нибудь такое зеркало! Кто, увидев меня в нем, мог бы когда-нибудь догадаться, кем я была! Много ли ты заботишься о том, что я говорю! молю, сколько раз я велела тебе Предоставить мне новое? сколько раз я упрекала тебя?» «Боже, мадам!» — воскликнула Джейн, — «вам так трудно угодить! Я уверена, что каждого стекольщика в городе я замучила: Я обыскала каждую лавку от Пэлл-Мэлл до Чипсайда: Я пробовала и человека мисс Карпентер, и мисс Бэнкс». «Не говори мне об этих девчонках! — все, что я знаю, к моему огорчению, Это то, что искусство зеркального дела должно быть, безусловно, потеряно! Раньше были зеркала такие гладкие и такие яркие, Они отдавали должное глазам, они усиливали белизну, И свежие розы распространялись по румянцу — но, увы! В зеркалах, сделанных сейчас, ненавидишь собственное лицо; Они морщат щеки и бороздят лоб, И кожа выглядит такой же желтой, как у мисс Хоу!»

После эпиграммы, которая, кажется, нашла долготу, я расскажу вам только одну, и ту удивительно короткую. Говорят, что ее сочинила корова. Вы не должны удивляться; мы рассказываем столько же странных историй, сколько Бейкер и Ливий:

Теплая зима, сухая весна, Жаркое лето, новый король.

Хотя жало очень эпиграмматично, весь двустишие содержит больше правды, чем подобает пророчеству; то есть оно ложно, ибо весна влажная и холодная.

Из Франции приехала мадам Бокаж, которая перевела Мильтона: мой лорд Честерфилд предпочитает копию оригиналу; но это не редкость для него, кто является покровителем плохих авторов и плохих актеров. Она написала и пьесу, которая была провалена, и достойна одобрения моего лорда. Вас больше развлекла бы миссис Холман, чья страсть — устраивать собрания и приглашать буквально всех. Она ходит в приемную, чтобы высматривать чихание; быстро делает реверанс, а затем на следующее утро посылает узнать, как ваше здоровье, и пожелать вашего общества в следующий четверг.

[Сноска 1: Мадам дю Бокаж опубликовала поэму в подражание Мильтону и другую, основанную на «Смерти Авеля» Геснера. Она также перевела «Храм славы» Поупа; но ее главной работой была «Колумбиада». Именно в доме этой дамы в Париже в 1775 году Джонсон был раздражен тем, что ее лакей брал сахар пальцами и бросал его в кофе. «Я собирался, — говорит доктор, — отложить его в сторону, но, услышав, что он был сделан специально для меня, я даже попробовал пальцы Тома». Она умерла в 1802 году.]

Мистер Уитхед снял дом лорда Пембрука в Уайтхолле; великолепное местоположение, но построенное так же безумно, как и сам мой лорд. Он купил и несколько восхитительных картин Клода, Каспара и хороших мастеров на сумму четыреста фунтов.

Доброй ночи! Мне больше нечего вам сказать, кроме того, что я недавно видел сэра Уильяма Бутби, который видел вас около года назад и обожает вас, как и все англичане, которых вы принимаете. Он очень в моем вкусе.

СМЕРТЬ БРАТА УОЛПОЛА И ПРИНЦА УЭЛЬСКОГО — РЕЧЬ ЮНОГО ПРИНЦА — УДИВИТЕЛЬНАЯ ПРОПОВЕДЬ О ЕГО СМЕРТИ.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 1 апреля 1751 г.

Как мне начать письмо, которое будет — которое должно — причинить вам столько же боли, сколько чувствую я сам? Я должен прервать рассказ о смерти принца, чтобы рассказать вам о двух других, гораздо более важных, Бог знает! для вас и для меня! К одной я вас подготовил — но как вы будете потрясены, услышав, что наш бедный мистер Уитхед мертв, как и мой брат!…

Теперь я должен упомянуть о своем собственном несчастье. Во вторник, среду и четверг утром врачи и вся семья мучительной смерти (изменяя фразу Грея) были убеждены и убедили меня, что кора, которая очень помогла, спасет жизнь моего брата — но в четверг в три часа у него случился рецидив, и он умер прошлой ночью. Он приказал составить и исполнить свое завещание с величайшим спокойствием и удовлетворением в субботу утром. Его добыча огромна — не для его собственной семьи! действительно, я думаю, что его сын — самый разоренный молодой человек в Англии. Моя потеря, боюсь, может быть значительной, что не является единственным мотивом моего беспокойства, хотя, как вы знаете, мне было многое простить, прежде чем я мог сожалеть: но действительно я сожалею. Немалым дополнением к моему беспокойству является страх или предвидение того, что Хоутон и все остатки славы моего отца будут разорваны на части! Вдова-графиня немедленно выходит замуж — не за Ричкорта, а за Ширли, и торжествует, ускоряя разорение своего сына, наслаждаясь собственным состоянием и отрывая большую часть его.

Теперь я отвлеку ваше личное горе, поговорив с вами о том, что называют общественным. Король и принцесса стали такими нежными, как будто никогда не принадлежали к разным партиям, или, скорее, как люди, которые всегда принадлежали к разным. Она не одобряет всякую оппозицию, а он — всякие амбиции. Принц Джордж, который вместе со своими двумя старшими братьями должен быть размещен в Сент-Джеймсе, вскоре будет провозглашен принцем Уэльским. Эйскоу, его наставник, должен быть удален с ее полным желанием, а также с одобрения всех. Говорят о регентстве, которое должно быть установлено (в случае несовершеннолетия) властью парламента, даже в эту сессию, с принцессой во главе. Она и доктор Ли, единственный, с кем она советуется из покойной клики, очень разумно сожгли бумаги покойного принца в тот момент, когда он умер. Лорд Эгмонт в семь часов следующего утра созвал (не очень прилично) фракцию в свой дом: все было шепотом! наконец он намекнул на то, чтобы взять принцессу и ее детей под свою защиту, и на необходимость гармонии. На первое предложение не было дано никакого ответа. Кто-то сказал, что очень вероятно, что они согласятся сейчас, когда принц никогда не мог этого добиться; и поэтому все разошлись, чтобы позаботиться о себе. Предполагается, что нарыв произошел не от его падения в прошлом году, а от удара теннисным мячом несколько лет назад. Скорбь по умершему брату демонстрируется напоказ. Они кричали об элегии и добавляли: «О, если бы это был его брат!» На бирже говорили: «О, если бы это был мясник!»

[Сноска 1: Упомянутая элегия, вероятно, была излиянием какого-то якобитского роялиста. Эта фракция не могла простить герцогу Камберлендскому его жестокости или успехов в Шотландии; и, не довольствуясь тем, что клеймила парламентское правительство страны как узурпацию, предавалась частым бессердечным и бранным выпадам против каждого члена правящей семьи:]

Здесь лежит Фред, / Что был жив, а ныне мертв: / Коль был бы отец, / Я б предпочел; / Коль был бы брат, / Все ж лучше, чем иной; / Коль была бы сестра, / Никто б не заметил ее; / Коль было бы все поколенье, / То лучше для нации: / Но раз это только Фред, / Что был жив, а ныне мертв — / Больше нечего сказать.

«Мемуары о Георге II» Уолпола.

[Сноска 2: Имя, данное герцогу Камберлендскому за его суровость к пленным после битвы при Каллодене.]

Палаты заседают, но никакие дела не будут решаться до праздников. Дело Анструтера будет продолжаться, но без особого рвения. Хочется снова увидеть прежние лица! Дик Литтелтон, один из офицеров-патриотов, собрал показания под присягой против герцога за его поведение в Шотландии, но я полагаю, теперь он бросит свои бумаги в могилу Гамлета?

Принц Георг, обладающий весьма приятной наружностью, вел себя чрезвычайно достойно после смерти отца. Когда ему сообщили об этом, он побледнел и положил руку на грудь. Эйскоу сказал: «Боюсь, сэр, вы нездоровы!» — на что он ответил: «Я чувствую что-то здесь, точно так же, как когда видел, как двое рабочих упали с лесов в Кью». Принц Эдвард — очень заурядный мальчик, со странными бегающими глазами, но он был любимцем. Он мастер сказать! Слышали, как двое мужчин оплакивали смерть на Лестер-Филдс: один сказал: «Он оставил много маленьких детей!» — «Да, — ответил другой, — и, что еще хуже, они принадлежат к нашему приходу!» Но самые необычные размышления по поводу его смерти были высказаны в проповеди в часовне Мейфэр. «У него не было больших дарований (прошу заметить, это сказал священник, а не я), но у него были великие добродетели; правда, они выродились в пороки: он был очень щедр, но я слышу, что его щедрость разорила многих людей: а затем его снисходительность была такова, что он водился с очень дурной компанией».

Прощайте! Мое дорогое дитя; вы видите, я пытался смешать столько общественной истории с нашими личными горестями, чтобы это помогло прервать ваше чрезмерное внимание к бедствиям, описанным в первой части моего письма. Вы с самой подобающей добротой в мире сообщите эту новость бедной девушке, которую мне жаль, хотя я ее никогда не видел. Мисс Николл, как мне говорят, тоже крайне достойна жалости; но так же и все, кто знал Уитхеда! Перенесите это сами, как сможете!

ПЕРЕСТАНОВКИ В МИНИСТЕРСТВЕ И ПРИДВОРНОМ ШТАТЕ — СЕСТРЫ ГАННИНГ — МОТОВСТВО В ЛОНДОНЕ — ЛОРД ХАРКОРТ, ГУВЕРНЕР ПРИНЦА УЭЛЬСКОГО.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 18 июня 1751 г.

Я отправляю свое письмо, как обычно, из канцелярии секретаря, но какого именно секретаря — не знаю. Лорд Сэндвич на прошлой неделе получил отставку, после чего герцог Бедфорд на следующий день подал в отставку, а с ним и лорд Трентем, оба порвав со старым Гауэром, который полностью находится в руках Пелхэмов и вынужден объявить о своей ссоре с лордом Сэндвичем (который выдал свою дочь за полковника Уолдегрейва) как о причине своего отделения от Бедфордов. Ваш друг лорд Фейн утешает лорда Сэндвича аннуитетом в тысячу фунтов в год — едва ли за его любезное поведение по отношению к сестре; лорд Хартингтон должен стать шталмейстером, а лорд Албемарл — обер-гофмейстером; лорд Гренвиль[1] фактически является лордом-председателем, и, по всем внешним и видимым признакам, чем-то большим — короче говоря, если он не переоценит свои силы, то Пелхэмы это сделали; благосклонность короля к нему очевидна и настолько признана, что весь фимиам воскуряется ему. Полагают, что импресарио Холдернесс сменит Бедфорда на посту министра иностранных дел, а лорд Галифакс — на посту министра по делам колоний. Если первый это сделает, вы получите обширные инструкции по ведению переговоров с певцами и танцорами! Вот эпиграмма, написанная по поводу его руководства:

[Сноска 1: Лорд Гренвиль, известный как лорд Картерет при жизни своей матери, был государственным деятелем высочайших способностей и пользовался особой благосклонностью короля за свое умение вести беседу на немецком языке, что тогда было весьма редким достижением.]

Что секретность теперь возобладает / В политике, несомненно; / Поскольку Холдернесс, получивший печати, / Был воспитан за кулисами.

Адмиралы Роули и Боскауэн введены в Адмиралтейство под начало лорда Энсона, который выдвинут во главу совета. Моряки — рыбы покладистые! особенно это будет касаться Боскауэна, чья фамилия по-корнуоллски означает упрямство, и который приносит с собой изрядную долю неприязни к Энсону. Короче говоря, вся нынешняя система одинаково создана для долговечности!

С тех пор как я начал свое письмо, лорд Холдернесс приложился к руке, получив печати. Говорят, что лорда Галифакса успокоят, передав колонии в ведение Совета по торговле. Лорд Гренвиль входит во власть так же шумно, как и всегда, и берется за все. Его лейтенанты уже зазывают добровольцев; но он отрицает все связи с лордом Батом, который, по его словам, навязал его знаменитому министерству двадцати четырех часов, и этим, говорит он, он выплатил все свои долги ему. Скоро это станет бурной сценой — не неприятно сидеть на берегу и наблюдать за этим; но мало у кого есть любопытство выйти, чтобы посмотреть. Вы, знавший Англию в другие времена, с трудом поймете, какое безразличие царит в отношении министров и их склок. Две мисс Ганнинг[1] и недавний экстравагантный обед в «Уайтсе» в двадцать раз больше являются предметом разговоров, чем два брата [Ньюкасл и Пелхэм] и лорд Гренвиль. Это две ирландские девушки без состояния, которые объявлены самыми красивыми женщинами из ныне живущих. Я думаю, что их главное достоинство в том, что их двое таких красивых и обе с такими совершенными фигурами, ибо по отдельности я видел женщин гораздо красивее каждой из них; однако они не могут прогуляться в парке или пойти в Воксхолл, чтобы за ними не следовала такая толпа, что их обычно вытесняют. Обед был причудой семерых молодых людей, которые заказали его с предельной расточительностью: один из пунктов — пирог из герцогских вишен из теплицы; и другой — что они попробовали лишь по одному бокалу из каждой бутылки шампанского. Меню попало в печать, и у добропорядочных людей вызвало опасение нового землетрясения. Ваш друг Сент-Леже был во главе этих роскошных героев — он герой всей моды. Я никогда не видел большего щегольства и абсурда, с некоторыми вспышками ума. На днях у него было дело из-за того, что он окунул в воду мошенника, и он собирался присягнуть: судья сказал ему: «Вижу, сэр, вы очень готовы дать клятву». «Да, милорд, — ответил Сент-Леже, — мой отец был судьей».

[Сноска 1: Одна из сестер Ганнинг имела необычную судьбу. Она была замужем за двумя герцогами — герцогом Гамильтоном и, после его смерти, герцогом Аргайлом. Она отказала третьему, герцогу Бриджуотеру; и она была матерью четверых — двух герцогов Гамильтонов и двух герцогов Аргайлов. Ее сестра вышла замуж за графа Ковентри. В своих «Мемуарах о Георге III» Уолпол упоминает, что они были настолько бедны, находясь в Дублине, что их не смогли бы представить лорд-лейтенанту, если бы Пег Уоффингтон, знаменитая актриса, не одолжила им кое-какую одежду.]