«Письма Горация Уолпола — Том I»

Вы спрашиваете меня о замужестве принцесс. Я не знаю ни на йоту. Принцесса Луиза, кажется, собирается, ее наряды куплены, но выдача наших дочерей замуж не является предметом разговоров. Что касается двух других, то, похоже, все мысли об этом оставлены. Сенат Швеции намерен сам выбрать жену для своего человека из Любека.

Сити и наши верховные правители, чернь, очень злы на то, что в Клифдене находится труппа французских актеров. Один из них недавно был дерзок с крестьянином, который его отлупил. Его Королевское Высочество сердито послал узнать причину. Тот ответил, «что думал угодить Его Высочеству, побив одного из них, кто пытался убить его отца и ранил брата». На это было нелегко ответить.

Я в восторге от точных сведений принца Краона! К его удовлетворению, я могу сказать ему, что многие даже здесь поверили бы в любую историю, столь же нелепую, как история о короле и моем лорде Стэре, или в ту самую, если кто-нибудь ее перепишет. Наша вера в политику сравнится с верой любого неаполитанца в религию. Политический миссионер обратит в свою веру больше людей во время поездки по графству, чем иезуит во всей империи Китая, и произведет больше нелепых чудес. Сэр Уоткин Уильямс на последних валлийских скачках убедил все княжество (прочитав письмо, которое это подтверждало), что король не был и в двух милях от битвы при Деттингене. Мы не сильны в создании античудес — единственном способе защитить свою собственную религию. Я читал восхитительную историю о герцоге Бекингеме, который, когда Яков II прислал к нему священника, чтобы убедить его стать папистом, и тот докучал ему чудесами, сказал доктору, что если чудеса являются доказательствами религии, то протестантское дело обеспечено ими не хуже, чем их. Недавно у меня в деревне, недалеко от моего поместья, произошло очень необычное чудо. Один очень святой человек, как вы могли бы быть, доктор, путешествовал пешком и был застигнут ночью. Он пришел в коттедж бедной вдовы, у которой в доме для нее и дочери не было ничего, кроме пары яиц и ломтика бекона. Однако, будучи благочестивой вдовой, она радушно приняла доброго человека. Утром, прощаясь, святой передал ее Богу для оплаты и помолился, чтобы все, что она будет делать, как только он уйдет, она могла продолжать делать весь день. Это была очень неограниченная просьба, и, если только святой не был еще и пророком, это могло оказаться не очень приятным возмездием. Добрая женщина, которая занималась своими делами и не собиралась отступать от них, принялась за работу. У нее был кусок грубой ткани, чтобы сшить пару сорочек для себя и ребенка. Едва она начала измерять ее, как аршин сам принялся мерить, и остановить его было невозможно. Был закат, прежде чем добрая женщина успела перевести дух. Она была почти задушена, так как была по уши завалена десятью тысячами ярдов ткани. Она могла бы позволить себе продать леди Мэри Уортли чистую сорочку обычной грубости, которую та носит, за полпенни.

Я хотел бы, чтобы вы рассказали эту историю принцессе. Мадам Риккарди или маленькая графиня д'Эльбенино будут от нее в восторге. Не думаю, что она будет некстати, если вы расскажете ее маленькой Альбицци. Видите, я не забыл тон моих флорентийских знакомых. Я знаю, что должен был бы перевести ее для них: вы помните, какие восхитительные вещи я обычно проделывал с такими историями на ломаном итальянском. Я слышал, как старый Черчилль рассказывал Бюсси английские каламбуры из сборников шуток: в частности, ответ о поедании зайца, который он перевел: «j'ai mon ventre plein de poil». Прощайте!

СМЕРТЬ ОТЦА — МЭТЬЮЗ И ЛЕСТОК В СРЕДИЗЕМНОМ МОРЕ — «ТАНКРЕД И СИГИЗМУНДА» ТОМСОНА — ОДЫ ЭЙКЕНСАЙДА — МОДА НА ЗАГАДКИ.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 29 марта 1745 г.

Я просил вашего брата сказать вам то, что мне было невозможно сказать самому. Вы разделяете нашу общую утрату! Не ждите, что я вообще буду касаться этой темы. После печальных двух месяцев, которые я провел, и в моем положении, вы не удивитесь, что я избегаю разговора, который невозможно ограничить письмом — письмом, которое превратилось бы в панегирик или морализаторство; неуместное для меня и слишком горестное для нас обоих! — смерть можно только чувствовать, но никогда нельзя обсуждать тем, кого она коснулась!

Вчера я получил ваше письмо на трех листах: я начал тешить себя надеждой, что буря миновала, но я дрожу, думая об опасности, в которой вы находитесь! Опасности, при которой даже покровительство великого друга, которого вы потеряли, не могло бы вам помочь. Как нелепо кажется мне возобновлять заверения в моей дружбе к вам в тот момент, когда мой отец только что умер, а испанцы только что врываются в Тоскану! Как пусто звучало бы мое имя, когда весь мой интерес и значимость погребены в могиле моего отца! Все надежды на скорый мир, единственное, что могло бы спасти вас, кажется, исчезли. Мы каждый день ждем известий о французском объявлении войны Голландии. Новый курфюрст Баварский — француз, как и его отец; а король Испании не умер. Я не знаю, как с вами говорить. У меня даже нет веры, что испанцы пощадят Тоскану. Мое дорогое дитя, что с вами будет? Куда вы удалитесь, пока мир не вернет вас к вашему министерству? Ибо только на эту отдаленную перспективу я и полагаюсь!

Мы с каждым днем все ближе к хаосу. Король в таком дурном расположении духа, в каком только может быть монарх; он хочет уехать за границу, но его удерживает средиземноморское дело; расследование которого было инициировано майором Селвином, грязным пенсионером, наполовину ставшим патриотом из-за того, что двор переполнен голосами. Это расследование занимает все время Палаты общин, но я не вижу, к какому заключению оно может прийти. Мое заточение не дало мне возможности быть там, кроме первого дня; и все, что я знаю о том, что уже вышло наружу, — это, как заявил на днях один шотландский член парламента: «что был один (Мэтьюз) с плохой головой, другой (Лесток) с еще худшим сердцем, и четверо (капитаны бездействующих кораблей) вообще без сердца». Среди многочисленных визитов вежливости, которые я получил, один был от моего лорда Сэндиса: поскольку мы могли беседовать только на общие темы, мы перешли к этой средиземноморской, и я заставил его признать, «что, конечно, в мире нет более плохого суда, чем Палата общин; и как тяжело любому человеку, когда его дело рассматривается там!»…

[Сноска 1: Адмирал Мэтьюз, офицер большого мужества и мастерства, был главнокомандующим Средиземноморским флотом. Лесток, его второй в командовании, также был искусным офицером; но они были в плохих отношениях, и когда в феврале 1744 года Мэтьюз атаковал испанский флот, Лесток не подчинился его сигналам и своим проступком лишил Мэтьюза блестящей победы, которая была явно в его руках. Военно-полевые суды проводились по поводу поведения обоих офицеров; но Адмиралтейство было полно решимости сокрушить Мэтьюза, как члена Палаты общин и принадлежащего к партии оппозиции, и следствием этого стало то, что, хотя проступок Лестока был ясно доказан, он был оправдан, а Мэтьюз был приговорен к увольнению и объявлен неспособным к дальнейшей службе Его Величества. Все это, возможно, самая позорная сделка в истории флота или страны. (См. «Историю британского флота» редактора, т. i, 203-214.)]

Город стекается на новую пьесу Томсона под названием «Танкред и Сигизмунда»: она очень скучная; я читал ее. Я не могу выносить современную поэзию; эти очистители чистоты сцены и неправильности английского стиха до ужаса безвкусны. Я предпочел бы написать самые нелепые строки Ли, чем «Леонида» или «Времена года»; как я предпочел бы попасть в полицейский участок за глупую ссору, чем тихо ужинать в восемь часов с бабушкой. Есть еще один из этих ручных гениев, некий мистер Эйкенсайд, который пишет оды: в одной, которую он недавно опубликовал, он говорит: «Зажгите свечи, подгоняйте огонь». Разве вы не предпочли бы заставить богов «толкаться в темноте», чем зажигать свечи из страха, что они разобьют себе головы? Некий Рассел, мим, имеет кукольное шоу, чтобы высмеивать оперы; я слышал, очень скучное, не говоря уже о том, что оно опоздало на двадцать лет: оно состоит из трех актов с глупыми итальянскими песнями, спародированными на итальянском.

[Сноска 1: Цитата Уолпола, однако, неверна; поэт написал:

Подгоняй теплую чашу и румяный огонь.]

Идет очень хорошая ссора между двумя герцогинями: герцогиня Куинсберри послала приглашение леди Эмили Ленокс на бал: ее светлость герцогиня Ричмонд, которая удивительно осторожна после побега леди Кэролайн [с мистером Фоксом], прислала ответ, «что не может решить». Та прислала снова в ту же ночь: тот же ответ. Тогда Куинсберри прислала сообщение, что она укомплектовала свою компанию и просит извинить ее за то, что не может принять леди Эмили: но внизу карточки написала: «слишком большое доверие». Вы знаете, как она безумна и способна на такой выпад. Со стороны другой герцогини не последовало объявления войны; но я полагаю, что это будет превращено в национальную ссору всей незаконнорожденной королевской семьи.

Сейчас модно загадывать загадки: есть книги с ними, напечатанные и представленные на всех собраниях: они достаточно глупы, чтобы стать модой. Я расскажу вам самую известную: «Почему мой дядя Гораций похож на двух людей, беседующих? — Потому что он и рассказчик, и слушатель». Это было от Виннингтона…

Я воспользуюсь первой возможностью, чтобы отправить доктору Кокки его переведенную книгу; я сам ее еще не видел.

Прощайте! Мое дорогое дитя! Я пишу, когда дом полон родственников, и должен закончить. Небеса хранят вас и Тоскану.

БИТВА ПРИ ФОНТЕНУА — БАЛЛАДА ПРИНЦА УЭЛЬСКОГО.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 11 мая 1745 г.

Я задержался до сегодняшнего дня, чтобы иметь возможность дать вам отчет о битве при Турне: общие черты вы уже слышали. Мы не признаем это победой французской стороны: но это так же, как женщину не называют «миссис», пока она не выйдет замуж, хотя у нее может быть полдюжины внебрачных детей. Короче говоря, мы оставались на поле битвы три часа; боюсь, слишком многие из нас остаются там до сих пор! Без прикрас, это, безусловно, тяжелый удар. Мы никогда не теряли столько офицеров. Мне жаль герцога [Камберлендского], ибо это почти первая значительная битва, которую мы когда-либо проиграли. Из писем, прибывших сегодня, мы узнаем, что Турне все еще держится. Безусловно убиты сэр Джеймс Кэмпбелл, генерал Понсонби, полковник Карпентер, полковник Дуглас, молодой Росс, полковник Монтегю, Джи, Беркли и Келлет. Мистер Ванбру с тех пор скончался. Большинство молодых людей знатного происхождения из гвардии ранены. Мне выпало огромное счастье, что никто, в ком я был хоть сколько-нибудь заинтересован, не пострадал. Мистер Конуэй, в частности, высоко отличился; его и лорда Питершема, который легко ранен, хвалят больше всего; хотя никто не вел себя плохо, кроме голландской кавалерии. Здесь было очень мало смятения: король так мало обращал на это внимания, что, отправившись в Ганновер и будучи отброшенным ветром обратно к Хариджскому рейду с тех пор, как пришли новости, он не позволил убедить себя вернуться, а отплыл вчера при попутном ветре. Я полагаю, вам пришлют «Gazette» сегодня вечером; но чтобы ее не напечатали слишком поздно, вот список потерь, как он пришел сегодня утром:

Британская пехота 1237 убитых. То же кавалерия 90 то же. То же пехота 1968 раненых. То же кавалерия 232 то же. То же пехота 457 пропавших без вести. То же кавалерия 18 то же. Ганноверская пехота 432 убитых. То же кавалерия 78 то же. То же пехота 950 раненых. То же кавалерия 192 то же. То же кавалерия и пехота 53 пропавших без вести. Голландцы 625 убитых и раненых. То же 1019 пропавших без вести.

Так что общее число hors de combat составляет более семи тысяч трехсот. Французы признают потерю трех тысяч; я не верю, что намного больше, ибо это было самое безрассудное и отчаянное упорство с нашей стороны. Герцог вел себя очень храбро и гуманно; но это не приблизило мир.

Как бы хладнокровно ни вел себя герцог и как бы холодно ни вел себя его отец, по крайней мере его брат [принц Уэльский] превзошел обоих. Он не только пошел в театр в тот вечер, когда пришли новости, но и за два дня сочинил балладу. Это подражание стилю Регента, и оно не удалось ни в чем, кроме языка, мыслей и поэзии. Разве я не говорил вам в своем последнем письме, что он собирается играть Париса в «Маске» Конгрива? Песня адресована богиням.

I. Приходите, мои дорогие богини, Приходите успокоить мою печаль; Помогите, мои прекрасные принцессы, Утопить ее в вине. Будем поддерживать это сладкое опьянение До самой середины ночи, И будем слушать только нежность Очаровательного визави.

II. Когда печаль пожирает меня, Быстро я сажусь за стол, Вдали от предметов, которые я ненавижу, С радостью я нахожу там мир. Немного друзей, остатки кораблекрушения, Я собираю вокруг себя, И я смеюсь над показной роскошью, Которая всегда есть у Короля дома.

III. Что мне до того, что у Европы Есть один или несколько тиранов? Будем молить только Каллиопу, Чтобы она вдохновила наши стихи, наши песни. Оставим Марса и всю славу; Предадимся все любви; Пусть Бахус даст нам пить; Этим двоим будем оказывать знаки внимания.

IV. Будем так проводить нашу жизнь, Не мечтая о том, что последует; С моей дорогой Сильвией Время слишком быстро бежит от меня. Но если, по крайнему несчастью, Я потеряю этот очаровательный объект, Да, даже эта компания Не удержала бы меня ни на мгновение.

V. Предаваясь своей печали, Всегда полный своей скорби, У меня больше не было бы радости, Чтобы привести Батерста в движение: Так что, чтобы держать вас в радости, Всегда призывайте Богов, Чтобы она жила и чтобы она была С нами всегда счастлива!

Прощайте! Я очень спешу.

М. ДЕ ГРИНЬЯН — ПАТАВИНСТВО ЛИВИЯ — МАРШАЛ ДЕ БЕЛЬИЛЬ — УИСТОН ПРЕДСКАЗЫВАЕТ КОНЕЦ СВЕТА — ГЕРЦОГ НЬЮКАСЛ.

ДЖОРДЖУ МОНТЕГЮ, ЭСКВАЙРУ. [1 августа 1745 г.]

Дорогой Джордж, — я не могу не думать, что вы смеетесь надо мной, когда говорите такие очень вежливые вещи о моих письмах, и все же, исходящие от вас, я хотел бы, чтобы это не было сплошной лестью:

Тем более, что с малых лет Я был высокого мнения о себе, Хотя болезненный, стройный и не крупный телом.

С этой скромной предвзятостью вы можете быть уверены, что мне нравится, когда вы хвалите меня, кем я, после того как покончу с собой, восхищаюсь больше всех живущих людей. Я только прошу, чтобы вы больше не хвалили меня: это очень губительно; и похвала, как и другие долги, перестает быть должной, когда ее выплачивают. Одно утешение, правда, в том, что ее выплачивают так же редко, как и другие долги.

Мне очень повезло в последнее время: я нашел чрезвычайно хороший портрет М. де Гриньяна; [1] я убежден, очень похожий; и еще у него есть его touffe ébourifée; я, правда, не знаю, что это было, но я уверен, что это есть на гравюре. Никто из критиков так и не смог понять, что такое патавинство Ливия; хотя все они уверены, что оно есть в его сочинениях. За эти несколько дней я услышал то, что ради вас хотел бы сообщить раньше — что в свите Бельиля есть аббат Перрен, который опубликовал письма мадам де Севинье и у которого на руках оригиналы. Как хотелось бы с ним познакомиться! Маршал [2] был тайно в Лондоне в прошлую пятницу. Сегодня его принимает в Хэмптон-Корте герцог Графтон. Вы не думаете, что это было для того, чтобы договориться о привязывании алой нити в окне, когда французы придут в землю, чтобы овладеть ею? Я совсем не удивляюсь любым проницательным наблюдениям, которые маршал сделал о нашей ситуации. Привоз его сюда вообще — отправка его сейчас — короче говоря, вся серия нашего поведения убеждает меня, что мы скоро увидим такое же молчаливое изменение, как в «Репетиции», короля Ашера и короля Врача. Так вполне может быть, когда распоряжение драмой находится в руках герцога Ньюкасла — тех рук, которые всегда шарят, растопыриваются, порхают и торопят остальную часть его суетливой особы. Но его невозможно описать иначе, как это сделал М. Курсель, французский пленный, на днях: «Je ne scais pas», — сказал он, — «je ne scaurois m'exprimer, mais il a un certain tatillonage». Если бы можно было представить мертвое тело, закованное в цепи, которое всегда хочет быть повешенным где-то в другом месте, можно было бы получить сравнительное представление о нем.

[Сноска 1: М. де Гриньян, зять мадам де Севинье, большая часть писем которой адресована его жене.]

[Сноска 2: Маршал де Бельиль и его младший брат, граф де Бельиль, были внуками Фуке, министра финансов, с которым Людовик XIV обошелся с такой жестокостью и несправедливостью. Парижане прозвали двух братьев «Воображение» и «Здравый смысл». Маршал вместе с маршалом де Брольи участвовал в катастрофической экспедиции против Праги зимой 1742 года; когда, хотя им удалось на время захватить и занять город, впоследствии они были вынуждены эвакуироваться; и хотя Бельиль провел отступление с большим мужеством и мастерством, армия, которая насчитывала пятьдесят тысяч человек, когда переходила Рейн, едва превышала двенадцать тысяч, когда вернулась на французскую территорию. (См. «Историю Франции при Бурбонах» редактора, гл. xxv.)]

Что касается меня, я утешаюсь гуманным размышлением ирландца на горящем корабле — я всего лишь пассажир! Если бы я не был таким ленивым, думаю, я скорее применил бы на практике географическое решение покойной герцогини Болтон — отправиться в Китай, когда Уистон сказал ей, что мир сгорит через три года. У вас есть какая-нибудь философия? Скажите мне, что вы думаете. Сейчас очень модно говорить о том, что французы придут сюда. Никто не рассматривает это иначе, как вещь, о которой нужно говорить, а не от которой нужно предостерегаться. Вы не помните слух о том, что в Сити чума, и все ходили в дом, где она была, чтобы посмотреть на нее? Видите, я смеюсь над этим, ибо я бы ни за что на свете не перестал быть англичанином, чтобы поступить иначе. Я убежден, что когда граф Саксонский [1] с десятью тысячами человек будет в дне пути от Лондона, люди будут нанимать окна на Чаринг-кросс и Чипсайде, чтобы посмотреть, как они проходят мимо. Наша характерная черта — принимать опасности за зрелища, а беды — за диковинки.

[Сноска 1: Великий маршал Саксонский, главнокомандующий французской армией во Фландрии во время войны за австрийское наследство.]

Прощайте, дорогой Джордж: я запасаюсь отрывками из Катона на случай, если понадобится попрощаться со своими корреспондентами à la Romaine, и прежде чем сама пьеса будет запрещена lettre de cachet книготорговцам.

P.S. — Господи! Сегодня первое августа [1] 1745 года, праздник, который собираются вычеркнуть из альманаха!

[Сноска 1: 1 августа было годовщиной восшествия на престол Георга I.]

ВТОРЖЕНИЕ В ШОТЛАНДИЮ МОЛОДОГО ПРЕТЕНДЕНТА — ГОВОРЯТ, ЧТО ВО ФРАНЦИИ ГОТОВЯТСЯ СИЛЫ ДЛЯ ПРИСОЕДИНЕНИЯ К НЕМУ.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 6 сентября 1745 г.

Было бы непростительно с моей стороны, в наших нынешних обстоятельствах и после всего, что я вам обещал, не писать вам в течение последнего месяца, если бы я был в Лондоне; но я был в Маунт-Эджкумбе и так постоянно был в дороге, что ни не получал ваших писем, ни имел времени писать, ни знал, что писать. Я вернулся вчера вечером и нашел три пакета от вас, на которые у меня нет времени ответить, и едва хватило времени прочитать. Смятение, которое я обнаружил, и опасность, в которой мы находимся, мешают мне говорить о чем-либо другом. Молодой Претендент во главе трех тысяч человек опередил генерала Коупа, у которого нет и восемнадцати сотен человек; и когда пришли последние известия, он был на пятьдесят миль ближе к Эдинбургу, чем Коуп, и к этому времени он уже там. Кланы не восстанут за правительство: герцоги Аргайл и Атолл примчались в город, не сумев собрать ни человека. Молодой герцог Гордон послал за своим дядей и сказал ему, что он должен вооружить их клан. «Они в оружии». — «Они должны выступить против мятежников». — «Они будут ждать принца Уэльского». Герцог пришел в ярость; его дядя вытащил пистолет и сказал ему, что спорить бесполезно. Лорд Лаудон, лорд Фортроуз и лорд Панмур были очень усердны и собрали немного людей; но я считаю Шотландию потерянной! Я думаю о том, что сказал король Вильгельм герцогу Гамильтону, когда тот превозносил Шотландию: «Милорд, я только желаю, чтобы она была за сто тысяч миль отсюда и чтобы вы были ее королем!»

Опубликованы два манифеста, подписанные Чарльзом, принцем-регентом при своем отце, короле Шотландии, Англии, Франции и Ирландии. В одном он обещает сохранить за всеми их справедливые права; и приказывает всем лицам, у которых есть государственные деньги, принести их ему; а другим распускает унию между Англией и Шотландией. Но это еще не самое худшее! Вчера пришло известие, что в Дюнкерке десять тысяч человек, тридцать транспортов и десять военных кораблей. Против этой силы у нас есть — я не знаю что — едва ли страх! Три тысячи голландцев, мы надеемся, к этому времени высадились в Шотландии; еще три тысячи идут сюда. Мы послали за десятью полками из Фландрии, которые могут быть здесь через неделю, и у нас пятнадцать военных кораблей в Даунсе. Мне прискорбно сообщать вам все это; но когда это так, как я могу не сообщить вам? Ваш брат только что вошел, он говорит, что писал вам — у меня нет времени на пространные объяснения.

Моя леди О[рфорд] прибыла; я слышал, она говорит, только чтобы попытаться получить определенное содержание. Ее мать прислала предложение воспользоваться ее домом. Она бедная слабая женщина. Я ничего не могу сказать маркизу Рикарди или думать о нем; только скажите ему, что я сделаю это, когда будет время.

Моя сестра [леди Мария Уолпол] вышла замуж, то есть объявила, что выйдет, за молодого Черчилля. Это глупый брак; но я не имею к нему никакого отношения. Прощайте, мой дорогой сэр; извините мою поспешность, но вы должны представить, что у человека не так много досуга, чтобы писать длинные письма — надейтесь, если можете!

ЭТИ И СЛЕДУЮЩИЕ ПИСЬМА ДАЮТ ЖИВОЙ ОТЧЕТ О ХОДЕ ВОССТАНИЯ ДО ОТСТУПЛЕНИЯ ИЗ ДЕРБИ, ПОСЛЕ ЧЕГО К НЕМУ НЕ ПРИКОВАН ОСОБЫЙ ИНТЕРЕС.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 20 сентября 1745 г.

Действительно не знаешь, что вам написать: отчеты из Шотландии постоянно меняются, а в лучшем случае никогда не бывают очень достоверными. Я как раз собирался сказать вам, что мятежники в Англии; но мой дядя [старый Гораций] в этот момент вошел и говорит, что вчера вечером пришел экспресс с известием о том, что они в Эдинбурге в количестве пяти тысяч человек. Это звучит внушительно — пройти через королевство и завладеть столицей! Но эта столица — открытый город; а замок неприступен и находится в наших руках. Никогда не было столь необычного рода восстания! Нельзя сказать, какие заверения в поддержке они могут иметь от якобитов в Англии или от французов; но ничего подобного еще не проявилось — и если не проявится, никогда не было столь отчаянного предприятия. Трудно поверить, что англичане более недовольны, чем шотландцы; и среди последних к ним не присоединились никакие люди с состоянием: обе нации, кажется, исповедуют нейтралитет. Их деньги все ушли, и они существуют лишь за счет взимания контрибуций. Но, конечно, бандиты никогда не смогут завоевать королевство! С другой стороны, что может сделать любое количество людей, которые не встречают сопротивления? До сих пор они не захватили ничего, кроме открытых городов, и у них нет артиллерии для осады, кроме фунтовых пушек. Три батальона голландцев высадились в Грейвсенде и направлены в Ланкашир: мы ждем каждую минуту известий о том, что остальные добрались до Шотландии; наши собственные еще не прибыли. Лорд Гранвиль и его фракция упорно убеждают короля, что это дело не имеет никакого значения; а что касается герцога Ньюкасла, он рад, когда мятежники делают какие-то успехи, чтобы опровергнуть утверждения лорда Гранвиля. Лучшее в нашей ситуации — это наша сила на море: Ла-Манш хорошо охраняется, и еще двенадцать военных кораблей прибыли от Роули. Вернон, это простое шумное создание, придумал схему, которая приносит большую пользу; он расставил катера Фолкстона по всему побережью, которые постоянно сменяются и приносят постоянные известия обо всем, что движется. Я только что слышал, что герцог Бедфорд заявляет, что больше не позволит себя дурачить, а попросит у короля разрешения собрать полк. У герцога Монтегю готов эскадрон кавалерии, а герцог Девоншир собирает людей в Дербишире. Йоркширцы во главе с архиепископом [Херрингом] и лордом Малтоном встречаются с джентльменами графства послезавтра, чтобы защитить эту часть Англии. Если только у нас не будет больше неудач, чем можно представить, или общее безразличие не продолжится, невозможно, чтобы мы не преодолели это. Вы просите меня прислать вам новости: я ограничиваюсь тем, что сообщаю вам только то, на что вы можете положиться; и оставляю вас в испуге, а не обманываю. Признаюсь, мои собственные опасения не так сильны, как были; и если мы преодолеем это, я поверю, что нам никогда не причинят вреда; ибо мы никогда не можем быть более подвержены опасности. Какое бы недовольство ни было к нынешней семье, оно явно не исходит от любви к другой.

Моя леди О[рфорд] делает небольшие успехи в популярности. Ни покровительство ханжества леди Помфрет, ни распущенность леди Тауншенд не приносят ей никакой пользы. Женщины смотрят на нее, считают ее уродливой, неловкой и неприятной; и, что еще хуже, мужчины тоже так считают. В довершение унижения король публично заявил министерству, что ему рассказывали о великих любезностях, которые он якобы оказывал ей в Ганновере; что он протестует, что оказывал ей только обычные любезности, причитающиеся любой английской леди, которая туда приезжает; что он никогда не намеревался оказывать ей никакого особого внимания; и не оказывал, и не позволил бы леди Ярмут. На самом деле, леди Ярмут категорически отказалась брать ее к здешнему двору; и когда она все же пошла с леди Помфрет, король едва заговорил с ней. Она заявляет о своем намерении остаться в Англии и протестует против всех судебных исков и насилия; и говорит, что просит только условий развода и чтобы ее содержание было установлено любыми двумя арбитрами, выбранными моим братом и ею самой. Я встречал ее дважды у леди Тауншенд, как обычно во Флоренции. Она одевается по-английски и играет в вист. Я забыл рассказать bon-mot Лехёпа о ее первом приезде; его спросили, не пойдет ли он посмотреть на нее? Он ответил: «Нет, я никогда не навещаю порядочных женщин». Прощайте, мое дорогое дитя! Я тешу себя надеждой, что вы почерпнете надежды из этого письма.

ПОРАЖЕНИЕ КОУПА.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 27 сентября 1745 г.

Я не могу сомневаться, что радость якобитов достигла Флоренции до этого письма. Ваши два или три ирландских священника, я забыл их имена, отправятся в путь, чтобы завладеть здесь церковными землями. Я чувствую то, что почувствуете вы, и оскорбительные вещи, которые будут сказаны вам по поводу битвы, которую мы проиграли в Шотландии; но все это ничто по сравнению с тем, чему это предшествует. Экспресс пришел сюда во вторник утром, но паписты знали об этом в воскресенье вечером. Коуп лежал перед мятежниками весь день в пятницу; он едва ли насчитывал две тысячи человек, они были значительно сильнее, хотя мы не знаем их численности. Военные говорят, что он должен был атаковать их. Однако мы печально убедились, что они не такие уж необученные оборванцы, как их представляли. Ротация, установленная в той стране, чтобы дать всем горцам преимущество службы в независимых ротах, обучила и дисциплинировала их. Макдональд (я полагаю, тот, что из Неаполя), который считается очень опытным способным офицером, как говорят, командовал ими и был опасно ранен. Не слышно, чтобы личную доблесть Мальчика превозносили; из чего я заключаю, что его не было в бою. Наши драгуны позорнейшим образом бежали, не нанеся ни удара, и находятся с Коупом, который спасся на лодке до Берика. Мне жаль беднягу, который без блестящих способностей, без опыта и без сил был послан сражаться за корону! Он никогда не видел битвы, кроме Деттингенской, где получил свою красную ленту: Черчилль, чьим ведомым капитаном он был, и мой лорд Харрингтон подтолкнули его к несчастью. Мы потеряли всю нашу артиллерию, пятьсот человек взято в плен — и трое убито, и несколько офицеров, как вы увидите в газетах. Это поражение напугало всех, кроме тех, кого оно радует, и тех, кого оно должно пугать больше всего; но мой лорд Гранвиль все еще поддерживает дух короля и убеждает его, что это ничто. Он обращается со своими министрами так плохо, как только возможно, и обескураживает всех, кто рискнул бы своими жизнями и состояниями вместе с ним. Маршал Уэйд выступает против мятежников; но король не позволяет ему взять более восьми тысяч человек; так что если они придут в Англию, другая битва, без преимущества с нашей стороны, может решить нашу судьбу. Действительно, они не кажутся настолько неразумными, чтобы рисковать своим делом ради столь ненадежного события; а скорее намереваются обосноваться в Шотландии, пока их не поддержат из Франции, и не добьются успеха взятием Эдинбургского замка, где есть ценностей на миллион и который они сделали бы крепостью. Он едва ли обеспечен провизией на месяц и должен, несомненно, попасть в их руки. Наши побережья сильно охраняются, а Лондон держится в страхе прибытием гвардии. Я не верю тому, что мне сказали сегодня утром, что из Фландрии посланы еще войска и запрошена помощь Дании.

Принц Чарльз созвал парламент в Шотландии на 7 октября; наш не собирается до 17-го, так что даже в показухе свободы и законов они нас опережают. При всем этом мы не слышим, чтобы к нему присоединились какие-либо люди знатного происхождения или состояния, кроме лорда Элко, которого вы видели во Флоренции; и герцога Пейта, глупого мальчика-скакуна, который, как говорят, убит в этой битве. Но я не черпаю из этого уверенности: мой отец всегда говорил: «Если вы увидите, что они придут снова, они начнут с самых низов; их вожди не появятся до конца». Его пророчества сбываются каждый день!

Город все еще пуст; только в этом англичане действуют вопреки своему обычаю, ибо они не стекаются, чтобы увидеть парламент, хотя он, вероятно, станет диковинкой!…

МАРШАЛ УЭЙД ВЫСТУПАЕТ В ШОТЛАНДИЮ — ЖЕСТОКАЯ ПРОКЛАМАЦИЯ ПРЕТЕНДЕНТА.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 21 октября 1745 г.

Я был почти так же долго без ваших писем, как вы без моих; но вчера я получил одно, датированное 5-м числом этого месяца, по новому стилю.

Мятежники не покинули свой лагерь под Эдинбургом и, полагаю, теперь не покинут, если только не отступят в Хайлендс. Генерал Уэйд должен был выступить вчера из Донкастера в Шотландию. По тому, что они не продвигаются, я заключаю, что либо Мальчик и его совет не смогли убедить горцев покинуть свою страну, либо они были недостаточно сильны и все еще ждут иностранной помощи, которую, в новой декларации, он намекает, что все еще ожидает. Только один корабль, я полагаю, испанский, добрался до них с оружием, а на борту лорд Джон Драммонд и некоторые знатные люди. Мы не слышим, чтобы младший Мальчик был в их числе. Четыре корабля вышли из Ла-Коруньи; один, который добрался до Шотландии, один захвачен капером из Бристоля, и один потерян у ирландского побережья; о четвертом нет известий. В Эдинбурге и его окрестностях они совершают самые ужасные варварства. Мы вчера вечером ожидали такого же здесь: была дана информация о готовящемся восстании и резне папистами; вся гвардия была вызвана, а Тауэр закрыт в семь. Я не могу ничему удивляться, учитывая безразличие министерства — никого еще не арестовали!

Парламент собрался в четверг. Я не думаю, учитывая кризис, что Палата была очень полна. Действительно, многие шотландские члены парламента не могут приехать, даже если бы хотели. Молодой Претендент опубликовал декларацию, угрожая конфисковать имущество шотландцев, которые приедут в парламент, и объявляя это изменой для англичан. Единственные вопросы, которые были перед Палатой, адрес и приостановка Habeas Corpus, встретили препятствия со стороны якобитов. По этому мы можем ожидать, какой дух они проявят в будущем. При всем этом я далек от мысли, что они так же уверены и оптимистичны, как их друзья в Риме. Я крайне виню Чутов за то, что они нацепили кокарды: зачем принимать сторону, когда они только путешествуют? Я бы непременно удалился во Флоренцию по этому случаю.

Вы можете представить, как мало мне нравится наша ситуация; но я не отчаиваюсь. То малое использование, которое они сделали или могли сделать из своей победы; то, что они не двинулись в Англию; их неудача у Эдинбургского замка; прибытие наших сил и неприбытие никаких французских или испанских — заставляют меня питать большие надежды на преодоление этого неприятного дела. Но это все еще дело, в котором случай битвы, или, возможно, одной битвы, может решить все.

Я пишу вам короткие письма, учитывая обстоятельства времени; но я ненавижу посылать вам параграфы только для того, чтобы снова противоречить им: я еще меньше хочу выдумывать события; и, действительно, рад, что у меня так мало новостей, чтобы сообщить вам.

Моя леди О[рфорд] навязалась своей матери, которая принимает ее очень холодно: она высокопарно говорит о своих требованиях и спокойно о своих методах: бесплодность того и другого, я надеюсь, скоро отправит ее обратно — мне жаль, что это должно быть к вам!

Вы упоминаете Холдисуорта: [1] у него хватило наглости прийти и навестить меня в течение этих десяти дней; и (я полагаю, от избытка радости) говорил много и быстро — с таким же малым смыслом, как когда он был более утомителен.

[Сноска 1: Нонъюрер, который путешествовал с мистером Джорджем Питтом. — УОЛПОЛ.]

С тех пор как я написал это, я слышал, что графиня [Орфорд] сказала своей матери, что считает ее мужа лучшим в нашей семье, а меня — худшим — никто не настолько плох, кроме вас! Я не удивляюсь, что я в таких плохих отношениях с ней; но что сделали вы? Или это потому, что мы хуже всех, потому что знаем о ней больше, чем кто-либо другой? Прощайте!

ГЕРОИЧЕСКОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ КАРЛАЙЛА — МИСТЕР ПИТТ АТАКУЕТ МИНИСТЕРСТВО.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 22 ноября 1745 г.

Уже два дня мы ждем новостей о битве. Уэйд выступил в прошлую субботу из Ньюкасла и должен был догнать мятежников, если они ждали его, хотя дороги чрезвычайно плохие и выпало огромное количество снега. Но вчера вечером было известие о том, что отряд мятежников продвинулся к Пенриту. Мы были воодушевлены героическим письмом мэра Карлайла, который стрелял по мятежникам и заставил их отступить; он закончил словами: «И поэтому я думаю, что город Карлайл оказал Его Величеству больше услуг, чем великий город Эдинбург или вся Шотландия вместе взятые». Но этот герой, который стал модой на сутки, решил остановить все другие письма. Король говорил о нем на своем леве с большими похвалами; лорд Стэр сказал: «Да, сэр, мистер Паттерсон вел себя очень храбро». Герцог Бедфорд прервал его: «Милорд, его фамилия не Патерсон; это шотландская фамилия; его фамилия Патинсон». Но, увы! на следующий день мятежники вернулись, поместив женщин и детей из округи в фургоны перед своей армией и заставив крестьян приставлять штурмовые лестницы. Великий мистер Паттинсон, или Патерсон (ибо теперь его фамилия может быть какой угодно), мгновенно сдал город и согласился заплатить две тысячи фунтов, чтобы спасти его от грабежа. Ну! тогда нас уверяли, что цитадель может продержаться семь или восемь дней; но не продержалась и стольких часов. При сборе ополчения в роте не нашлось более четырех человек; а для двух рот, которые министерство, по донесению лорда Албемарла, который сказал, что они должны быть посланы из армии Уэйда, думало, что они там, и не знало, что их там нет, не было ничего, кроме двух инвалидов. Полковник Дюран, губернатор, бежал, потому что не хотел подписывать капитуляцию, по которой гарнизон, как говорят, поклялся никогда не брать в руки оружие против дома Стюартов. Полковник послал два экспресса, один Уэйду, а другой Лигонье в Престон; но последний играл в вист с лордом Харрингтоном в Питершеме. Таково наше усердие и внимание! Все мои надежды на Уэйда, который был настолько чувствителен к невежеству наших правителей, что отказался принять командование, пока они не согласились, что он не будет подчиняться никаким приказам отсюда. Мятежников насчитывают тринадцать тысяч; Уэйд выступает примерно с двенадцатью; но если они пойдут на юг, другая армия, вероятно, будет сражаться с ними; герцог будет командовать ею и отправляется на следующей неделе с другой бригадой гвардии, Лигонье под его началом. Большие опасения за Честер из-за флинтширцев, которые готовы восстать. Квартирмейстер, первым посланный в Карлайл, был схвачен и доставлен Уэйду; он вел себя крайне дерзко; и когда генерал спросил его, сколько мятежников, ответил: «Достаточно, чтобы разбить любую армию, которая у вас есть в Англии». Был схвачен Макинтош, который уменьшает их грозность, будучи посланным собрать два клана, и с приказом, если они не восстанут, по крайней мере распространить слух, что они восстали, ибо три клана покинут Претендента, если к ним не присоединятся те два. Пятьсот новых мятежников прибыли в Перт, где содержатся наши пленные.

Сегодня утром мне принесли подписной лист для нашего прихода; лорд Гренвиль отказался подписаться. Это в духе его друга лорда Бата, который всегда устранялся, когда нужно было применить какую-либо власть против мятежников.

Пятеро шотландских лордов собираются набирать полки à l'Angloise, проживая в Лондоне, в то время как мятежники находились в Шотландии; они собираются получить военное жалованье за свой нейтралитет!

Военный корабль «Фокс» с 20 пушками погиб у Данбара. Некий Бивор, капитан, оказал нам заметную услугу: Претендент послал похвалить его рвение и активность и передать ему, что если он вернется к своей присяге, то вскоре получит флаг. Бивор ответил: «Он никогда не вел переговоров ни с кем, кроме главных лиц; если Претендент хочет, пусть поднимется на борт, и он с ним поговорит». Теперь я должен рассказать вам о нашем великом Верноне: не жалуясь ни разу министерству, он написал сэру Джону Филиппсу, известному якобиту, жалуясь на нехватку провизии; и все же они не решаются отозвать его! Вчера они получили еще одну взбучку от Питта, который жаждет должности военного министра: они бы дали ее ему, но в качестве предварительного условия он настаивает на заявлении о том, что мы не имеем никакого отношения к континенту. Он собрал свои силы, но не уведомил о своем намерении; только в два часа Литтелтон сказал в Казначействе, что в Палате будут дела. Предложение состояло в том, чтобы увеличить наши военно-морские силы, что, по словам Питта, было единственным способом положить конец восстанию. Корабли, построенные через год, чтобы подавить армию горцев, которые сейчас маршируют по Англии! Мой дядя [старый Гораций] атаковал его и поздравил свою страну с мудростью современных молодых людей; и сказал, что у него есть сын двадцати двух лет, который, он не сомневается, окажется мудрее любого из них. Питт был спровоцирован и ответил на его переговоры и седовласый опыт. При этих словах мой дядя, как будто он был на ярмарке в Варфоломеевскую ночь, сорвал с себя парик и показал свои седые волосы, что заставило августейший сенат смеяться и сбило с толку Питта, который, посмеявшись сам, переключил свой яд на мистера Пелхэма. При голосовании партия Питта насчитывала всего тридцать шесть человек: короче говоря, у него не осталось ничего, кроме слов, высокомерия, его Литтелтонов и его Гренвиллей. Прощайте!

АРМИЯ МЯТЕЖНИКОВ ОТСТУПИЛА ОТ ДЕРБИ — ОЖИДАНИЕ ФРАНЦУЗСКОГО ВТОРЖЕНИЯ.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 9 декабря 1745 г.

Я рад, что не написал вам в прошлую почту, как собирался; я отправил бы вам отчет, который встревожил бы вас, а опасность миновала бы еще до того, как письмо пересекло море. Герцог, из-за какой-то странной нехватки разведданных, на прошлой неделе пролежал двадцать четыре часа под ружьем в Стоуне, в Стаффордшире, ожидая мятежников каждую минуту, в то время как они спешно маршировали к Дерби. Известие об этом повергло город в большое смятение; но его Королевское Высочество исправил свою ошибку и добрался до Нортгемптона, между горцами и Лондоном. В Дерби они получили девять тысяч фунтов, заставили принести им бухгалтерские книги и обязали всех отдать им то, на что они подписались против них. Затем они отступили на несколько миль, но снова вернулись в Дерби, получили еще десять тысяч фунтов, разграбили город и сожгли дом графини Эксетер. Они снова ушли и возвращаются в Лик, в Стаффордшире, но ужасно измотаны, и говорят, что оставили всю свою артиллерию и двадцать фургонов с больными. Герцог послал генерала Хоули с драгунами преследовать их при отступлении и отправил мистера Конуэя к маршалу Уэйду, чтобы ускорить его марш им в тыл. Они должны либо идти в Северный Уэльс, где, вероятно, все погибнут, либо в Шотландию, с большими потерями. Мы больше их не боимся. Нам угрожают большими приготовлениями к французскому вторжению, но побережье чрезвычайно охраняется; а что касается народа, то дух против мятежников растет с каждым днем. Хотя они дошли таким образом до самого сердца королевства, не было ни малейшего признака восстания, даже в крупных городах, которыми они овладели. С момента своего первого вступления в Англию они не получили никаких подкреплений, за исключением одного джентльмена в Ланкашире, ста пятидесяти рядовых и двух священников в Манчестере и врача из Йорка. Но здесь, в Лондоне, отвращение к ним поразительно: при некоторых мыслях о том, что Король отправится в лагерь в Финчли, ткачи не только предложили ему тысячу человек, но и весь корпус юристов сформировал себя в маленькую армию под командованием лорда-главного судьи Уиллса и должен был нести службу в Сент-Джеймсе, чтобы охранять королевскую семью в отсутствие Короля.

[Сноска 1: Войска, которые собирались для герцога Камберлендского, как только он прибудет с континента, чтобы выступить против Претендента, тем временем были размещены лагерем на Финчли-Коммон недалеко от Лондона. Марш гвардии в лагерь является предметом одной из лучших картин Хогарта.]

Но величайшая демонстрация лояльности проявилась, когда пленных привезли в город с захваченного судна «Солей»: молодой человек, безусловно, сын мистера Рэдклиффа; но толпа, убежденная в том, что это младший Претендент, едва сдерживалась, чтобы не разорвать его на куски по дороге и по прибытии. Он сказал, что слышал об английской толпе, но не мог себе представить, что она настолько ужасна, и пожалел, что его не застрелили в битве при Деттингене, где он участвовал. Отец, которого они называют лордом Дервентуотером, сказал при входе в Тауэр, что никогда не ожидал добраться туда живым. Что касается молодого человека, то с ним следует обращаться только как с французским пленником; а отца достаточно представить в Олд-Бейли, доказать, что он является тем самым лицом, осужденным за последнее восстание, и отправить в Тайберн.

Мы начинаем арестовывать людей, но с такой осторожностью и робостью, с какой знатные дамы начинают закладывать свои драгоценности; мы еще не решились ни на что серьезное! Провост Эдинбурга находится под стражей у курьера; а на днях они схватили странного человека, который называет себя графом Сен-Жерменом. Он здесь уже два года и не говорит, кто он и откуда, но признается, что живет не под своим настоящим именем. Он поет, чудесно играет на скрипке, сочиняет, сумасшедший и не очень разумный. Его называют итальянцем, испанцем, поляком; кем-то, кто женился на богатой наследнице в Мексике и сбежал с ее драгоценностями в Константинополь; священником, скрипачом, великим дворянином. Принц Уэльский испытывал к нему ненасытное любопытство, но тщетно. Однако против него ничего не было доказано; он освобожден; и, что убеждает меня в том, что он не джентльмен, он остается здесь и рассказывает о том, как его арестовали как шпиона.

[Сноска 1: В начале 1755 года, из-за слухов о большом вооружении в Бресте, некий Виретт, швейцарец, который был своего рода прихлебателем у этого Сен-Жермена, был донесен лорду Холдернессу как шпион; но мистер Стэнли, довольно грубо обратившись к его светлости, когда тот заподозрил его друга, Виретт был объявлен невиновным, и раскаявшийся государственный секретарь принес ему amende honorable в виде официального обеда. Примерно в то же время наш шпион был схвачен в Бресте, но, не будучи знакомым с мистером Стэнли, был колесован. — УОЛПОЛ.]

Я думаю, что эти отчеты, на которые вы можете положиться, должны поднять ваш дух и фигурировать в лояльном журнале мистера Чута. — Но вы не получаете моих писем: я отправил вам одиннадцать с тех пор, как приехал в город; сколько из них вы получили? Прощайте!

БИТВА ПРИ КАЛЛОДЕНЕ.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 25 апреля 1746 г.

Вы уже некоторое время просите меня прислать вам хорошие новости — ну что ж! Думаю, я это сделаю. Насколько хорошими они должны быть? Должна ли это быть полная победа над мятежниками; когда убит не только Мальчик, который здесь, но и другой, которого здесь нет; вся их армия предана мечу, помимо бесконечного числа пленных; все поместья якобитов в Англии конфискованы, а также все в Шотландии — что бы вы с ними сделали? — или вы могли бы довольствоваться чем-то гораздо меньшим? Насколько вы уступите? Согласитесь ли вы на лорда Джона Драммонда, взятого случайно? Или на трех пресвитерианских священников, у которых очень бедные приходы, решительно отказавшихся платить большой взнос мятежникам? Ладно, я поступлю с вами так хорошо, как смогу, и на этот раз, но не для того, чтобы делать это правилом, позволю вам получить победу! Мой друг, лорд Бери, прибыл сегодня утром от герцога, хотя новости дошли сюда раньше него; ибо, несмотря на всю нашу победу, не сочли безопасным отправлять его через сердце Шотландии; поэтому его посадили на корабль в Инвернессе через час после того, как герцог вошел в город, пять дней били в море, а затем высадили на берег в Норт-Бервике, откуда он менее чем за три дня доскакал до Лондона; но с лихорадкой, от которой ему дважды пускали кровь еще за день до битвы; но он молод и полон духа, и я льщу себя надеждой, что он не пострадает от этой доброты герцога: Король немедленно пожаловал ему тысячу фунтов, и, я слышу, сделает его своим адъютантом. Мой дорогой мистер Чут, прошу прощения; я забыл, что у вас подагра, и, следовательно, нет того же терпения ждать битвы, с которым я, зная подробности, откладываю ее.

16-го числа герцог форсированным маршем настиг мятежников немного не доходя до Инвернесса — кстати, битва еще не окрещена; я знаю только, что ни Престонпанс, ни Фолкерк не будут крестными отцами. Мятежники, которые бежали от него после своей победы и не осмелились атаковать его, когда он был так уязвим при переправе через Спей, теперь дали ему бой: их было семь тысяч, его — десять. Они прорвались через полк Баррила и убили лорда Роберта Керра, красивого молодого джентльмена, который был изрублен на куски более чем тридцатью ранами; но вскоре они были отбиты и бежали; все сражение длилось не более четверти часа. Молодой Претендент спасся; мистер Конуэй говорит, что слышал, будто он ранен: он определенно был в арьергарде. Они потеряли более тысячи человек в бою и преследовании; и шестьсот уже были взяты в плен; среди последних — их французский посол и граф Килмарнок. Говорят, что герцог Перт и лорд Огилви убиты; лорд Элко был на саливации и его там не было. Кроме лорда Роберта Керра, мы не потеряли никого из знатных: старший сын сэра Роберта Рича потерял руку, и пало около ста тридцати рядовых. Поражение считается полным, а рассеяние всеобщим; вся их артиллерия захвачена. Это храбрый молодой герцог! Город весь пылает вокруг меня, пока я пишу, фейерверками и иллюминацией: у меня есть некоторое желание завернуть полдюжины ракет, чтобы заставить вас выпить за здоровье герцога. Мистер Додингтон, по первому сообщению, выступил с очень красивой иллюминацией; такой красивой, что я полагаю, она была у него наготове для любого случая…

СУД НАД МЯТЕЖНЫМИ ЛОРДАМИ БАЛМЕРИНО И КИЛМАРНОКОМ.

СЭРУ ГОРАЦИЮ МАННУ. АРЛИНГТОН-СТРИТ, 1 августа 1746 г.

Я только что пришел с завершения самой великой и самой печальной сцены, которую я когда-либо видел! Вы легко догадаетесь, что это был суд над мятежными лордами. Как это было самое интересное зрелище, так оно было самым торжественным и прекрасным: коронация — это кукольное представление, и все ее великолепие пусто; но это зрелище одновременно услаждало взор и захватывало все чувства. Оно началось в прошлый понедельник; три части Вестминстер-холла были огорожены галереями и обиты алым сукном; и вся церемония проводилась с самой благоговейной торжественностью и приличием, за исключением одного момента — оставления заключенных у барьера среди праздного любопытства толпы и даже со свидетелями, которые дали против них показания, пока лорды удалялись в свою Палату для консультации. Никого из королевской семьи там не было, что было проявлением должного уважения к несчастным людям, ставшим их жертвами. Присутствовало сто тридцать девять лордов, которые представляли собой благородное зрелище на своих скамьях, частые и полные! Канцлер [Хардвик] был лордом-верховным стюардом; но, хотя он был весьма представительной особой с прекрасным голосом, его поведение было низким, он любопытно искал случая поклониться министру [мистеру Пелхэму], который не является пэром, и, следовательно, обращался к другим министрам, по сути, за их приказами; и даже не был готов к церемониалу. К заключенным он был раздражителен; и вместо того, чтобы поддерживать гуманное достоинство английского права, чей характер заключается в том, чтобы указывать на снисхождение к преступнику, он перебивал их и почти ругал за любую попытку защиты. Я вооружился всей решимостью, какой мог, мыслью об их преступлениях и об опасности, которая миновала, и мне помог вид маркиза Лотиана в траурных повязках по сыну, павшему при Каллодене, — но первое появление заключенных потрясло меня! Их поведение растрогало меня! Лорду Килмарноку и лорду Кромарти обоим за сорок, но выглядят они моложе. Лорд Килмарнок высок и строен, с чрезвычайно прекрасной фигурой: его поведение — самое точное сочетание достоинства и покорности; если в чем-то и можно упрекнуть, так это в некоторой манерности и слишком тщательно уложенных волосах для человека в его положении; но когда я говорю это, то не для того, чтобы найти в нем изъян, а чтобы показать, как мало изъянов можно было найти. Лорд Кромарти — посредственная фигура, выглядел очень подавленным и скорее угрюмым: он проронил несколько слез в первый день и упал в обморок, как только вернулся в свою камеру. Что касается лорда Балмерино, то это самый естественный храбрый старик, которого я когда-либо видел: высочайшее бесстрашие, доходящее до безразличия. У барьера он вел себя как солдат и мужчина; в перерывах между формальностями — с небрежностью и юмором. Он очень настаивал на том, чтобы его жена, его милая Пегги, была с ним в Тауэре. Леди Кромарти видит своего мужа только через решетку, не желая быть запертой с ним, так как считает, что может лучше послужить ему своим заступничеством снаружи: она беременна и очень красива: как и их дочери. Когда их должны были везти из Тауэра в разных каретах, возник спор, в какой должна ехать секира — старый Балмерино крикнул: «Приходите, приходите, положите ее со мной». У барьера он играет пальцами по секире, пока разговаривает с джентльменом-тюремщиком; и однажды кто-то подошел послушать, он взял лезвие и держал его как веер между их лицами. Во время суда рядом с ним был маленький мальчик, но недостаточно высокий, чтобы видеть; он освободил место для ребенка и посадил его рядом с собой.

Когда начался суд, два графа признали себя виновными; Балмерино — невиновным, заявив, что может доказать, что его не было при взятии замка Карлайл, как было указано в обвинительном заключении. Затем выступил королевский адвокат, и сержант Скиннер произнес самую абсурдную речь, какую только можно представить; и упомянул герцога Перта, «который, — сказал он, — как я вижу по газетам, мертв». Затем были допрошены некоторые свидетели, которым впоследствии старый герой сердечно пожал руку. Лорды удалились в свою Палату и, вернувшись, спросили судей, является ли обвинительное заключение ложным, если один пункт не доказан, хотя все остальные доказаны? На что они единогласно ответили отрицательно. Затем лорд-верховный стюард спросил пэров по отдельности, виновен ли лорд Балмерино! Все сказали: «виновен по чести», а затем разошлись, так как заключенный просил прощения за то, что доставил им столько хлопот. Пока лорды были в отлучке, генеральный солиситор Мюррей (брат министра Претендента) услужливо и нагло подошел к лорду Балмерино и спросил его, как он мог доставить лордам столько хлопот, когда его адвокат сообщил ему, что его заявление не может быть ему полезно? Балмерино спросил присутствующих, кто этот человек? И когда ему ответили, он сказал: «О, мистер Мюррей! Я чрезвычайно рад видеть вас; я был со многими вашими родственниками; добрая леди, ваша мать, была нам очень полезна в Перте». Разве вы не очарованы этой речью? Как она была точна! Уходя, он сказал: «Они называют меня якобитом; я не больший якобит, чем любой из тех, кто судил меня: но если бы Великий Могол поднял свой штандарт, я бы последовал за ним, ибо не мог же я голодать». Худшее в его деле то, что после битвы при Дамблейне, имея роту в полку герцога Аргайла, он дезертировал с ней к мятежникам и с тех пор был помилован. Лорд Килмарнок — пресвитерианин, с четырьмя графскими титулами, но настолько беден после того, как лорд Уилмингтон прекратил выплату пенсии, которую дал ему мой отец, что часто не имел обеда. Лорд Кромарти был сборщиком арендной платы второго сына Короля в Шотландии, за которую, как предполагалось, он не должен был отчитываться; и таким образом получал шестьсот фунтов в год от правительства: лорд Элибанк, очень болтливый, дерзкий якобит, поручился за него на девять тысяч фунтов, за что герцог намерен подать на него в суд.

Когда пэры собирались голосовать, лорд Фоули удалился как слишком большой доброжелатель; лорд Морей — как племянник лорда Балмерино, а лорд Стэр — как, я полагаю, дядя его прадеда. Лорд Виндзор очень манерно сказал: «Мне жаль, что я должен сказать: виновен по моей чести». Лорд Стэмфорд не хотел отвечать на имя Генри, будучи крещенным Гарри — какой великий образ мыслей по такому случаю! Меня также позабавил старый Норса, отец наложницы моего брата, старый еврей, который держал таверну; мой брат [Орфорд], как аудитор Казначейства, имеет галерею вдоль всей одной стороны суда; я сказал: «Я действительно сочувствую заключенным!» старый Иссахар ответил: «Сочувствуете им! Помилуйте, если бы они преуспели, что стало бы со всеми нами?» Когда леди Таунсенд услышала, как голосует ее муж, она сказала: «Я всегда знала, что мой лорд виновен, но никогда не думала, что он признает это по своей чести». Лорд Балмерино сказал, что одна из причин, по которой он не признал себя виновным, заключалась в том, чтобы так много дам не были разочарованы своим зрелищем.

В среду их снова привезли в Вестминстер-холл для вынесения приговора; и когда их спросили, что они могут сказать, лорд Килмарнок очень красивым голосом прочитал очень красивую речь, признавая степень своего преступления, но предлагая свои принципы в качестве некоторого смягчения, имея своего старшего сына (его второй, к несчастью, был с ним) в армии герцога, сражающегося за свободы своей страны при Каллодене, где его несчастный отец был с оружием в руках, чтобы уничтожить их. Он много настаивал на своей мягкости к английским пленным, что некоторые отрицают и говорят, что именно он предлагал предать их смерти, когда генерал Стэплтон настаивал на том, что он пришел сражаться, а не резать; и что если они совершат подобную варварство, он покинет их со всеми своими людьми. Он очень искусно упомянул письмо Ван Хоя и сказал, как сильно он презирал бы обязанность своей жизнью такому заступничеству. Лорд Кромарти говорил гораздо короче и так тихо, что его не слышали, кроме тех, кто сидел очень близко; но они предпочитают его речь другой. Он упомянул свое несчастье в том, что втянул своего старшего сына, который находится в плену вместе с ним; и закончил словами: «Если никакая часть этой горькой чаши не может миновать меня, не моя, о Боже, но воля Твоя да будет!» Если бы он не признал себя виновным, против него был готов документ, подписанный его собственной рукой, о предании английских пленных смерти.