«Письма Джорджа Борроу Британскому и иностранному библейскому обществу»

Нынешнее министерство боялось оскорбить духовенство, и не без оснований, так как они не принадлежат к движению или радикальной партии, и многие из их друзей — фанатичные паписты; тем не менее, под влиянием настойчивых обращений британского посла и, кроме того, будучи хорошо расположенными ко мне, они дали согласие на печать Завета; но это должно быть сделано частным образом. У меня только что была долгая беседа с г-ном Истурицем, который сказал мне, что если мы решились на это предприятие, нам лучше нанять доверенного печатника правительства, который сохранит дело в тайне; так как в нынешнем состоянии дел он не стал бы отвечать за последствия, если бы это стало известно. Я, конечно, выразил свою полную готовность выполнить столь разумную просьбу.

Теперь я откровенно признаюсь Вам, что не думаю, что нынешнее министерство, или, как его обычно называют, придворное министерство, сможет удержаться; тем не менее смена министерства нисколько не изменила бы аспект нашего дела, ибо если придет другая, или партия движения, свобода печати (большое несчастье для Испании), вероятно, была бы предоставлена; во всяком случае, влияние английского посла было бы больше, чем оно есть даже сейчас, и на его помощь я могу рассчитывать во все времена и во всех случаях.

Я не вижу большой необходимости в моем дальнейшем пребывании в Испании; тем не менее, если Вы считаете, что она есть, Вам стоит только приказать. Но я не могу не думать, что через месяц или два, когда жара спадет, г-н Грейдон мог бы вернуться, так как ничего очень сложного не осталось, и я уверен, что г-н Вильерс по моей просьбе распространил бы на него покровительство, которым он удостоил меня. Но, как я уже заметил, я готов сделать все, что Библейское общество сочтет целесообразным.

Не забудьте два письма с благодарностью послу, и было бы неразумно не передать вотум благодарности «Его Превосходительству Антонио Алькала Гальяно, президенту морского ведомства», который оказал мне большую помощь.

Имею честь быть, преподобный и дорогой сэр, Вашим покорнейшим слугой,

Дж. Б.

P.S. — Примерно через шесть недель мне понадобятся еще деньги.

Мои наилучшие пожелания г-ну Джоуэтту.

Преподобному А. Брэндрэму

(Помета: получено 30 июля 1836 г.) Мадрид, 19 июля 1836 г.

Преподобный и дорогой сэр, — Поскольку я полагаю, что у Вас нет отчета о моих действиях в Бадахосе, я посылаю Вам следующее, что, возможно, послужит для Ваших «Ежемесячных выдержек». Я исправил и улучшил свой перевод молитвы «Отче наш» на цыганский язык, и если он будет напечатан, пусть это будет сделано с осторожностью. Возможно, через несколько дней я пришлю общий отчет о том, чем я занимался с момента моего прибытия в Мадрид, но в настоящее время я очень слаб и вял и едва могу держать перо. Здесь нет ничего нового, все тихо, и надеюсь, так и будет продолжаться. Мое время проходит не очень приятно, я без книг и общения, ибо все мои знакомые покинули это место, чтобы спастись от невыносимой жары. Я часто вздыхаю по России и желаю, чтобы я был там, редактируя маньчжурские или армянские тексты; прошу передать мои добрые пожелания г-ну Джоуэтту и другим моим друзьям. Остаюсь и т. д.

Джордж Борроу.

Около часа дня 6 января 1836 года я пересек мост через Гвадиану, пограничную реку между Португалией и Испанией, и въехал в Бадахос, укрепленный испанский город с населением около 8000 человек, основанный римлянами. Я немедленно вознес благодарность Богу, который оберегал меня во время пятидневного путешествия через дикие земли Алентежу, провинции Португалии, наиболее кишащей разбойниками и отчаянными личностями, которую я пересек без другого человеческого спутника, кроме почти идиотичного юноши, который должен был вернуть мулов, везших меня и мой багаж. В мои намерения не входило долго оставаться в Бадахосе, и, поскольку транспорт должен был отправиться в Мадрид через день после моего прибытия, я решил отправиться на нем в столицу Испании.

На следующее утро я стоял у дверей гостиницы, где остановился; погода была пасмурной, и, казалось, вот-вот пойдет дождь. Я размышлял о состоянии страны, в которую недавно въехал, которая была охвачена кровавой анархией и смятением и где служители религии, ложно именуемой католической и христианской, трубили в трубы войны, вместо того чтобы проповедовать слова любви благословенного Евангелия. Внезапно по узкой и почти пустынной улице спустились двое мужчин, завернутых в длинные плащи. Они собирались пройти мимо меня, и лицо ближайшего было обращено прямо ко мне. Я знал, кому должно принадлежать лицо, которое он показал, и коснулся его плеча. Мужчина остановился, и его спутник тоже; я произнес определенное слово, на которое после восклицания удивления он ответил так, как я ожидал. Эти люди были из той удивительной семьи, или расы, которая распространилась по всем частям цивилизованного мира и члены которой известны как цыгане, богемцы, гитанос, зигани и под многими другими именами, но чье собственное название, по-видимому, «Роммани», исходя из того обстоятельства, что во многих отдаленных странах они так называют себя, а также язык, на котором они говорят между собой. Мы начали беседовать на испанском диалекте этого языка, с которым я был довольно хорошо знаком. Спросив моих двух новообретенных знакомых, много ли их народа в Бадахосе и окрестностях, они сообщили мне, что в городе проживает девять или десять семей, а другие есть в Мериде, городе примерно в девяти лигах отсюда. Я спросил, чем они зарабатывают на жизнь, и они ответили, что они и их братья добывают средства к существованию, занимаясь лошадьми, мулами и т. д., но что все в Бадахосе очень бедны, за исключением одного человека, который был чрезвычайно «mubalballo», или богат, так как владел многими лошадьми и другими животными. Они на мгновение сняли плащи, и я увидел, что их нижняя одежда — лохмотья.

Они поспешно оставили меня и пошли по городу, сообщая остальным, что прибыл чужестранец, который говорит по-роммани так же хорошо, как и они сами, у которого глаза и лицо гитано и который, кажется, из «eratti», или крови. Менее чем через полчаса улица перед гостиницей была заполнена мужчинами, женщинами и детьми Египта. Я вышел к ним, и сердце мое упало, когда я осмотрел их; столько убожества, грязи и нищеты я никогда раньше не видел среди подобного числа человеческих существ. Но хуже всего было злое выражение их лиц, ясно показывающее, что они знакомы с любым видом преступления; и вскоре я обнаружил, что их лица не лгали. После того как они задали мне бесконечное количество вопросов и ощупали мои руки, лицо и одежду, они разошлись по домам. Моя встреча с этими несчастными людьми стала причиной того, что я оставался в Бадахосе гораздо дольше, чем первоначально намеревался. Я хотел лучше познакомиться с их положением и нравами и, прежде всего, поговорить с ними о Христе и Его Слове, ибо я был убежден, что если бы я путешествовал до края вселенной, я не встретил бы никого, кто больше нуждался бы в христианском увещевании, и поэтому я оставался в Бадахосе почти три недели.

В течение этого времени я был почти постоянно среди них, и, поскольку я говорил на их языке и считался ими за своего, у меня было больше возможностей прийти к справедливому выводу относительно их характера, чем мог бы надеяться любой другой человек, будь то испанец или иностранец, не обладающий подобным преимуществом. Результатом моих наблюдений была твердая уверенность в том, что испанские гитанос — самые подлые, деградировавшие и несчастные люди на земле.

Ни в одной части мира цыганская раса не пользуется доброй славой и репутацией, нет такого места, где их не считали бы, и, я полагаю, справедливо, мошенниками и аферистами; но те, что в Испании, не только все это, но и гораздо больше. Цыгане Англии, России и т. д. живут мошенничеством различного рода, но они редко совершают акты насилия, и их пороков нет или очень мало; мужчины не пьяницы, а женщины не блудницы; но цыган Испании — мошенник на рынке, разбойник и убийца на большой дороге и пьяница в винной лавке, а его жена — блудница и воровка во все времена и во всех случаях. Чрезмерное нечестие этих изгоев, возможно, можно объяснить тем, что они оставили свою бродячую жизнь и стали обитателями городов, где к первоначальным дурным чертам своего характера они добавили злые и порочные привычки черни. Их уста полны мерзости, и ни в одной части мира я не слышал столь частого, ужасного и необычайного проклятия, как среди них.

Религии у них нет; они никогда не посещают мессу, не исповедуются и никогда не употребляют имена Бога, Христа и Девы, кроме как в проклятиях и богохульстве. Из того, что я узнал от них, следовало, что их предки имели некоторую веру в метемпсихоз, но они сами смеялись над этой идеей и были решительно того мнения, что душа погибает, когда тело перестает дышать; и аргумент, который они использовали, был достаточно рациональным, насколько он оспаривал метемпсихоз: «Мы были достаточно злыми и несчастными в этой жизни, — говорили они, — зачем нам жить снова?»

Я перевел определенные части Писания на их диалект, которые часто читал им, особенно притчи о Лазаре и блудном сыне, и говорил им, что последний был таким же злым, как они сами, и оба страдали столько же или больше; но что страдания первого, который всегда с нетерпением ждал благословенного воскресения, были вознаграждены в мире грядущем допущением в общество Авраама и пророков, а последний, когда раскаялся в своих преступлениях, был прощен и принят с такой же благосклонностью, какой всегда пользовался праведный сын. Они слушали с восхищением, но увы! не истинам, вечным истинам, которые я им говорил, а тому, что их ломаный жаргон можно записать и прочитать. Единственными словами согласия с небесным учением, которые я когда-либо получал и которые были скорее отрицательного рода, были следующие, от одной женщины: «Брат, ты рассказываешь нам странные вещи, хотя, возможно, ты и не лжешь; месяц назад я скорее поверила бы этим сказкам, чем тому, что сегодня увижу того, кто может писать по-роммани».

Они обладают огромным количеством песен или двустиший, которые они декламируют под музыку гитары. С целью совершенствования в языке я собрал и записал более ста этих двустиший, предметами которых являются кража лошадей, убийство и различные инциденты цыганской жизни в Испании. Возможно, никогда не было сделано коллекции песен, более характерных для народа, от которого они произошли, хотя среди них можно найти некоторые нежные и красивые мысли, хотя и редкие, как цветок или кустарник, который здесь и там виден, пробивающийся из расщелин суровых и пугающих скал, из которых состоят горы и сьерры Испании.

Ниже приводится их традиционный рассказ об изгнании их отцов из Египта. «И случилось так, что фараон, царь, собрал многочисленные армии для войны; и после того как он завоевал весь мир, он вызвал Бога сойти с небес и сразиться с ним; но Господь ответил: «Нет никого, кто будет сражаться со Мной»; и после этого Господь открыл гору и бросил в нее фараона, царя, и все его многочисленные армии; так что египтяне остались без защиты, и их враги восстали и рассеяли их повсюду».

Преподобному А. Брэндрэму

Калле де Сантьяго, № 16, Мадрид, 25 июля 1836 г.

Преподобный и дорогой сэр, — Я прилагаю письмо от испанского джентльмена, который желает стать подписчиком Общества. Он человек большого уважения, большой учености, а также один из редакторов «Español», главной газеты в Испании. Если Вы примете его предложение стать корреспондентом, он может быть бесконечно полезен, так как газета, которой он руководит, всегда будет открыта для целей Общества. У него есть связи по всей Испании, и никто не смог бы более эффективно помочь в распространении Священного Писания, когда оно будет напечатано. Он очень хочет иметь отчет о деятельности Общества, поэтому любые книги, которые Вы могли бы прислать ему по этому поводу, были бы весьма кстати. В Испании можно сделать великие дела, и я убежден, что если бы в Мадриде была протестантская церковь, она была бы переполнена.

Я говорил с г-ном Вудом, англичанином, печатником «Español», у которого лучшие печатные станки в Испании, и он готов начать работу, когда Вы сочтете нужным: он обязуется выпустить ее за три месяца в том же виде, что и каталанские Заветы. Чтобы у Вас было как можно меньше хлопот, я перевел письмо д-ра Усоса. Я не счел нужным пересылать печатный документ, на который он ссылается, так как это сделало бы письмо очень громоздким. Это официальный отчет о его исследованиях и почестях, которых он достиг в университете.

Остаюсь, преподобный и дорогой сэр,

Искренне Ваш,

Джордж Борроу.

ПЕРЕВОД ПИСЬМА Д-РА УСОСА.

Джентльменам Британского и иностранного библейского общества,

Посчастливившись познакомиться с Вашим агентом, г-ном Дж. Борроу, в настоящее время проживающим в этом городе, и узнав от него, что я могу взять на себя смелость обратиться к Вам с целью узнать, не будете ли Вы возражать против внесения моего имени в Ваш список в качестве члена, я пользуюсь настоящей возможностью сделать это и надеюсь, что мои пожелания будут удовлетворены. Я полагаю, что каждый член должен платить 1 фунт стерлингов, или 100 реалов нашей монетой, ежегодно; возможно, Вы сообщите мне, когда и в чьи руки я могу внести эту сумму. Поскольку у меня нет иной цели, кроме как попытаться всеми силами способствовать тому, чтобы Священное Писание как можно больше читалось в моей несчастной стране, я хотел бы, чтобы меня рассматривали в свете корреспондента, так как я льщу себя надеждой, что если Вы согласитесь, после принятия необходимых мер предосторожности, доверить мне экземпляры Писания, я не встречу трудностей в их распространении в каждой провинции моей страны.

Будучи полностью убежден, что ничто, кроме чтения Библии, не может составить основу прочной свободы в Испании, я приложу все усилия, чтобы способствовать этому, если Ваше филантропическое Общество поможет мне. Не было бы смысла занимать Ваше внимание пространными разговорами о чистоте моих намерений и моем рвении; время и опыт скажут либо за, либо против меня; я просто приложу этот печатный документ, из которого Вы узнаете, кто тот, кто взял на себя смелость написать Вам. Излишне добавлять, что, если Вы согласитесь на мое желание, мне понадобятся все уведомления и документы, касающиеся Вашего Общества, которые Вы могли бы мне предоставить.

Поскольку я владею английским языком, вы можете использовать его в своем ответе, при условии, что буквы будут написаны разборчиво.

Имею честь и т. д.

Луис де Усос-и-Рио.

P.S. Если вы будете писать мне напрямую или не по почте, мой адрес: A D. Luis de Usoz y Rio, Calle de Santa Catalina, No. 12 nuevo, Madrid.

Дж. Джексону, эсквайру.

(Помета: получено 26 августа 1836 г.) Мадрид, 10 августа 1836 г.

Дорогой сэр, я получил два ваших письма, содержащих 50 фунтов стерлингов и резолюцию Общества; также я получил письмо г-на Брэндрэма.

Я заключу предварительное соглашение [о печати], как того требуют, и покину Мадрид как можно скорее; однако должен сообщить вам, что мне будет крайне трудно вернуться в Англию, поскольку все провинции охвачены беспорядками из-за провозглашения Конституции 1812 года, а дороги кишат грабителями и бандитами. Я намерен присоединиться к каким-нибудь аррьеро и попытаться добраться до Гранады, откуда, если удастся, я направлюсь в Малагу или Гибралтар, а затем в Лиссабон, где я оставил большую часть своего багажа. Поэтому не удивляйтесь, если я задержусь. В настоящее время путешествовать по Испании нелегко. Но все эти невзгоды — во благо Дела, и роптать на них нельзя.

Остаюсь, дорогой сэр, искренне ваш,

Дж. Б.

Отчет о недавней деятельности г-на Джорджа Борроу в Испании

Лондон, 17 октября 1836 г.

16 января я выехал из Бадахоса, испанского города на границе с Португалией, в Мадрид, куда благополучно прибыл. Поскольку моим главным побуждением к посещению испанской столицы была надежда получить разрешение от правительства на печать Нового Завета на кастильском языке в Испании, по прибытии я не терял времени даром и предпринял то, что счел необходимыми шагами. Должен оговориться, что я был совершенно чужим человеком в Мадриде и не имел рекомендательных писем ни к кому из влиятельных лиц, чье содействие могло бы помочь мне в этом начинании; поэтому, хотя я и питал надежду на успех, полагаясь на помощь Всевышнего, эта надежда не всегда была очень яркой и часто омрачалась тучами уныния. В то время премьер-министром Испании был г-н Мендисабаль, которого считали человеком почти безграничной власти, в чьих руках находились судьбы страны. Поэтому я решил, что если мне удастся каким-либо образом склонить его к поддержке моих взглядов, у меня не будет причин опасаться препятствий с других сторон, и я решил обратиться к нему; но, хотя я два или три раза пытался добиться аудиенции, мне это не удалось, так как он был слишком поглощен важными делами, чтобы принимать смиренного и неизвестного иностранца. В этой дилемме я решил нанести визит г-ну Вильерсу, британскому послу в Мадриде, и, пользуясь свободой, дозволенной британскому подданному, попросить у него совета и помощи в этом весьма интересном деле. Он принял меня с большой любезностью, и мы побеседовали на различные темы, прежде чем я перешел к делу, которое было мне ближе всего. Он сказал, что если я хочу встретиться с г-ном М., он постарается организовать мне встречу; но в то же время откровенно предупредил, что не стоит ожидать от нее ничего хорошего, так как г-н М. крайне предубежден против Британского и иностранного библейского общества и скорее будет препятствовать, чем поощрять любые усилия, которые оно могло бы предпринять для распространения Евангелия в Испании. Тем не менее я остался тверд в своем желании сделать попытку и перед уходом получил рекомендательное письмо к г-ну Мендисабалю, с которым встретился через несколько дней. Подробности этой встречи были изложены ранее. Достаточно сказать, что я получил от г-на Мендисабаля, если не немедленное разрешение на печать Священного Писания, то обещание, что по прошествии нескольких месяцев, когда, как он надеялся, страна придет в более спокойное состояние, я буду полностью свободен это сделать. С этим обещанием я ушел, вполне довольный и полный благодарности Господу, который, казалось, так чудесно расчистил мой путь в предприятии, которое на первый взгляд казалось особенно трудным и сложным.

Не прошло и трех месяцев, как г-н Мендисабаль перестал быть премьер-министром; с его преемником, г-ном Истурицем, я познакомился, как и с его коллегами, Гальяно и герцогом де Ривасом, и вскоре получил — хотя и не без долгих просьб и трудностей — разрешение, которого так страстно желал. Однако прежде чем я успел воспользоваться им, в Испании вспыхнула революция, и печать стала свободной.

Настоящий момент представляется исключительно подходящим для начала деятельности в Испании, целью и задачей которой должно стать приобщение этой необычайно несчастной части мира к знанию о Спасителе. Тучи фанатизма и суеверий, которые на протяжении стольких веков отбрасывали свою мрачную тень на Испанию, в значительной степени рассеялись, и мало оснований полагать, что они когда-либо вновь сгустятся. Римский престол больше не пользуется почтением, а его агенты и служители навлекли на себя всеобщее презрение и ненависть; поэтому не стоит опасаться какого-либо яростного и решительного сопротивления Евангелию в Испании ни со стороны самого народа, ни со стороны духовенства, которое хорошо осознает свою слабость. Едва ли нужно говорить, что любая страна, долгое время находившаяся под властью папизма, пребывает в состоянии глубокого и прискорбного невежества. Испания, как и следовало ожидать, не избежала этой общей участи, и главным препятствием для распространения евангельского света среди испанцев является отсутствие у них образования. Пожалуй, нет в мире людей, к которым природа была бы более щедра в отношении умственных способностей, чем испанцы. Они, как правило, необычайно проницательны и умны, и выражают свои мысли ясно, бегло и элегантно по всем вопросам, входящим в сферу их знаний. О разуме испанца, как и о его стране, действительно можно сказать, что он требует лишь возделывания, чтобы стать садом первого порядка; но, к несчастью, и то, и другое до настоящего времени использовалось наименее возможным образом. Мало кто из низших слоев городского населения знаком с грамотой, а среди крестьян — еще меньше; но, хотя я вынужден признать невежество испанцев в целом, я с большим удовольствием могу констатировать, что в последние годы оно становится все меньше, и что подрастающее поколение отнюдь не так безграмотно, как предыдущее, которое само по себе превосходило в знаниях своих предшественников. Следует надеяться, что прогресс в улучшении будет продолжаться и что через несколько лет блага образования будут так же широко распространены среди испанцев, как среди народов Франции и Англии. Правительство уже приступило к созданию нормальных школ, и хотя положение в стране, сотрясаемой ужасами гражданской войны, исключает возможность уделять им внимание и заботу, которых они заслуживают, я не сомневаюсь, что когда Господу будет угодно даровать Испании мир, они получат всю необходимую поддержку и покровительство, поскольку их польза уже общепризнана.

Перед отъездом из Мадрида я вступил в переговоры с г-ном Чарльзом Вудом, уважаемым англичанином, обосновавшимся там, о печати 5000 экземпляров Нового Завета на испанском языке. У меня нет сомнений, что это количество, если оно будет напечатано на хорошей бумаге и красивым шрифтом, можно будет легко реализовать в короткие сроки в столице и в главных провинциальных городах Испании, особенно в Кадисе и Севилье, где люди во многих отношениях более просвещены, чем в других частях страны, и где многие были бы рады получить священную книгу в красивом, но дешевом оформлении, а некоторые — в любом виде, поскольку там Слово Божье известно по крайней мере по слухам, и в последние годы к нему проявляется немалое любопытство, хотя, к сожалению, это любопытство до сих пор не было удовлетворено по причинам, слишком хорошо известным, чтобы их перечислять.

В сельских районах шансы на распространение Священного Писания значительно меньше, ибо там, насколько мне известно, не только не возникло любопытства к нему, но оно даже не известно по названию, а когда о нем говорят людям, его считают не чем иным, как молитвенником Римской церкви. По разным поводам я беседовал с крестьянами Эстремадуры, Ла-Манчи и Андалусии о святой Книге, и без единого исключения они были не только невежественны в отношении ее содержания, но и не знали, что она собой представляет; некоторые, кто умел читать и притворялся, что знаком с ней, говорили, что она содержит гимны Деве Марии и написана Папой; однако крестьяне этих трех провинций отнюдь не самые невежественные в Испании, а, пожалуй, даже наоборот. Одним словом, как бы ни было велико невежество большинства испанцев по самым важным вопросам, они прежде всего невежественны в самом важном из всех — в религии нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа.

Однако нельзя терять времени, чтобы снабдить словом тех, кто способен его принять; хотя миллионы людей в Испании, несомненно, находятся вне досягаемости любых усилий, которые Библейское общество может предпринять, чтобы помочь им, как бы оно ни стремилось к их вечному спасению, отрадно иметь основания полагать, что тысячи людей способны и готовы воспользоваться усилиями, которые могут быть предприняты для служения им. Хотя дни общего сбора апельсинов еще не настали, когда дерево требует лишь легкого встряхивания, чтобы осыпать спелыми и великолепными плодами голову садовника, все же добрые и золотые плоды можно собрать на самых благоприятных и солнечных ветвях; их количество мало по сравнению с тем, что остается зеленым и кислым, но его достаточно, чтобы вознаградить труд того, кто готов подняться, чтобы собрать их; время великой и всеобщей жатвы приближается, возможно, Всевышнему будет угодно ускорить его; и, возможно, оно уже ближе, чем кто-либо из нас, самых оптимистичных, осмеливается надеяться.

Дж. Борроу.

Преподобному А. Брэндрэму

(Помета: получено 30 ноября 1836 г.) Лиссабон, 15 ноября 1836 г.

Преподобный и дорогой сэр, прощаясь с вами, я обещал написать из Кадиса и все еще надеюсь выполнить свое обещание; но, опасаясь, что пройдет несколько дней, прежде чем я доберусь до этого места, я пользуюсь настоящей возможностью, чтобы сообщить вам, что я жив и здоров, дабы вы не беспокоились, не получив от меня известий в ожидаемое время. Только милостью Божьей я в настоящий момент не барахтаюсь в соленой воде, став добычей рыб и морских чудовищ, вместо того чтобы писать эти строки.

У нас был крайне неприятный переход до Фалмута. Корабль был переполнен пассажирами, большинство из которых были бедные чахоточные больные и другие немощные люди, бегущие от холодных ветров английской зимы к солнечным берегам Португалии и Мадейры. Мне еще не доводилось совершать путешествие на более неудобном судне, особенно пароходе; каюты были маленькими и невыносимо душными, а из этих жалких дыр моя была одной из худших, так как остальные были по большей части забронированы до того, как я поднялся на борт, поэтому, чтобы избежать удушья, которое, казалось, грозило мне, я спал на полу одной из кают и продолжал делать это до самого прибытия сюда. Мы оставались во Фалмуте двадцать четыре часа, принимая уголь и ремонтируя двигатель, который получил значительные повреждения.

В понедельник, 7-го числа, мы снова отправились в путь и взяли курс на Бискайский залив; море было бурным, а ветер сильным и встречным, тем не менее утром четвертого дня мы увидели скалистый берег к северу от мыса Финистерре. Должен заметить, что это был первый рейс капитана, командовавшего судном, и он почти ничего не знал о побережье, к которому мы приближались; его наняли в спешке, так как прежний капитан сложил с себя командование на том основании, что судно не мореходно, а двигатели часто выходят из строя. В то время я не был знаком с этими обстоятельствами, иначе, возможно, почувствовал бы больше тревоги, чем тогда, когда увидел, что судно приближается все ближе и ближе к берегу, пока, наконец, мы не оказались всего в нескольких сотнях ярдов от него. Как бы то ни было, я был очень удивлен, ибо, проплывая здесь дважды до этого, оба раза на пароходах, и видя, с какой осторожностью капитаны старались держаться подальше от берега, я не мог понять причины, по которой мы оказались так близко к опасному району. Ветер дул с силой в сторону берега, если можно назвать берегом то, что состоит из крутых отвесных скал, о которые с громом разбивался прибой, вздымая облака брызг и пены до высоты собора. Мы медленно шли вдоль побережья, огибая несколько высоких мысов, некоторые из которых были сложены рукой природы в самых причудливых формах, до самого наступления ночи. Мыс Финистерре был недалеко впереди — обрывистая коричневая гранитная гора, чью хмурую вершину могут видеть издалека те, кто путешествует по океану. Поток, который бурлил вокруг его подножия, был ужасен, и хотя наши двигатели работали изо всех сил, мы почти не продвигались вперед.

Около восьми часов вечера ветер усилился до ураганного, гром гремел устрашающе, и единственным светом, который указывал нам путь, были красные зигзаги молний, время от времени вырывавшиеся из недр больших черных туч, нависших над нашими головами. Мы изо всех сил старались обогнуть мыс, который могли разглядеть при свете молний с подветренной стороны, его вершина часто ярко освещалась вспышками, дрожавшими вокруг нее, когда внезапно, с сильным грохотом, двигатель сломался, и колеса, от которых зависели наши жизни, перестали вращаться.

Я не буду пытаться описать сцену ужаса и смятения, которая последовала: ее можно вообразить, но невозможно описать. Капитан, надо отдать ему должное, проявил величайшее хладнокровие и бесстрашие, и он вместе со всей командой приложил огромные усилия, чтобы починить двигатель, а когда они поняли, что труд их напрасен, попытались, подняв паруса и применив все возможные маневры, спасти судно от неминуемой гибели. Но все было бесполезно; мы были прямо у подветренного берега, к которому нас гнала воющая буря. В это время я стоял у руля и спросил рулевого, есть ли надежда спасти судно или наши жизни; он ответил: «Сэр, дело плохо; ни одна шлюпка не продержится в этом море и минуты, и менее чем через час судно ударится бортом о Финистерре, где самый прочный военный корабль, когда-либо построенный, мгновенно разлетится в щепки. Никто из нас не увидит утра». Капитан также сообщил остальным пассажирам в каюте то же самое, велев им приготовиться, а сделав это, приказал запереть дверь и никого не выпускать на палубу. Я, однако, оставался на своем посту, хотя был почти залит водой, огромные волны постоянно обрушивались на наш наветренный борт и заливали судно; бочки с водой сорвались с креплений, и одна из них сбила меня с ног и раздробила ступню несчастного человека у руля, чье место немедленно занял капитан. Мы были уже совсем близко к скалам, когда произошло ужасное содрогание стихий; молнии окутали нас, словно плащом, гром был громче рева миллиона пушек, казалось, что со дна океана поднялось все содержимое, и посреди всей этой суматохи ветер без малейшего предупреждения резко изменил направление и оттолкнул нас от ужасного берега быстрее, чем до этого гнал к нему.

Старейшие матросы на борту признали, что никогда не видели столь чудесного спасения. Я от всего сердца сказал: «Отче наш: да святится имя Твое». На следующий день мы были близки к тому, чтобы пойти ко дну, ибо море было необычайно бурным, а наше судно, которое не было предназначено для плавания под парусами, тяжело кренилось и сильно протекало. Насосы работали непрерывно. Также начался пожар, но пламя удалось потушить. Вечером паровой двигатель был частично отремонтирован, и 13-го числа мы достигли Лиссабона. Большая часть моей одежды и других вещей испорчена, так как трюм был залит водой из котла и через пробоину.

Судно будет готово к выходу в море примерно через неделю, когда я отправлюсь в Кадис; но большинство пассажиров, которые собирались ехать дальше Лиссабона, покинули его, так как говорят, что оно обречено. Но я больше уповаю на Господа, который управляет ветрами и в чьих руках моря — как капля. Тот, кто сохранил нас у Финистерре, может сохранить и в другом месте, а если на то будет Его воля, чтобы мы погибли, то твердая земля не надежнее бушующего моря.

Я виделся с нашим замечательным другом г-ном Уилби и передал ему посылку, которую мне доверили. Он делает все, что в его силах, чтобы способствовать продаже Священного Писания на португальском языке; действительно, его рвение и преданность просто восхитительны, и Общество никогда не сможет переоценить его усилия. Но с тех пор, как я в последний раз был в Лиссабоне, раздираемое противоречиями состояние страны стало для него большим препятствием; умы людей настолько поглощены политикой, что у них не остается времени думать о своих душах. Прежде чем это письмо дойдет до вас, вы, несомненно, услышите о недавнем происшествии в Белене, где бедняга Фрейре (я хорошо его знал), один из бывших министров, лишился жизни, и которое едва не закончилось стычкой между английскими силами и местными жителями. Мнения португальцев кажутся решительно демократическими, и я почти не сомневаюсь, что если бы английская эскадра была отозвана, несчастная юная королева потеряла бы свою корону в течение месяца и была бы вынуждена вместе со своим не менее несчастным юным мужем искать убежища в другой стране. Повторяю, что надеюсь написать вам из Кадиса; вероятно, я скоро буду на отведенном мне поле деятельности — в раздираемой противоречиями, несчастной Испании. Новости оттуда в настоящее время особенно мрачные; свирепый Гомес, совершив набег на Эстремадуру, которую он опустошил, как чума, вернулся в Андалусию, вся эта огромная провинция, кажется, лежит у его ног. Вероятно, я застану Севилью занятой его ордами, но я не боюсь их и верю, что Господь откроет мне путь в Мадрид. В одном я тверд: либо стать орудием того, чтобы сделать что-то для Испании, либо никогда больше не появляться на своей родной земле.

Дж. Б.

Преподобному А. Брэндрэму

(Помета: получено 28 декабря 1836 г.) Севилья, 5 декабря 1836 г.

Преподобный и дорогой сэр, я благополучно прибыл в Кадис 21-го числа прошлого месяца; паровой двигатель был частично отремонтирован в Лиссабоне, и наш переход был быстрым и благополучным. Я был счастлив достичь берегов Испании, стремясь приступить к своей задаче. Кадис — небольшой, но красивый город, построенный на узкой полоске земли и окруженный со всех сторон, кроме одной, морем, которое бьется о его стены: дома высокие, ослепительно белые; улицы прямые и узкие. По прибытии я обнаружил, что царит большая неразбериха: сообщалось, что в окрестностях рыщут многочисленные банды мятежников, нападение не считалось невероятным, и город только что был объявлен на осадном положении. Я остановился во Французской гостинице на улице Калле-де-ла-Ниверия и получил нечто вроде чердака или мансарды для ночлега, так как дом был полон гостей, будучи местом, весьма популярным из-за отличного стола, который там подают. Я оделся и пошел гулять по городу. Я заходил в несколько кофеен: шум голосов во всех был оглушительным; в одной не менее шести ораторов одновременно разглагольствовали о положении в стране и вероятности вмешательства со стороны Англии и Франции. Когда я слушал одного из них, он внезапно обратился ко мне за мнением, так как я был иностранцем и, по-видимому, только что приехал. Я ответил, что не берусь гадать, какие шаги предпримут два правительства в нынешних обстоятельствах, но считаю, что было бы лучше, если бы испанцы больше полагались на себя, а не взывали к Юпитеру. Поскольку я не хотел вступать в политические разговоры, я немедленно покинул заведение и направился в те части города, где проживают преимущественно низшие классы.

Я вступил в беседу с несколькими людьми, но нашел их очень невежественными; никто не умел ни писать, ни читать, а их представления о религии были чем угодно, только не удовлетворительными, большинство выражало полное безразличие. Позже я зашел в книжную лавку и навел справки о спросе на литературу, который, как мне сообщили, был невелик. Я показал наше издание Нового Завета на испанском языке в 24-ю долю листа и спросил книготорговца, считает ли он, что книга такого описания будет продаваться в Кадисе. Он сказал, что она необычайно красива, как по шрифту, так и по бумаге, но это произведение не пользуется спросом и очень мало известно. Я не стал продолжать расспросы в других лавках, ибо рассудил, что вряд ли получу очень благоприятное мнение от книготорговцев о публикации, в которой они не заинтересованы. К тому же у меня было с собой всего два или три экземпляра Нового Завета, и я не смог бы снабдить их, если бы они сделали мне заказ.

В ту ночь я почувствовал себя очень плохо и опасался, что заболел холерой, так как симптомы моего недомогания были очень похожи на те, что сопровождают это заболевание. Некоторое время я испытывал острую боль и ужасную тошноту; я выпил масла, смешанного с бренди, и в некоторой степени поправился, а в последующие два дня был очень слаб и не мог ничего предпринять. Этот приступ стал причиной того, что я не написал вам из Кадиса, как твердо намеревался.

Рано утром 24-го числа я отплыл в Севилью на небольшом испанском пароходе «Бетис». Утро было дождливым, и природа была окутана густым туманом, который мешал мне наблюдать за окружающими объектами. Пройдя около шести лиг, мы достигли северо-восточной оконечности Кадисского залива и проплыли мимо Сан-Лукара, древнего города рядом с тем местом, где Гвадалквивир впадает в море. Туман внезапно рассеялся, и солнце Испании блеснуло во всем своем великолепии, оживляя все вокруг, и особенно меня, который до тех пор лежал на палубе в тупом меланхолическом оцепенении. Мы вошли в устье «Великой реки», ибо таков английский перевод «Qued al Kiber», как мавры называли древний Бетис. Мы бросили якорь на несколько минут у небольшой деревушки под названием Бонанса, на краю первого изгиба реки, где приняли несколько пассажиров и продолжили путь. В облике Гвадалквивира нет ничего, что могло бы заинтересовать путешественника: берега низкие и лишены деревьев, прилегающая местность плоская, и только вдали видна гряда высоких синих гор. Вода мутная и грязная, по цвету очень напоминающая содержимое утиного пруда; средняя ширина реки составляет от 150 до 200 ярдов. Но невозможно плыть по этой реке, не вспоминая, что она носила римлян, вандалов и арабов и была свидетельницей деяний, которые прогремели на весь мир и стали темами бессмертных песен. Я повторял латинские стихи и отрывки из старых испанских баллад, пока мы не достигли Севильи около девяти часов прекрасной лунной ночью.

Прежде чем перейти к более важным вопросам, я скажу несколько слов о Севилье и ее достопримечательностях. Она насчитывает 90 000 жителей и расположена на левом берегу Гвадалквивира, примерно в восемнадцати лигах от его устья. Она окружена высокими мавританскими стенами, находящимися в хорошем состоянии и построенными из таких прочных материалов, что, вероятно, они еще много веков будут противостоять разрушительному действию времени. Самые примечательные здания — это собор и Алькасар, или дворец мавританских королей. Башня первого, называемая Ла Хиральда, относится к периоду мавров и была частью Большой мечети Севильи. Ее высота составляет 220 локтей, и поднимаются на нее не по лестницам, а по сводчатому проходу, наподобие наклонной плоскости; этот путь отнюдь не крутой, так что кавалер мог бы въехать на самый верх, подвиг, который, как говорят, совершил Фердинанд VII. Вид с вершины очень обширный, и в ясный день можно разглядеть гряду гор Сьерра-де-Ронда, хотя расстояние до нее превышает двадцать две лиги. Сам собор — благородное готическое сооружение, считающееся лучшим в своем роде в Испании. В часовнях, отведенных различным святым, находятся некоторые из самых великолепных картин, созданных испанским искусством. Здесь можно увидеть прославленного «Ангела-хранителя» Мурильо, его «Святого Антония в молитве», вокруг которого парят небесные духи, и «Святого Фому из Вильянуэвы, раздающего милостыню»; есть также несколько картин Сурбарана почти неоценимой стоимости. Действительно, собор в Севилье в настоящее время гораздо богаче великолепными картинами, чем в любой прежний период, обладая многими, совсем недавно вывезенными из некоторых упраздненных монастырей, особенно из монастырей капуцинов и францисканцев.

Никто не должен посещать Севилью, не уделив особого внимания Алькасару. Это, пожалуй, самый совершенный образец мавританской архитектуры, который можно найти в Европе в настоящее время. Он содержит много великолепных залов, особенно так называемый Зал послов, который во всех отношениях более великолепен, чем одноименный зал в Альгамбре в Гранаде. Этот дворец был любимой резиденцией Петра Жестокого, который тщательно отремонтировал его, не меняя его мавританского характера и облика. Вероятно, он остается в том же состоянии, что и во время его смерти.

На правом берегу реки находится большое предместье под названием Триана, связанное с Севильей понтонным мостом; ибо постоянного моста через Гвадалквивир нет из-за сильных наводнений, которым он подвержен. Это предместье населено подонками общества и изобилует гитано, или цыганами. Примерно в полутора лигах к северо-западу стоит деревня Санто-Понсе; у подножия и на склоне возвышенности выше по течению можно увидеть остатки разрушенных стен и зданий, которые когда-то составляли часть Италики, места рождения Силия Италика и Траяна, от имени последнего из которых Триана получила свое название. Однажды прекрасным утром я отправился туда и, поднявшись на холм, направил свой путь на север. Вскоре я достиг того, что когда-то было банями, а чуть дальше, в своего рода долине между двумя пологими склонами, — амфитеатра. Последний объект является, безусловно, самым значительным реликтом древней Италики; он имеет овальную форму с двумя воротами, выходящими на восток и запад. Со всех сторон видны изъеденные временем сломанные гранитные скамьи, с которых мириады людей когда-то смотрели вниз на арену, где кричал гладиатор, а лев и леопард рычали. Вокруг под этими рядами скамей находятся сводчатые выемки, из которых бойцы, отчасти люди, отчасти звери, вырывались через свои двери. Я провел несколько часов в этом необычном месте, пробираясь сквозь дикий фенхель и кустарник в пещеры, ставшие теперь логовами гадюк и других рептилий, чье шипение я слышал. Утолив любопытство, я покинул руины и, возвращаясь другой дорогой, дошел до места, где лежал полусъеденный труп лошади. На нем с блестящими глазами стоял огромный стервятник, который, когда я приблизился, медленно взмыл ввысь, пока не опустился на восточные ворота амфитеатра, откуда издал хриплый крик, словно в гневе на то, что я потревожил его во время пиршества на падали.

А теперь о другом предмете. Вы, несомненно, хотите знать, каковы мои планы и почему я до сих пор не продвинулся дальше на пути в Мадрид; знайте же, что путь в Мадрид полон опасностей, больших, чем те, что преследовали Христианина на его пути в Вечное Царство. Почти всякое сообщение между этим местом и столицей прекращено, дилижансы и фургоны перестали ходить, даже смелые аррьеро, или погонщики мулов, стоят без дела; а причина в том, что сельская часть Испании, особенно эта часть, находится в состоянии полной дезорганизации и чернейшего ужаса. Три демона — голод, грабеж и убийство — беспрепятственно устраивают свои жуткие пиршества; банды негодяев под предводительством таких — как бы их назвать? — как Орехита и Палильос, рыщут во всех направлениях, и горе тем, кого они встречают. Несколько дней назад они перехватили несчастного курьера и, выколов ему глаза, предали его смерти с самыми мучительными пытками, изуродовав его тело так, что об этом невозможно говорить. Более того, крестьяне, которые неоднократно подвергались грабежам со стороны этих молодчиков и у которых карлисты отбирали лошадей и скот, доведенные вместе со своими семьями до наготы и крайнего голода, в ярости и отчаянии хватаются за любую добычу, которая попадается им под руку, что не может вызвать особого удивления.

Это ужасное положение дел, с которым я столкнулся по прибытии в Севилью, заставило меня остановиться. Я думал, что буря может в некоторой степени утихнуть, но до сих пор был разочарован. Мое решение принято. Я отправлюсь в Мадрид через два или три дня, несмотря на все риски. Расстояние составляет 300 миль. Я найму, во-первых, лошадей и проводника до Кордовы (двадцать шесть лиг). Мне придется заплатить большую цену, это правда, но у меня есть деньги, хвала Богу, который внушил мне мысль положить пятьдесят соверенов в карман, когда я покидал Лондон. Иначе я был бы беспомощен. Из Кордовы я должен попытаться найти лошадей до Валь-де-Пеньяса (двадцать лиг), что составляет полпути до Мадрида. Если бы я был в Валь-де-Пеньясе, я чувствовал бы себя сравнительно спокойно; ибо оттуда я знаю дорогу, проехав ее по пути из Мадрида в Гранаду; к тому же она проходит через Ла-Манчу, которая, хотя и кишит бандитами, представляет собой открытую равнину, и если бы я не смог найти проводника или лошадей, или если бы у меня отняли деньги, я мог бы надеяться проделать путь пешком. Но я не знаю местности между Севильей и Кордовой, и от Кордовы до Валь-де-Пеньяса. Маршрут пролегает через мрачные и дикие горы Сьерра-Морены, где я неизбежно заблудился бы и, возможно, если бы не был убит, стал бы добычей волков. Если бы весь путь был мне известен, я бы оставил свой багаж здесь и, одевшись нищим или цыганом, отправился бы пешком; как бы странно ни звучал этот план для английских ушей, это был бы самый безопасный путь, который я мог бы выбрать. Если я погибну в этом путешествии, держите это в тайне как можно дольше от моей дорогой матери, а когда возникнет необходимость открыть ей это, окажите мне любезность — съездите в Норидж специально ради этого; если я доберусь до Мадрида, вы получите от меня известие примерно через пять недель с того момента, как получите это письмо. Писать вам из Кордовы было бы бесполезно; письмо никогда не дойдет до вас, надеюсь, это дойдет.

Гомес до сих пор не посещал Севилью; когда я прибыл сюда, говорили, что он находится в окрестностях Ронды. Город был под стражей, несколько ворот были заложены кладкой, вырыты траншеи и возведены редуты, но я убежден, что город не продержался бы и шести часов против решительного штурма. Гомес проявил себя как самый необыкновенный человек и со своей небольшой армией арагонцев и басков за последние четыре месяца совершил тур по Испании; его очень часто окружали силы, в три раза превосходящие его собственные, в местах, откуда побег казался невозможным, но он всегда перехитрял своих врагов, над которыми, кажется, смеется. Самые абсурдные сообщения о победах, одержанных над ним, постоянно выходят из печати в Севилье; на днях было заявлено, что его армия была полностью разбита, он сам убит, и что 1200 пленных направляются в Севилью. Я видел этих пленных; вместо 1200 головорезов они состояли из двадцати бедных, хромых, оборванных несчастных, многие из которых были мальчиками от четырнадцати до шестнадцати лет; они, очевидно, были маркитантами, которые, не в силах поспеть за армией, были подобраны, когда отстали на равнинах и среди холмов. Теперь выясняется, что никакого сражения не было и что смерть Гомеса — вымысел. Главный недостаток Гомеса — неумение воспользоваться обстоятельствами; после разгрома Лопеса он мог бы двинуться на Мадрид и провозгласить там дона Карлоса, а после разграбления Кордовы мог бы захватить Севилью.

В Севилье есть несколько книжных лавок, в двух из которых я нашел экземпляры Нового Завета (наше собственное издание 1826 года в 12-ю долю листа); они были получены из Гибралтара около двух лет назад, за это время в одной лавке было продано шесть экземпляров, а в другой — четыре. Я познакомился с пожилым человеком, генуэзцем по рождению, который, если нам удастся выпустить издание Священного Писания в Мадриде, может быть нам полезен в качестве колпортера в этом месте и окрестностях, где его хорошо знают. Он заверил меня в своей готовности взяться за это дело и, если потребуется, посетить Кордову, Гранаду или любую часть Андалусии, город или деревню; он привык к книжной торговле, и одно время он также привозил некоторые из наших Заветов из Гибралтара, все из которых, однако, были отобраны у него таможенниками, за исключением одного экземпляра, который он впоследствии продал даме за 30 реалов (6 шиллингов 6 пенсов). Если Библейское общество желает распространять книгу в сельских районах Испании, оно должно быть готово к значительным жертвам. В некоторых городах, особенно в морских портах, вероятно, можно будет реализовать много экземпляров по справедливой цене; но можно ли ожидать, что среди мириадов людей, которые нуждаются в самых необходимых жизненных потребностях, которые лишены пищи, топлива или одежды, и на чьи несчастные головы обрушились ужасы гражданской войны — и такой гражданской войны, — [люди] могут иметь деньги на книги? Я готов посетить каждую часть Испании и тысячу раз рисковать своей жизнью, донося Слово Божье до людей, но большего обещать не могу. У меня нет необычайных способностей, во всяком случае, едва ли тех, что отпущены среднему человеку; Бог, правда, может творить чудеса любым инструментом, но мы должны ждать Его воли.

Мне посчастливилось познакомиться с г-ном Уэтереллом, английским джентльменом, который много лет занимается очень важным делом в Севилье. Он проявляет живой интерес к моей миссии и часто говорил мне, что ничто не доставит ему большего удовольствия, чем содействие этому делу в этом месте и окрестностях; поскольку он нанимает огромное количество людей, я почти не сомневаюсь, что у него есть возможность, как, безусловно, есть и желание. Он виртуоз и обладает уникальной коллекцией древних идолов Мексики, которые имеют поразительное сходство с теми, что используются последователями буддийского суеверия. В обмен на перевод арабской надписи, который я сделал для него, он подарил мне экземпляр каббалистической книги «Зогар» на раввинском языке и шрифте, которую он получил из библиотеки того ужасного трибунала при разрушении инквизиции в Севилье (1820 г.).

Пожалуйста, передайте привет г-ну Джоуэтту, г-ну Брауну и другим моим друзьям. Да благословит вас Господь, мой дорогой сэр.

Джордж Борроу.

Преподобному А. Брэндрэму

(Помета: получено 6 января 1837 г.) Мадрид, 26 декабря 1836 г.

Преподобный и дорогой сэр, я только что благополучно прибыл в Мадрид. Господу было угодно защитить меня среди опасностей самого мрачного путешествия. Я добрался до Кордовы за три дня в сопровождении старого итальянца, о котором упоминал в своем последнем письме, ибо другого проводника найти не мог. Из Кордовы я доехал до Мадрида в компании контрабандиста, чьих лошадей я застраховал и которому должен выплатить вознаграждение в 42 доллара. Мы прошли через ужасный перевал Деспенья-Перрос в Сьерра-Морене. Здесь проявилось Провидение; накануне бандиты перевала совершили ужасное ограбление и убийство, в результате которого захватили 40 000 реалов; они, вероятно, были довольны своей добычей и не стали беспокоить меня и моего проводника. Мы въехали в Ла-Манчу, где я ожидал попасть в руки Палильоса и Орехиты. Провидение снова проявило себя. Стояла восхитительная погода; внезапно Господь выдохнул ледяной вихрь, суровость которого была почти невыносимой; никто, кроме нас, не осмелился выйти; мы пересекали покрытые снегом равнины и проходили через деревни и города, не видя ни души; грабители сидели в своих пещерах и лачугах, но холод чуть не убил меня. Мы добрались до Аранхуэса поздно вечером в день Рождества, и я попал в дом англичанина, где выпил почти две бутылки бренди; это подействовало на меня не больше, чем теплая вода. Я сейчас в конце своего пути и скоро примусь за работу, ибо нельзя терять времени, а нужно воспользоваться нынешней возможностью. В Мадриде и окрестностях все спокойно; Гомес вернулся в Бискайю. Если мое письмо несколько бессвязно, не обращайте внимания. Я только что сошел с лошади, и холод все еще властвует надо мной; через несколько дней я пришлю журнал, который будет более обстоятельным. Напишите моей матери и скажите, что я в безопасности. Я сам напишу завтра, больше не могу сейчас.

Джордж Борроу.

Дж. Тарну, эсквайру.

(Помета: получено 9 января 1837 г.) Мадрид, ул. Сан-Иаго, д. 16, 3-й этаж, 31 декабря 1836 г.

Дорогой сэр, я направляю счет своих расходов с момента моего отъезда из Лондона до прибытия в Мадрид. Если учесть, что я почти два месяца находился в этом опаснейшем путешествии, его, вероятно, не сочтут чрезмерным; если же это все-таки так, я буду очень рад покрыть из своей зарплаты любое удержание, которое может быть сделано. Прошу обратить особое внимание на расходы по найму лошадей. Я заплатил унцию золота за двух жалких животных от Севильи до Кордовы, мне пришлось содержать их в пути, оплачивать их обратный путь и обеспечивать проводника. Ни одна из лошадей не стоила того, что я заплатил за их наем; правда, их хозяин рисковал тем, что их захватят банды грабителей, от которых я провиденциально спасся. В будущем будет гораздо дешевле покупать лошадей. Вы обяжете меня, если сообщите, как обстоят дела с моим счетом, ибо, кажется, я был должен вам при отъезде. Я виделся с г-ном О’Ши и г-ном Вудом; с помощью первого джентльмена я надеюсь получить бумагу для работы по значительно более низкой цене, чем указано в смете г-на В., так как г-н О’Ши связан с бумажными фабриками Каталонии. Я напишу г-ну Брэндрэму через несколько дней, а пока остаюсь и т. д.

Дж. Борроу.

Преподобному А. Брэндрэму

(Помета: получено 24 января 1837 г.) 14 января 1837 г., Мадрид, ул. Сан-Иаго, д. 16, 3-й этаж.

Преподобный и дорогой сэр, сразу по прибытии в Мадрид, что произошло 26-го числа прошлого месяца, я отправил письма вам и г-ну Тарну, в письмо к г-ну Т. был вложен отчет о моих расходах, и я надеюсь, что оба письма благополучно дошли. Теперь я берусь за перо, чтобы сообщить вам, что я сделал с момента прибытия и что я, с Божьей помощью, намерен делать.

Моей первой заботой было нанести визит моему замечательному другу г-ну Вильерсу, который принял меня с обычной любезностью. Я спросил его, считает ли он, что я могу рискнуть начать печатать Священное Писание без обращения к нынешнему правительству, поскольку закон по этому вопросу неясен. Его ответ был удовлетворительным: «Вы получили разрешение правительства Истурица, — сказал он, — которое было гораздо менее либеральным, чем нынешнее; я свидетель обещания, данного вам прежними министрами, которое я считаю достаточным; вам лучше начать и завершить работу как можно скорее, без всяких новых обращений, и если кто-то попытается помешать вам, вам нужно только прийти ко мне, я в вашем распоряжении в любое время». Я ушел с легким сердцем.

Затем я посетил г-на О’Ши, который был очень рад снова видеть меня и заверил, что проявляет величайший интерес к моему начинанию и будет счастлив способствовать ему всеми силами. Я знал, что он связан с бумажными фабриками юга, и мне пришла в голову мысль. Вы помните, что я привез образцы бумаги от тридцати до восьмидесяти реалов за стопу и что я был уполномочен закупить 600 стоп бумаги по 60 реалов за стопу. Я спросил г-на О’Ши, не думает ли он, что через свои связи он мог бы достать мне такую бумагу, какую я хочу, по гораздо более низкой цене, чем я мог бы получить ее сам; он сказал, что наведет справки. Я вернулся через несколько дней: он сделал больше, чем я ожидал, и показал мне бумагу по 45 реалов, лучше той, что я мог бы купить по 70, а также очень хорошую по 37. Я некоторое время колебался между этими двумя образцами; в конце концов, однако, решил купить ту, что по 45 реалов. Поэтому я могу сообщить, что только на бумаге будет сэкономлено 9000 реалов для средств Общества, и в то же время будет приобретен товар высшего качества.

Я обнаружил, что за время моего отсутствия в Мадриде мистер Вуд ушел от мистера Боррего и принял предложение в другой типографии; но поскольку мистеру Боррего принадлежит единственный в Мадриде английский печатный станок, к тому же он является близким другом мистера О’Ши и, прежде всего, пользуется хорошим мнением мистера Вильерса, который принимает участие в его судьбе, я решил доверить печать именно ему. Мистер Боррего согласился снизить свою смету на 10 реалов за лист, что я считаю весьма благородным поступком, так как прежняя цена, учитывая расценки на печатные работы в Мадриде, отнюдь не была высокой. Мы решили печатать книгу в точности с тем же форматом и размером, что и экземпляр, вверенный мне, за исключением того, что вместо двух колонок мы будем использовать одну.

Я буду просматривать каждый лист работы лично, но чтобы выпустить издание как можно более точным, я заручился литературной помощью доктора Усоса — джентльмена, который некоторое время назад направил письмо в Общество, в котором выразил желание стать его членом. Он один из лучших знатоков кастильского языка в Мадриде, и, поскольку он искренне предан нашему делу, я не сомневаюсь, что он окажется чрезвычайно полезен. Вопрос о вознаграждении за его труд он оставляет на усмотрение Библейского общества и меня самого.