Аса Грей

«Письма Асы Грея. Том 1»

Страница 1 из 12 · 55 865 зн. · 64 мин. чтения

ПИСЬМА АСЫ ГРЕЯ

ПОД РЕДАКЦИЕЙ

ДЖЕЙН ЛОРИНГ ГРЕЙ

В ДВУХ ТОМАХ. ТОМ I.

ПРИМЕЧАНИЕ.

Собирая и систематизируя «Письма» из обширной переписки доктора Грея, я стремилась, насколько это возможно, показать его жизнь и род занятий его собственными словами. Большая часть огромного массива написанных им писем была по необходимости сугубо научной и не представляла интереса ни для кого, кроме адресатов; поэтому многие из опубликованных писем являются лишь фрагментами, и лишь немногие приведены полностью. Я не пыталась оценивать его научные или критические труды, поскольку они достаточно известны миру по различным печатным работам; однако из этих доверительных писем и даже из кратких заметок можно узнать кое-что о личности этого человека и его многочисленных интересах.

Доктор Грей начал писать автобиографию, но ограничился лишь кратким очерком своей ранней жизни. Этот фрагмент вместе с некоторыми примечаниями, иллюстрирующими условия, в которых прошло его детство, помещен в начале книги.

Издание этой автобиографии и писем стало возможным благодаря любезной помощи многих друзей; среди них следует особо отметить профессоров К. С. Сарджента и Чарльза Л. Джексона, доктора У. Г. Фарлоу, мистера Дж. Х. Редфилда и мистера Гораса Э. Скаддера.

Дж. Л. Грей.

Botanic Garden, Cambridge,

July 1, 1893.

СОДЕРЖАНИЕ.

CHAPTER PAGE I. Autobiography. 1810-18431 II. Early Undertakings. 1831-183829 III. First Journey in Europe. 1838-183985 IV. A Decade of Work at Home. 1840-1850272 Index

[The index appears in volume II. It is included at the end of volume I for the reader's convenience.

(etext transcriber's note)]

Примечание об иллюстрациях. Портрет доктора Грея на фронтисписе представляет собой фотогравюру с фотографии, сделанной в 1867 году. Портрет на странице 286 выполнен с дагеротипа, сделанного около 1841 года. Вид дома в Ботаническом саду на странице 358 взят с рисунка Айзека Спрэга.

ПИСЬМА АСЫ ГРЕЯ.

ГЛАВА I. АВТОБИОГРАФИЯ. 1810–1843.

Мой прапрадед Джон Грей со своей семьей, в числе которой был Роберт Грей, предположительно один из его сыновей, эмигрировал из Лондондерри (Ирландия) в Вустер, штат Массачусетс, в составе шотландско-ирландской колонии. Ферма, которую они заняли, находилась на северной стороне того места, где сейчас проходит Линкольн-стрит.

Роберт Грей, мой прадед, умер в Вустере 16 января 1766 года. Около 1729 года он женился на Саре Уайли. У них было десять детей; восьмым был Мозес Уайли Грей, мой дед, родившийся в Вустере 31 декабря 1745 года. Около 1769 года он женился на Салли Миллер, дочери Сэмюэла и Элизабет (Хэммонд) Миллер из Вустера, и переехал в Темплтон, штат Массачусетс. Около 1787 года он переехал в Графтон, штат Вермонт, где его жена скончалась в 1793 году. В 1794 году он переехал в округ Онейда, штат Нью-Йорк, и поселился в долине Сокуойт, где 8 мая 1803 года скончался от травм, полученных при падении дерева.

Мой отец, Мозес Грей, был младшим из (восьми?) детей своей матери. От второго брака у него было три сводных брата и сводная сестра, родившиеся в округе Онейда; никто из них не пережил моего отца. Он родился в Темплтоне, штат Массачусетс, 26 февраля 1786 года. Таким образом, ему было семнадцать лет, когда умер его отец. Он часто говорил, что проучился в школе всего шесть недель; не знаю, до или после смерти отца. Но вскоре после этого события он поступил в ученики к дубильщику и кожевеннику (мистеру Гиру) в Сокуойте, у которого, должно быть, проработал некоторое время после достижения совершеннолетия, поскольку я родился в маленьком домике, который раньше был обувной мастерской на территории кожевенного завода.

Факт рождения предполагает наличие предков по материнской линии. 30 июля 1809 года мой отец женился на Роксане Говард. Она родилась в Лонгмедоу, штат Массачусетс, 15 марта 1789 года; была дочерью Джозефа Говарда, родившегося в Помфрете, штат Коннектикут, 8 марта 1766 года, и Сабмит (Льюс) Говард, родившейся в Сомерсе, штат Коннектикут, 3 апреля 1767 года; он же был внуком Джона Говарда из Ипсуича, штат Массачусетс, и Элизабет Смит из того же города. Он был потомком Томаса Говарда, который вместе с женой и детьми прибыл из Эйлсфорда (или Мейдстона), графство Кент, в 1634 году.

Моя мать приехала со своими родителями в округ Онейда и долину Сокуойт, будучи еще ребенком. Ее отец вступил там в компанию, основавшую кузницу. Одной из первых работ ее механического молота стало отсечение трех пальцев моего деда по материнской линии. По-видимому, это дало ему право стать клерком, ответственным за контору и склад компании «Paris Furnace Company», которая построила небольшую плавильную печь на реке Сокуойт, в двух с половиной милях выше деревни Сокуойт, в глубокой и узкой долине, называвшейся «Paris Furnace Hollow», а ныне — Клейвилл. Печь давно исчезла, что стало естественным следствием истощения запасов древесного угля, поставляемого лесами окрестных холмов. Мои самые ранние воспоминания связаны с «Paris Furnace Hollow», ибо вскоре после того, как я родился, как уже упоминалось, в Сокуойте, на восточной, методистской стороне ручья, 18 ноября 1810 года, мои отец и мать переехали туда вместе со мной, их первенцем, и основали там небольшую дубильню. Об этом у меня сохранились яркие воспоминания, особенно связанные с моей первой работой — вождением по кругу старой лошади, которая вращала мельницу для измельчения коры, и подачей в эту мельницу коры — занятие одинокое и монотонное. В три года меня отдали в местную школу; я либо помню некоторые свои успехи того или следующего года, либо мне рассказывали о них так, что теперь трудно сказать наверняка. Мои самые ранние отчетливые воспоминания о школе связаны с состязаниями по правописанию, в которых в шесть или семь лет я был чемпионом. Было год или два в раннем детстве, когда меня отдавали в небольшую «избранную» или частную школу в Сокуойте, которую вел сын местного пастора; затем год или два я жил в семье деда по материнской линии неподалеку, работая кем-то вроде посыльного; а в возрасте двенадцати лет или около того меня отправили в Клинтонскую грамматическую школу в девяти милях от дома, где я в течение двух лет обучался основам латыни и греческого языка, за исключением трех летних месяцев, когда меня забирали домой помогать на полях с кукурузой и сеном. Мой отец, постепенно скупая земли, расчищенные для производства древесного угля, стал мелким фермером — занятие, к которому он был наиболее склонен. Примерно в то время он продал дубильню и купил небольшую ферму ближе к Сокуойту, в основном на той земле, где поселился мой дед по материнской линии, включая дом, в котором он женился на моей матери. Туда он и переехал, прожив там до тех пор, пока не купил соседнюю небольшую ферму с еще одним старым домом, очень удачно расположенным; он перестроил его и жил там до тех пор, пока я не достиг совершеннолетия. Но вскоре после этого он купил небольшую ферму рядом с деревней Сокуойт на западной, пресвитерианской стороне, совсем рядом с молитвенным домом, который всегда посещала наша семья. Там отец предался своей особой страсти, перестроив еще один старый дом, и это место после его смерти, а гораздо позже — и после смерти моей матери, перешло к моему старшему брату, который владеет им до сих пор.

Не уверен, но думаю, что после двух лет обучения в Клинтонской грамматической школе меня перевели в Фэрфилдскую академию. Фэрфилд, округ Херкимер, расположен высоко на холмах, между ручьями Уэст-Канада и Ист-Канада, в семи милях к северу от Литтл-Фолс. Впервые я поехал туда в октябре 1825 года — дату я связываю с завершением строительства канала Эри. Той осенью, кажется, в ноябре, я однажды днем вместе с другими студентами прогулялся до Литтл-Фолс, чтобы увидеть прибытие баржи, на которой находились комиссары канала во главе с губернатором Девиттом Клинтоном, совершавшие свое торжественное путешествие из Буффало в Нью-Йорк. Она достигла Литтл-Фолс ближе к закату, и в тот же вечер мы пешком вернулись в Фэрфилд. Причиной, по которой меня отправили в Фэрфилдскую академию, было то, что директором академии был Чарльз Эйвери, дядя моего товарища с младенчества, Эли Эйвери из нашего города, который умер два года назад и получил образование благодаря помощи отца Эли, полковника Эйвери, одного из владельцев «Paris Furnace». Чарльз Эйвери несколько лет спустя стал профессором химии и т. д. в Гамильтон-колледже, дожил, кажется, до девяноста с лишним лет и на протяжении всех своих поздних лет, по-видимому, очень гордился тем, что был моим учителем. Не могу сказать, что я многим ему обязан, даже в изучении математики, которая была его сильной стороной. Моя отличная память позволяла мне легко «усваивать уроки», и этого было достаточно; мне же не хватало строгой муштры и проверок, в которых я нуждался. Он остался в моей памяти и по другой причине. Он был мастер на все руки, чтобы заработать лишнюю копейку; в частности, в течение первого года и дольше он подряжался обеспечивать питание своего племянника Эли и меня (мы были приятелями), расплачиваясь кухонными плитами и тому подобным с «Paris Furnace», где через своего брата он имел долю, и кормил нас по очереди в разных домах (мы жили в здании академии), пока плита, на которой готовили наш обед, не была оплачена. Иногда еда была вполне сносной, но одна бедная вдова, которая принимала нас в свою очередь, кормила нас таким количеством вареной соленой трески, не всегда первой свежести, что вид этого блюда до сих пор вызывает старые воспоминания, не самые приятные. Думаю, это было не в то время, а несколько позже, и без всякого оправдания, что однажды зимней ночью мы улучшили свой рацион, украв с насеста лучших кур директора, ощипав их — как самый быстрый и аккутный способ — и зажарив в своей комнате в качестве pièce de résistance (основного блюда), ибо они были жесткими, для небольшого ужина, который мы устроили.

Здесь я вспоминаю об услуге, которую оказал мне мистер Эйвери. Через год или два после того, как я получил степень доктора медицины, мой дорогой старый друг профессор Хэдли из Медицинского колледжа Фэрфилда, который временно исполнял обязанности в Гамильтон-колледже, выдвинул меня кандидатом на должность профессора химии, геологии и естественных наук. Но мой старый учитель, мистер Эйвери, выпускник колледжа, вступил в борьбу и одержал верх. Интересно, заржавел бы я там, если бы получил это место?

Должен вернуться назад, чтобы сказать кое-что о своем всеядном чтении, которое, в конце концов, составляло большую часть моего образования. Я был читателем почти с колыбели и читал все, что попадалось под руку. В раннем детстве выбора было немного. Но в Сокуойте была небольшая подписная библиотека, акционеры которой собирались четыре раза в год и распределяли книги на аукционе тому, кто предложит наибольшую цену (максимум, возможно, десять или двенадцать центов), чтобы владеть ими три месяца; или, если конкуренции не было, каждый брал то, что хотел. Довольно медленная циркуляция, но за три месяца книги прочитывались досконально. К истории я был довольно склонен, но особенно меня восхищали путешествия и странствия. Пьес не было, даже Шекспира в библиотеке не было, но было немного романов. Мое чтение романов до того времени, как меня отправили в школу в Клинтоне, ограничивалось, кажется, книгами мисс Портер «Дети аббатства» и «Фаддей Варшавский» — последняя была волнующей книгой, многое из которой я могу вспомнить; о первой же не помню ничего отчетливо. В одно воскресенье днем, в первую зиму моего пребывания в Клинтоне, я зашел в общую залу одной из двух деревенских гостиниц, где собралось полдюжины местных жителей; один из них читал вслух «Квентина Дорварда», который только что появился в американском (филадельфийском) переиздании. Это было мое знакомство с романами Уэверли. Следующим летом, когда я был дома на полевых работах, я нашел «Роб Роя» в упомянутой маленькой библиотеке, взял его и прочитал с интересом. Осенью, когда я вернулся в школу, в доме, где я жил и питался, остановились студенты колледжа (Гамильтон-колледжа). Один из них, видя мою жажду к книгам, познакомил меня с библиотекарем общества «Феникс» при колледже, у которого была библиотека с большим количеством романов, которые мне разрешили брать домой по одному для чтения. Полагаю, я прочитал их все.

Предполагалось, что я поступлю в колледж, и отец мог бы оплатить мое обучение без серьезных неудобств; но в то время он скупал землю и убедил меня отказаться от этой идеи и сразу приступить к изучению медицины, что я и сделал осенью 1826 года, начав с сессии 1826–27 годов в медицинском колледже (западного округа), который тогда был процветающей сельской медицинской школой в Фэрфилде. Я уже посещал там курсы химии, которые читал профессор Джеймс Хэдли (отец профессора Джеймса Хэдли из Йельского колледжа, тогда еще мальчишки), мой первый научный наставник и прекрасный друг. В те дни у меня была страсть к минералогии, как и к химии. Весну и лето 1827 года я провел в кабинете одного из деревенских врачей Сокуойта, доктора Приста, а с началом осенней сессии вернулся в медицинскую школу в Фэрфилде. В том году, в течение зимы, я нашел и прочитал статью «Ботаника» в «Эдинбургской энциклопедии» Брюстера — вещь, конечно, слабая, но она меня очень заинтересовала. Я купил «Руководство по ботанике» Итона, корпел над его страницами и ждал весны. До наступления весны, когда короткая сессия в колледже закончилась, я стал студентом-медиком, по сельскому обычаю, в кабинете доктора Джона Ф. Троубриджа из Бриджуотера, округ Онейда, в девяти милях к югу от моего отцовского дома; пробыл там три года, за исключением сессий в колледже, где я прослушал четыре ежегодных курса, прежде чем получил степень доктора медицины в конце сессии 1829–30 годов. Всплывет факт, который я тогда не раскрыл: я получил эту степень за шесть или семь месяцев (на самом деле я сдал экзамен за восемь или девять месяцев) до достижения законного возраста двадцати одного года. Но я выглядел старше и был, по сути, таким «старым воробьем» в школе, что никому и в голову не приходило спрашивать, есть ли мне двадцать один год. Эта степень дает мне достаточно высокое место в списке Гарвардского университета, чтобы претендовать на бесплатный обед на церемонии вручения дипломов.

Я упоминал, что мой интерес к ботанике начался зимой, когда я был лишен доступа как к оранжерее, так и к горшечным растениям. Но весной, кажется, 1828 года, я однажды в апреле отправился в голый лес, нашел ранний экземпляр цветущего растения, выглядывающего из-под сухих листьев, принес его домой и с помощью «Руководства» Итона без особого труда определил его название — Claytonia virginica. (На самом деле это была C. caroliniana, но в той книге они не различались.) Я был очень доволен и продолжил собирать и изучать все цветы, которые мог достать; а поездки по округе к пациентам вместе с моим наставником, доктором Троубриджем, давали хорошие возможности. Я начал собирать гербарий из ужасно плохих образцов. Осенью, вернувшись в Фэрфилд на ежегодный курс медицинских лекций, я показал образцы растений, которые ставили меня в тупик, профессору Хэдли, который немного изучил ботанику у доктора Айвза из Нью-Хейвена и составил аккуратный гербарий обычных растений Новой Англии и Нью-Йорка, который я внимательно изучал той зимой. По совету профессора Хэдли я начал переписку с доктором Льюисом К. Беком из Олбани, который был ботаником этого региона. Следующим летом я собирал растения легче и более критично. Летом после этого, думаю, или, вероятно, летом 1830 года, у меня появилась возможность совершить небольшую поездку в Нью-Йорк: доктор Троубридж отправил меня купить медицинские книги. Я поехал на одноконной повозке со своей лошадью девяносто миль до Олбани, оттуда на пароходе в Нью-Йорк на ночь; одну ночь там, и на следующий день обратно на лодке в Олбани, а затем поехал обратно в Бриджуотер в компании делового человека, который присоединился ко мне в этой небольшой экспедиции. Я остановился, чтобы повидаться с Льюисом К. Беком в Олбанской академии; там я впервые увидел серьезного человека, который, как мне сказали, был профессор Генри, только что создавший удивительный электромагнит. Я получил от профессора Хэдли рекомендательное письмо к доктору Торри, чья «Флора северных Соединенных Штатов», том I, была нашим величайшим подспорьем, насколько это было возможно, и экземпляр которой я купил в той поездке. Я также взял с собой посылку с растениями для определения. Добравшись до дома доктора Торри на Чарльтон-стрит с посылкой и письмом, я испытал разочарование, узнав, что он уехал на лето в Уильямстаун, штат Массачусетс. Только следующей зимой в Фэрфилде я получил письмо от доктора Торри, в котором он определил мои растения и пригласил к переписке, которая продолжалась до конца его жизни.

В дополнение к летнему курсу лекций доктора Хэдли по химии, доктор Льюис К. Бек приезжал и читал краткий курс лекций по ботанике. Он прекратил это делать в год, когда я получил степень доктора медицины, поэтому профессор Хэдли пригласил меня приехать и прочитать этот курс вместо него. Курс был прочитан за пять или шесть недель, начиная со второй половины мая. Я подготовился за зиму, прочитал свой первый курс лекций, заработал на этом сорок долларов и потратил их на поездку в западную часть штата Нью-Йорк, до Ниагарского водопада, Буффало и Ороры — в дюжине или более миль оттуда, — где я навестил дядю, брата моей матери, состоятельного сельского торговца, а также приятеля, доктора Фолвелла, в округе Сенека, высоко между двумя озерами, где я провел неделю или две; оттуда в Итаку и через всю страну на дилижансе обратно в Бриджуотер. Едва ли помню, что я делал следующей осенью и зимой, но ранней весной скончался мистер Эджертон, ученик Амоса Итона из Троя, преподаватель естественных наук в процветающей школе мистера Бартлетта в Ютике. Я подал заявку на вакансию, получил назначение и в течение двух или части трех лет, за вычетом долгих летних каникул, преподавал химию, геологию, минералогию и ботанику мальчикам, совершая с ними очень приятные ботанические экскурсии по окрестностям. Мои первые летние каникулы, если я правильно помню, пришлись на год холеры, которая была очень смертоносной в Ютике. Примерно в то время, когда она появилась в Нью-Йорке, я отправился из Бриджуотера на небольшом сельском дилижансе вниз по реке Унадилла в Пенсильванию; посетил Карбондейл и собрал коллекцию каламитов и ископаемых папоротников; оттуда на дилижансе через Винд-Гэп в Истон; оттуда в Вифлеем, где я провел день со старым епископом Швейницем, дал ему осоку (Carex), которая, по его словам, была новой, но я сказал ему, что это Carex livida, Wahl. (и я был прав); обратно в Истон; оттуда в округ Сассекс, штат Нью-Джерси, собирая минералы (франклинит и т. д.); оттуда в соседний округ Ориндж, штат Нью-Йорк, собирая шпинели и т. д., а также занимаясь ботаникой; оттуда в начале сентября в Нью-Йорк; там я впервые встретился с доктором Торри, и мы совершили небольшую экспедицию вниз к реке Томс в сосновых пустошах, а обратно в Нью-Йорк вернулись на лесной барже.

На следующий год, весной, доктор Торри отправился в Европу, чтобы закупить оборудование для Нью-Йоркского университета, который тогда только что был основан. Он нанял меня, чтобы я тем летом собирал растения в сосновых пустошах Нью-Джерси, при этом он должен был забрать половину моей коллекции, оплатив расходы, необходимые для покрытия моих весьма скромных полевых затрат. Позже я обнаружил, что эти растения попали к Б. Д. Грину и его брату Копли, которые тогда были за границей и были увлечены ботаникой; и я встречал их, то есть образцы, в разных местах, особенно в гербарии Декандоля, как «Coll. Greene». Я добрался, уже не помню как, до Такертона на побережье Джерси, занимался ботаникой в Литтл-Эгг-Харбор, Уэдинг-Ривер, Куэкер-Бридж и Атсионе. Пока я был в Куэкер-Бридж, мое одиночество скрасил визит статного человека, который приехал в кабриолете в поисках какого-то особого насекомого. Это оказался майор Ле Конт.

Следующая зима — в школе Бартлетта. Весной поехал на север в Уотертаун; посетил доктора Кроу, занимался ботаникой на реке Блэк-Ривер, совершал минералогические экскурсии и вернулся в Ютику через Сакеттс-Харбор (озеро до Освего и канал до Ютики). После весенней четверти в школе — думаю, это было в том году, но не уверен — я на лето заменил профессора Хэдли в Гамильтон-колледже в Клинтоне; читал за него курс ботаники и минералогии. У меня есть основания полагать, что это была уловка моего доброго друга, который хотел, чтобы я стал его преемником на этой кафедре, которую он собирался оставить. К счастью, Чарльз Эйвери, мой старый академический наставник, стал кандидатом и добился избрания.

Эти годы сильно перемешались, и я не могу установить их даты или порядок событий. Знаю только, что следующей осенью я получил отпуск из школы до конца зимы, чтобы принять приглашение доктора Торри стать его помощником во время курса химических лекций в медицинской школе и в его доме в гербарии, живя с ним и получая восемьдесят долларов в качестве оплаты. Это я могу датировать зимой 1833–34 или 1834–35 годов. Первая сотня моих «Североамериканских злаков и осоковых» вышла той зимой и датирована 1834 годом. В феврале или марте я отправился на дилижансе из Нью-Йорка в Олбани, оттуда в Бриджуотер, а затем в Ютику, чтобы продолжить работу в школе Бартлетта. Закончив ее, совершил вторую поездку в северо-восточную часть штата, собирая ботанические и минералогические коллекции с доктором Кроу, расширив тур до округа Сент-Лоуренс, где мы нашли прекрасный флюорит и крупные, но грубые кристаллы фосфата кальция, идиокраза и т. д. Я написал об этом отчет для «Американского журнала науки», что стало первой из моих многочисленных публикаций в этом журнале. Вернувшись к осени в Бриджуотер, я получил там письмо от доктора Торри, в котором он сообщал, что перспективы медицинского колледжа настолько плохи, что он больше не может позволить себе мои услуги в качестве помощника. Из школы Бартлетта я уволился из-за своих перспектив в Нью-Йорке. И, по правде говоря, школа тогда приходила в упадок, и он [Бартлетт] вскоре после этого переехал в Покипси, где на некоторое время снова процветал. Я был в довольно плохом положении. Но я решил поехать в Нью-Йорк, помогал доктору Торри, как мог, выпустил вторую часть моих «Североамериканских злаков и осоковых». Не уверен, жил ли я в семье доктора Торри или нет, или только часть зимы. Но весной 1835 года я поехал к отцу на лето с несколькими книгами, среди которых был экземпляр «Органографии» и «Элементарной теории» Декандоля. Эти книги, или, по крайней мере, первая из них, пришли от профессора Лемана из Гамбурга, с которым я год или два переписывался и обменивался растениями или получал книги в обмен на растения. Еще раньше я обменивался с Солейролем, французским военным хирургом, который собирал растения на Корсике. Находясь дома, я набросал и частично написал свои «Элементы ботаники». Осенью вернулся в Нью-Йорк; снял дешевое жилье, договорился с Carvill & Company о публикации моей книги. Думаю, они дали сто пятьдесят долларов, что было для меня огромной суммой. Той зимой мы выпустили ее в печать. Джон Кэри тогда приехал в Нью-Йорк и очень помог мне с корректурой, и маленькая книжка была опубликована в апреле или мае 1836 года.

Думаю, осенью 1836 года, когда Лицей естественной истории в Нью-Йорке, приложив огромные усилия, построил свой зал на Бродвее чуть ниже Принс-стрит, меня назначили куратором; у меня была комната для работы, небольшое жалованье, соразмерное с легкими обязанностями, и это было моим домом в течение года или двух. Там я написал свои статьи: «Замечания о структуре и родстве Ceratophyllaceae» (датирована 20 февраля 1837 года) — не самая мудрая работа, и некоторые наблюдения в ней неверны; а также лучшую статью, действительно довольно хорошую, «Melanthacearum Americæ Septentrionalis Revisio», опубликованную в 1837 году.

Доктор Торри планировал «Флору Северной Америки», но не добился в ней большого прогресса. Я, имея свободное время, взялся предварительно проработать некоторые из ранних порядков для его использования. Это было сделано, чтобы скоротать время, ибо летом 1836 года меня назначили ботаником в великую исследовательскую экспедицию в южную часть Тихого океана, которая столкнулась со всевозможными задержками в оснащении, сменами командиров и т. д., пока, наконец, весной 1838 года лейтенант Уилкс не был назначен командующим, количество и размер судов были сокращены, а научный корпус более или менее уменьшен. Помощник ботаника Уильям Рич, назначенный министром военно-морского флота, должен был быть исключен. Я уволился в его пользу, так как примерно в то время был назначен профессором естественной истории в недавно основанном Мичиганском университете. Поскольку к тому времени я выполнил добрую половину работы, доктор Торри пригласил меня стать соавтором «Флоры Северной Америки». Первая часть была напечатана и выпущена в июле, вторая — в октябре 1838 года, за наш общий счет, причем моя доля была внесена из жалованья, которое я получал, ожидая приказов в качестве ботаника исследовательской экспедиции.

К этому времени мы поняли, что не обладаем достаточными знаниями об оригинальных источниках, чтобы должным образом проработать североамериканскую флору, и, поскольку доктор Торри не мог уехать из дома, я решил отправиться за границу и проконсультироваться с некоторыми из основных гербариев. Будучи назначенным профессором в Мичиганском университете, у которого еще не было зданий, я дал понять, что мне необходим год за границей. Попечители университета в связи с этим предоставили мне осенью 1838 года годовой отпуск, жалованье за этот год в размере пятнадцати сотен долларов и передали в мои руки пять тысяч долларов, чтобы заложить основу для их общей библиотеки. Я отплыл в начале ноября 1838 года на пакетботе «Филадельфия» в Ливерпуль; отправился прямо из Ливерпуля в Глазго; был гостем доктора Уильяма Дж. Гукера до Рождества — его сын Джозеф Д. Гукер был тогда студентом-медиком; 26–27 декабря поехал в Арлари навестить Арнотта; оставался до дня после Нового года; оттуда в Эдинбург на два или три дня. Гревилл был лучшим ботаником, но профессором был Грэм, Бальфур тогда был там молодым ботаником. Слушал лекции старого Монро, Уилсона (Кристофера Норта), Чалмерса, Трейлла, Чарльза Белла и др. По пути на юг остановился в Мелроузе и Абботсфорде; дилижанс до Ньюкасла, Дарема (через воскресенье) и через Манчестер, где сел на поезд до Бирмингема и Лондона. Снял жилье до марта. Доктор Бутт, конечно, был моим лучшим другом там. Но Гукер и Джозеф приехали в Лондон на неделю. Гукер настоял на том, чтобы взять меня под свою опеку как члена своей группы, и так я был представлен всем его друзьям; он водил меня в Королевское общество и т. д.; однажды обедал с Бентамом, к которому я часто заходил и который дал мне полный набор рекомендательных писем к ботаникам на континенте. Я много работал в Британском музее; Роберт Броун был очень добр ко мне, а его помощник Дж. Дж. Беннетт был очень полезен, показав мне все старые коллекции и научив, как с ними работать. В Линнеевском обществе, благодаря Бутту, я имел все возможности для работы с гербарием Линнея. Старый Ламберт тоже; он пригласил Гукеров и меня на обед и дал мне возможность, насколько мог, изучить растения Пёрша и т. д. в своем гербарии, который вскоре после этого был рассеян; он находился в его столовой, которая была сильно загромождена, и попасть туда можно было только в определенные часы. Линдли пригласил меня на день к себе домой в Тернхэм-Грин, с небольшим обедом в конце. Впервые посетил Кью с Гукерами; навестил Фрэнсиса Бауэра, который жил в доме недалеко от реки; застал его в девяносто лет за созданием прекрасных микроскопических рисунков для иллюстрации родов папоротников; и Гукер затем договорился об их публикации в известном томе, для которого он предоставил текст. Нередко видел Н. Б. Уорда, который жил на Уэллклоуз-сквер в Уоппинге и чье выращивание растений в закрытых ящиках привлекало большое внимание. Однажды пошел с Уордом обедать к Мензису, которому тогда было за девяносто; он жил с экономкой в Мейда-Вейл или где-то за Кенсингтоном.

Джордж П. Патнэм из фирмы «Wiley & Putnam» тогда жил в Лондоне, и через него я распорядился деньгами, переданными мне для покупки книг для Мичиганского университета, способом, который оказался удовлетворительным.

У меня до сих пор хранится, хотя и не под рукой для быстрого ознакомления, папка писем, которые я писал домой семье Торри, пока был в Европе. Если бы я нашел их и освежил по ним свою память, я бы сделал эти заметки слишком длинными. Поэтому я доверюсь памяти и слегка коснусь своего путешествия по континенту. Думаю, это было в начале марта 1839 года, когда однажды утром я сел на небольшой пароход из Лондона (Бентам пришел проводить меня) до Кале; оттуда дилижанс до Парижа. Мое жилье недалеко от Люксембургского сада было недалеко от дома П. Баркера Уэбба, к которому у меня были рекомендации и который был мне очень полезен; он владел гербарием Дефонтена. В Саду растений были старый Мирбель, который занимался только растительной анатомией, Адриен Жюссьё, с которым я переписывался, пока он был жив, Броньяр, Декейн, тогда помощник натуралиста, и Спах, куратор гербария. У Жюссьё в кабинете был гербарий его отца. Помимо гербария Мишо в Саду растений, мне также нужно было проконсультироваться по нескольким вопросам с коллекцией, собранной самим автором «Флоры» Л. К. Ришаром. Я нашел ее в доме его сына Ашиля Ришара, профессора ботаники в Медицинской школе, жившего в Медицинском ботаническом саду, который тогда занимал часть территории Люксембургского сада. Другими французскими ботаниками, которых я помню, были доктор Монтань, специалист по тайнобрачным, приятный человек; Годишо, которого я видел мало; Огюст Сент-Илер, который, кажется, провел в Париже только зиму. У меня была рекомендация к Бенжамену Делессеру, который жил с размахом в отеле на улице Монмартр. Ласег, библиотекарь, исполнял обязанности куратора гербария (Гийемен умер незадолго до этого), к которому я нашел повод обратиться только один раз. Не должен забывать Жака Ге с его большим гербарием, очень богатым европейскими растениями. Я тогда и мечтать не мог, что так много из них попадет в наш собственный гербарий. Он жил рядом с Люксембургским дворцом, тогда дворцом Палаты пэров. Ге был секретарем маркиза де Семонвиля, который был там высокопоставленным чиновником, поэтому жил неподалеку. Он устраивал еженедельные приемы для ботаников и т. д. и был доброй душой. Именно в гербарии Сада растений я впервые познакомился с ботаником примерно моего возраста, Эдмоном Буассье из Женевы, который изучал некоторые растения из своих коллекций в Гранаде и других частях Испании, вскоре после этого выпущенных в его работе о «Флоре Гранады» и т. д.

Я покинул Париж ранней весной на почтовой карете до Лиона; провел день с Серинжем; пароход до Авиньона, дилижанс до Нима, а оттуда в Монпелье, где я провел два или три дня. Делиль и Дюналь были профессорами; видел мать и сестру Бентама, которые тогда жили там. Дилижанс до Марселя, пароход до Генуи, Ливорно, по дню в каждом; до Чивитавеккья; карета до Рима вместе с английским священником; оттуда тем же путем обратно в Ливорно, Пизу, Флоренцию. Веттурино до Болоньи, Феррары, Падуи (Визиани в саду), Венеции; затем пароход до Триеста; день с Бьязолетто, включая ботаническую экскурсию, и Томмазини. Там я встретил молодого художника из Нью-Йорка, имя которого забыл. Мы вместе взяли места в почтовой карете до Вены, но на два дня раньше поехали в Адельсберг; посетили грот в праздничный день, когда он был весь освещен, и все сельские жители были там в праздничных нарядах; той ночью поехали дальше на почтовой карете. В Вене — Эндлихер и его помощник Фенцль, но последний лежал с больной ногой. Больше я его никогда не видел, но мы долго переписывались. Пароход вверх по Дунаю до Линца, трамвай и т. д. до озера Гмунден-Зе, а оттуда в Ишль; взобрался на Цаймиц, совсем один, сорвал свои первые альпийские цветы; путешествовал всю ночь до Зальцбурга, затем до Мюнхена; прекрасно провел время с Марциусом и Цуккарини, присоединился к празднованию дня рождения Линнея в сельской местности — но не 24 мая; думаю, двумя или тремя неделями позже. Из Мюнхена в Линдау на Боденском озере; оттуда в Цюрих; вверх по озеру до Хоргена; дошел пешком до Арта; поднялся на Риги; спустился с Риги, чтобы сесть на лодку вверх по озеру, опоздал, нашел человека, который перевез меня в кантон Унтервальден; дошел до Штанца, поспал, на следующее утро дошел до Энгельберга, а затем через перевал [Йох?] вниз в Майринген; на следующий день в Интерлакен и к Штауббаху, затем через Венгернальп в Гриндельвальд, затем через Большой Шайдегг в долину Хасли, вверх к Гримзелю, провел воскресенье в снегу; спустился к леднику Роны и вниз в Бриг; оттуда частично пешком, частично на шарабане в Мартиньи; совершил экскурсию на перевал Коль-де-Бальм, чтобы получить хороший вид на Монблан; обратно в Мартиньи, вниз в Вильнев и пароходом в Женеву. Я добрался туда, кажется, 4 июля; работал там дней десять или около того, очень интенсивно; Декандоль, отец и сын, и Рейтер, куратор; снова видел Буассье. Оставив лодку в Лозанне, дилижанс до Фрибура, Берна, Базеля. Добрался через всю страну, уже не помню как, до Тюбингена, Штутгарта, Гейдельберга, Франкфурта; оттуда в Лейпциг; совершил экскурсию в Дрезден, затем в Галле, где был Шлехтендаль и где я просмотрел оригиналы старых таблиц осок Шкухра; оттуда через Виттенберг в Потсдам и Берлин; усердно работал неделю в гербарии. Вильденов, Клоч — куратор; видел старого Линка, Кунта и Эренберга. Дилижанс до Гамбурга, где был Леман, один из моих самых первых корреспондентов. Пароход из Гамбурга в Лондон, в конце сентября. Ближе к середине октября поехал в Портсмут и вернулся в Нью-Йорк на лондонском пакетботе. Пароходы тогда только начинали совершать регулярные рейсы.

По возвращении Мичиганский университет был вполне готов предоставить мне отпуск на год или два без оплаты; я взялся за «Флору Северной Америки», и в начале следующего лета (июнь 1840 года) мы выпустили части 3 и 4 тома I. Затем перешел к «Сложноцветным»; был ненадолго прерван летом 1841 года, когда отправился с Джоном Кэри и Джеймсом Констеблем на часть времени в ботаническую поездку вверх по долине Вирджинии к горам Северной Каролины, добравшись до Грандфазер и Роан.

Думаю, весной 1841 года была опубликована первая часть «Сложноцветных», то есть том II, стр. 1–184; вторая часть, до стр. 400, вышла следующей весной. Где-то в январе 1842 года я нанес двух- или трехдневный визит Б. Д. Грину в Бостоне; впервые увидел Бостон. Однажды приехал в Кембридж, обедал с его тестем, президентом Куинси; в компании, чтобы встретить нас, были профессор Чаннинг и профессор Тредвелл. Где-то в апреле я получил письмо от президента Куинси, в котором он сообщал, что корпорация университета изберет меня профессором естественной истории имени Фишера, если я заранее подтвержу свое согласие. Эндаумент тогда приносил пятнадцать сотен долларов в год. Я должен был получать тысячу, а остальное позволить накапливаться некоторое время. Тем временем я должен был читать только курс ботанических лекций во второй весенней четверти и присматривать за Садом. Но вскоре добавилось больше работы. Я приехал в июле, в разгар каникул, перед церемонией вручения дипломов, которая тогда была в сентябре; снял жилье с комнатой для моего тогда еще небольшого гербария в доме дьякона Манро. В конце сентября отправился на экскурсию на гору Вашингтон через перевал Нотч вместе с Такером, который тогда жил у отца в Бостоне. Работал над «Сложноцветными», а зимой поехал в Нью-Йорк и довел остальное до печати. Она была выпущена в феврале 1843 года.

Не должен забывать, что мой маленький «Элементы ботаники» был распродан, а издатели, Карвилл, прекратили бизнес или умерли. В 1841–42 годах я подготовил первое издание моего «Ботанического учебника»; он был в процессе печати, когда меня назначили на профессорскую должность имени Фишера, так что я смог поставить этот титул на титульном листе и иметь учебник для своего класса.

Моя первая сессия в колледже закончилась около 1 июля 1843 года. Казначей, мистер Сэмюэл Элиот, дал мне разрешение потратить небольшую сумму на пополнение Ботанического сада. В начале августа я встретил своего друга и корреспондента Уильяма С. Салливанта, который сильно увлекся мхами, в Аллеганских горах за Фростбургом, штат Мэриленд (железная дорога шла только до Камберленда); он приехал из Колумбуса, штат Огайо, я — из Кембриджа. Там мы купили пару лошадей и крепкую сельскую повозку и отправились в горную экспедицию, краткий очерк которой приведен в «Американском журнале науки» за январь 1846 года. (Первое путешествие более подробно описано в «Американском журнале науки», xlii., № 1; 1842?) Когда Салливант оставил меня на Уорм-Спрингс на реке Френч-Брод, стремясь домой, я остался в довольно одиноком состоянии.

ГЛАВА II. РАННИЕ НАЧИНАНИЯ. 1831–1838.

Автобиографический фрагмент доктора Грея обрывается внезапно и ценен главным образом тем, что дает представление о его предках и детстве. Он не вел дневника, но вел обширную переписку, и его письма таким образом содержат запись его трудолюбивой, полной стремлений жизни. Самые ранние из них рассказывают о борьбе за положение, его сомнениях в том, может ли любимая наука обеспечить ему средства к существованию, и его решимости пойти на любые жертвы, если он сможет посвятить себя ее изучению. Его потребности, помимо инструментов для научных исследований, были невелики, и у него был полный надежд характер. В более поздние годы он говорил, что когда он был готов к чему-то, оно всегда приходило к нему, и он никогда не зацикливался на трудностях своих ранних лет; более того, он забывал их.

После окончания Медицинского колледжа Фэрфилда он делил свои годы между преподаванием в школе Бартлетта в Ютике (некоторые из его старых учеников до сих пор вспоминают его полевые экскурсии с классом и его искренний восторг при поиске растений), ботаническими и минералогическими поездками, а также более короткими и долгими пребываниями в Нью-Йорке, где большую часть времени он был членом семьи доктора Джона Торри. Доктор Торри был проницательным наблюдателем, живым генератором новых теорий и объяснений, в высшей степени правдивым во всех исследованиях и глубоко верующим христианином. Миссис Торри была женщиной редкого характера, утонченной, с интеллектуальными вкусами и культурой, большой независимостью, чрезвычайно доброжелательной и обладавшей способностью к управлению и контролю. Она была преданно религиозна не только для себя и своей семьи, но и для всех, кто мог попасть под ее влияние. Для молодого человека, воспитанного в деревне, это был новый опыт, и она увидела в нем многие способности, о которых он сам еще не подозревал. Он всегда говорил, что в своем развитии многим обязан ей во многих отношениях. Она критиковала и улучшала его манеры, вкусы, привычки и, особенно вместе с доктором Торри, оказала сильное влияние на его религиозную жизнь. Его родители и семья были добросовестными, хорошими и верными прихожанами церкви. Но они не были людьми, которые много говорили, и, по правде говоря, почти не следили за своим сыном после того, как ему исполнилось четырнадцать лет, когда он уехал из дома. После этого он никогда не возвращался под родительский кров более чем на несколько месяцев за раз, и его юношеское окружение вне дома оказывало самое разное влияние; некоторые из них, хотя никогда не были порочными, носили решительно нерелигиозный характер. Когда он вошел в семью Торри, разница в жизни, контраст в способах преодоления испытаний и скорбей сильно поразили его, и религиозная сторона его натуры пробудилась, возник серьезный интерес, который с того времени всегда составлял сильную и постоянную часть его характера.

Доктор Торри увидел способности молодого студента и, написав своему другу, профессору Генри, в феврале 1835 года, чтобы узнать, нельзя ли найти для него место в Принстоне, говорит:

«Хотел бы я, чтобы мы могли найти место для моего друга Грея в колледже... У него нет равных в ботанике, учитывая его возраст, и любой предмет, за который он берется, он рассматривает мастерски... Он необычайно прекрасный парень и в один из этих дней наделает много шума в научном мире. Для колледжа хорошая политика — обеспечить услуги и привязанность талантливых молодых людей и позволить им расти вместе с учреждением... Он сделал бы большую честь колледжу; и он будет постоянно публиковаться. Он только что подготовил к публикации в «Анналах Лицея» две отличные ботанические статьи... У Грея отличный гербарий и коллекция минералов. Он хорошо разбирается в большинстве отраслей естественной истории, а в ботанике у него мало равных».

Его друг, г-н Джон Г. Редфилд, вспоминая его в те ранние годы, пишет:

«Он работал с доктором Торри в его гербарии в 1834 и 1835 годах, а в 1834 году представил свою первую работу в Лицее — монографию о североамериканских видах рода Rhynchospora, которая до сих пор остается лучшим пособием для изучения этого рода. Его холостяцкая квартира находилась на верхнем этаже здания, и там он усердно посвящал часы, свободные от других обязанностей, исследованиям и препарированию, результаты которых были опубликованы в нескольких обстоятельных статьях в "Анналах". Проживание доктора Грея в этом здании и его должность библиотекаря способствовали частому и приятному общению с членами Лицея, и именно так началось мое знакомство с ним. Тот интерес, который он всегда проявлял к тому, чтобы облегчить путь к знаниям для молодых людей, произвел на меня огромное впечатление. Описывая его манеру поведения, я бы не стал использовать слова "властный" или "импульсивный", скорее, "восторженная увлеченность" лучше отразила бы ее характерную черту. Уже тогда у него была некоторая нерешительность в речи, которую он иногда проявлял и в более поздние годы, — нерешительность, которая, казалось, возникала из-за того, что мысли теснились быстрее, чем можно было подобрать для них слова; и я связываю его манеру говорить в то время с легким покачиванием головы из стороны в сторону, чего я не припоминаю в его более поздние годы. Внешне он был необычайно привлекателен: его лицо, яркое, оживленное и выразительное, светилось глазами, излучавшими интеллект и доброту».

Доктор Грей начал публиковать свои статьи в "Американском журнале науки" в 1834 году. Его первая работа, напечатанная в мае, называлась "Очерк минералогии части округов Джефферсон и Сент-Лоренс, штат Нью-Йорк, Дж. Б. Кроу из Уотертауна и А. Грея из Ютики, штат Нью-Йорк", и с того времени до самой смерти он был постоянным автором оригинальных статей, рецензий и некрологов всех ботаников, о смерти которых ему становилось известно, оставив на своем столе незаконченный некролог.

В 1835 году был написан его первый учебник, "Основы ботаники", и к этому же названию он вернулся в 1887 году для своего последнего учебника. Он провел лето в своем доме в Сокуойте, работая над ним; однажды он живо описал жаркие и шумные споры о стиле и выражениях, которые вел со своим другом Джоном Кэри, когда вычитывал корректуру в своем пансионе в Нью-Йорке, к большому интересу всех, кто мог это слышать. Он признавал, что это был один из лучших уроков писательского мастерства, который он когда-либо получал.

Доктор Грей, написавший для "Нью-Йорк Уорлд" некролог Джона Кэри после его смерти в 1880 году, говорит о нем после краткого описания его жизни:

«Г-н Кэри был человеком выдающихся дарований, достижений и индивидуальности. Его имя надолго останется в памяти американской ботаники. Немногие из его современников в этой стране сделали для нее больше, чем он, хотя он принимал мало участия в самостоятельных публикациях. Его критические знания, вкус и проницательность были чрезвычайно полезны мне в мои ранние годы ботанического авторства. Он написал несколько ценных статей для журналов, а когда в 1848 году был издан мой "Руководство по ботанике", он подготовил для него две самые сложные статьи: о видах рода Ива и о видах рода Осока...»

«Будучи нежно привязанным к его памяти и являясь почти последним из того выдающегося научного круга, который украшал г-н Кэри, я хочу воздать эту скромную дань памяти достойного ботаника и самого сердечного, искреннего и доброго человека».

К сожалению, письма доктора Грея к его старому другу не сохранились.

Его переписка с сэром Уильямом Джексоном Гукером, тогдашним профессором в Глазго, Шотландия, началась в 1835 году.

ДЖОНУ ТОРРИ.

Бриджуотер, округ Онейда, штат Нью-Йорк, 1 января 1831 г.

Дорогой сэр, я получил Ваше письмо через профессора Хэдли несколько недель назад и пользуюсь первой же возможностью, чтобы передать несколько образцов тех растений, которые Вы просили прислать дополнительно. Сожалею, что состояние моего гербария не позволяет мне отправить столько образцов каждого вида, сколько я хотел бы или сколько было бы желательно для Вас. Я смогу получить дополнительное количество большинства из них в течение предстоящего лета, и тогда мне будет приятно снабдить Вас ими или любыми другими интересными растениями, которые мне встретятся. Я посылаю Вам несколько пронумерованных злаков, а также несколько мхов и т. д. Когда у Вас будет свободное время, Вы обяжете меня, если пришлете названия пронумерованных образцов и исправите любые ошибки в тех, что подписаны. Если Вы пожелаете получить дополнительные образцы, пожалуйста, дайте мне знать, и я предоставлю их Вам в течение следующего лета.

Вы спрашиваете меня, желаю ли я получить растения, характерные для Нью-Йорка, Нью-Джерси и т. д., или европейские растения. Я был бы очень рад получить любые растения, которые Вы сочтете нужным прислать мне, и отплачу Вам, насколько это в моих силах, пересылкой образцов всех интересных растений, которые я обнаружу. Я мало знаю об экзотической ботанике, так как у меня нет иностранных образцов. Я особенно привязан к изучению злаков, папоротников и т. д. Если у Вас есть образцы для передачи мне, пожалуйста, оставьте их г-ну Франклину Брауну, адвокату, Иннс-оф-Корт, Бикман-стрит, который перешлет их мне при первой же возможности.

Следующим летом я намерен посетить западную часть этого штата, а также Огайо и Мичиган. Я посвящу большую часть своего времени сбору растений в тех местах, которые посещу. Если Вы знаете о каких-либо интересных местах или о том, где можно достать интересные растения, пожалуйста, сообщите мне, и я постараюсь добыть их для Вас.

С уважением, Аса Грей.

Бриджуотер, 6 апреля 1832 г.

Имея удобную возможность отправить Вам письмо, я использую ее, чтобы подтвердить получение Вашего письма от 6 октября и очень интересной и ценной посылки с растениями, которая была получена должным образом несколько недель спустя. В течение предстоящего лета я смогу предоставить Вам дополнительное количество большинства растений, упомянутых в Вашем списке. Многие из них были собраны во время поездки в западную часть штата и не встречаются в этой части страны.

Я передал копию этого списка моему другу, доктору Н. У. Фолвеллу из округа Сенека, прилежному коллекционеру, который живет в богатой растениями местности, и попросил его переслать Вам образцы этих и других интересных растений. Думаю, он сможет предоставить Вам много интересных растений из той части страны, и я буду благодарен за любые услуги, которые Вы сможете ему оказать. Предстоящим летом я буду занят в Фэрфилде и Салине, где надеюсь сделать несколько интересных коллекций по естественной истории. Если это не составит большого труда и образец находится в пределах Вашей досягаемости, могу ли я попросить дополнительную информацию относительно № 34 из моей последней посылки Вам? Это осока (Carex) с берега озера Эри, растущая вместе с C. lupulina, но цветущая позже. Не является ли она разновидностью C. lupulina, от которой, по-видимому, отличается главным образом своими цветоножками? Она цветет на месяц позже, чем C. lupulina (6 августа).

Не извините ли Вы меня за беспокойство по другому вопросу? Я не смогу оставаться здесь гораздо дольше, если только не займусь медицинской практикой при обстоятельствах, которые полностью лишат меня возможности уделять какое-либо дальнейшее внимание естественной истории. Мои друзья советуют мне провести несколько лет в более мягком климате, так как наша семья предрасположена к чахотке, хотя я совершенно здоров и крепок; и такой путь был бы для меня очень приятен, так как я мог бы совмещать изучение естественной истории с профессиональной деятельностью, которая будет необходима для моего обеспечения. Я думал о южных штатах, но некоторое время склонялся к тому, чтобы предпочесть Мексику, как из-за целебности ее климата, так и из-за ее ботанических и минералогических богатств, которые, насколько мне известно, никогда не были очень тщательно исследованы. Моя цель в том, чтобы беспокоить Вас всем этим, — лишь получить некоторую информацию относительно естественной истории этой страны. Была ли эта страна исследована каким-либо ботаником после Гумбольдта в 1803 году? И остается ли еще достаточно места в этой области, чтобы вознаградить того, кто посвятит несколько лет ее исследованиям?

Я молод (двадцать один год), у меня нет никаких обязательств, которые привязывали бы меня к этой части страны, и я предпочитаю изучение ботаники всему остальному. Хотя я не пришел к какому-либо окончательному решению, я начал изучать испанский язык и нахожу его (с помощью латыни и французского) довольно легким. Я был бы рад получить Ваш совет по этому вопросу, так как у Вас есть много источников информации, которые недоступны мне. Я был бы очень признателен, если бы Вы высказали мне, что Вы думаете о перспективах в Мексике для человека в моих обстоятельствах и представляет ли какая-либо другая часть страны или какая-либо другая ситуация большие стимулы. При любых обстоятельствах, в которых я могу оказаться, мне будет приятно продолжать переписку, которая до сих пор была для меня столь полезной, и я всегда буду стремиться сделать все, что в моих силах, чтобы сделать ее интересной для Вас. Я буду готов покинуть это место к 1 сентября, и в это время я, вероятно, посещу Нью-Йорк. Не напишете ли Вы мне по этому вопросу, как только будет удобно, чем очень обяжете,

Искренне Ваш, А. Грей.

P.S. В радиусе нескольких миль, как и в этом месте, находится большое разнообразие ископаемых органических остатков, и я собираю их как можно более полно. Мы находим трилобиты (Asaphus и иногда Calymene), разнообразные двустворчатые и несколько одностворчатых раковин и т. д., как в известняке, так и в граувакке. Со знаменитым местонахождением Трентон-Фолс Вы, конечно, знакомы. Был бы набор из них приемлем для Вас или для Лицея естественной истории в Нью-Йорке? И можно ли их определить, чтобы я мог подписать свою коллекцию из них? Возможно, немногие из них представляют какой-либо интерес, но если Вы пожелаете, Вы получите набор, содержащий образцы всего, что я найду.

Ютика, 2 января 1833 г.

Я получил Ваше письмо от 25 декабря и тщательно обдумал предмет, о котором Вы пишете. Могу сказать, что у меня нет возражений против предложенной Вами ситуации, если можно достичь надлежащей договоренности.

Условия моего контракта здесь таковы. Эта должность стала вакантной после смерти г-на Эджертона в апреле прошлого года. Я был рекомендован некоторыми из моих друзей и, наконец, заключил соглашение на один год; взял на себя руководство классом ботаники и минералогии 20 мая; закончил 30 июля. Был свободен до сих пор; только что начал курс химии, который продлится девять недель и завершит мои обязанности на этот год. Компенсация — питание, комната, стирка, топливо и все другие подобные расходы на весь год или на ту часть года, которую я решу здесь остаться. Все расходы лаборатории оплачиваются (которые, кстати, вряд ли будут большими), и в дополнение я получаю 300 долларов. Преимущества ситуации — досуг и средства для комфортного существования. Недостатки: школа не является корпоративной и, хотя сейчас процветает, может не остаться таковой; ученики слишком молоды; директор желает сохранить слишком много от Итоновского плана, что меня не устраивает; и они не предоставили средства для курса химии, на которые я имел право рассчитывать. Никаких договоренностей на следующий год не было, но у меня есть основания полагать, что меня попросят остаться еще на год. Я уверен, что мое свободное время было бы использовано с большей пользой, если бы я находился в таком месте, где есть доступ к хорошим библиотекам и обширным коллекциям.

В настоящее время я могу довольствоваться умеренным доходом, достаточным для комфортного существования, для покупки нескольких книг и т. д.; но этот доход должен быть верным; я не могу позволить себе идти на какой-либо риск в этом отношении. Я бы охотно собирал растения все лето, взял бы на себя весь труд по их подготовке и систематизации, но так как доходы были бы абсолютно необходимы для моего обеспечения, они должны быть гарантированными. Сейчас я выгодно расположен для сбора растений и т. д., так как, если захочу, могу путешествовать каждый год с классом, который оплатит мои расходы.

Если Вы все еще желаете заключить такое соглашение, пожалуйста, изложите более четко обязанности, которые Вы хотите, чтобы я выполнял; сколько времени можно уделить сбору растений; какую компенсацию Вы можете мне предложить, предполагая, что почти все лето посвящено сбору коллекций, а три четверти всего собранного принадлежат Вам, — или предложите любой план, который был бы для Вас удовлетворительным, и я очень скоро дам Вам знать, приму ли я его или нет. Я предпочел бы оставить это на Ваше усмотрение, чем делать какие-либо определенные предложения в настоящее время. Я уверен, что мы можем заключить соглашение, которое будет взаимно полезным.

Мне не нужно говорить, что я хочу услышать от Вас ответ по этому вопросу как можно скорее, так как мне скоро нужно будет сделать приготовления к предстоящему сезону. Насколько велик класс в Медицинском колледже? Я только что вернулся из поездки в Фэрфилд; у них класс около 190 человек. В спешке,

С глубоким уважением, А. Грей.

Ютика, 23 января 1833 г.

Извините, что беспокою Вас. Я получил сегодня от доктора Л. К. Бека лист работы, которая сейчас публикуется под названием "Флора северных и средних штатов", составленной согласно естественной системе. У меня есть лист, начинающийся с видов; начинается с Ranunculaceæ; он в 12-ю долю листа.

Поскольку Вы упоминали, что Бек был очень скрытен во всех своих действиях, мне пришло в голову, что Вы, возможно, ничего об этом не слышали, и я счел правильным сообщить Вам. Похоже, это сделано по образцу "Prodromus" Декандоля: сжатые описания и мелкий шрифт. Он все еще сохраняет свой Ranunculus lacustris и добавил новый вид к этому роду, который он называет R. Clintonii, из Рима, округ Онейда, штат Нью-Йорк; тот же самый, что опубликован в пятом издании "Руководства" Итона под названием R. prostratus, Lamk. Я никогда не видел их образцов, но почти не сомневаюсь, что это форма R. repens, которая цветет у нас с апреля по сентябрь и принимает много форм. Доктор Бек хочет, чтобы я прислал ему любые неописанные или интересные растения, местонахождения редких растений и т. д. Я чувствую некоторый интерес к этой работе, так как хочу, чтобы она полностью вытеснила Итона. (Я слышал, что Итон выпускает новое издание весной. Я вижу, что Бек намерен опередить его.) Но все неописанные растения, которые у меня есть, находятся в Ваших руках, и было бы неуместно посылать их ему в настоящее время. У него на руках несовершенный образец Nasturtium natans, Декандоля, который я послал ему два года назад. Он не знал его; предполагал, что это N. palustre, и я не знаю, определил ли он его или нет. Я скажу ему, что это такое. У него есть тот Ophioglossum, и, вероятно, он опубликует его. Если хотите, Вы можете опубликовать это, ту Scleria и т. д. в "Силлимане", то есть если Вы считаете их новыми. Я не пошлю ничего из этого Беку, но дам ему местонахождения некоторых из наших наиболее интересных растений.