«Письма Антона Чехова к родным и друзьям»

Ну, теперь о себе. Я полностью сочувствую частной инициативе, ибо каждый человек имеет право делать добро так, как считает нужным; но все дискуссии по поводу правительства, Красного Креста и так далее показались мне несвоевременными и непрактичными. Я полагал, что с хладнокровием и добрым настроем можно обойти все ужасы и деликатность положения и что нет нужды идти по этому поводу к министру. Я ездил на Сахалин без единого рекомендательного письма, и все же сделал все, что хотел. Почему я не могу поехать в голодающие губернии? Я вспомнил также таких представителей власти, как вы, Киселев, и все знакомые мне земские начальники и податные инспекторы — все чрезвычайно порядочные люди, заслуживающие полного доверия. И я решил — хотя бы для небольшого района — объединить два элемента: официальный и частную инициативу. Я хочу приехать и посоветоваться с вами, как только смогу. Публика доверяет мне; она доверилась бы и вам, и я мог бы рассчитывать на успех. Помните, я писал вам? Суворин в то время приезжал в Москву; я жаловался ему, что не знаю вашего адреса. Он телеграфировал Баранову, и Баранов был так любезен, что прислал его мне. Суворин болел гриппом; как правило, когда он приезжает в Москву, мы проводим целые дни вместе, обсуждая литературу, в которой он хорошо разбирается; так было и в этот раз, и в результате я подхватил его грипп, слег и у меня был сильный кашель. Короленко был в Москве и застал меня больным. Осложнения в легких держали меня больным целый месяц, я был прикован к дому и не мог ничего делать. Сейчас я иду на поправку, хотя все еще кашляю и похудел. Вот вам и вся история. Если бы не грипп, мы, возможно, вместе смогли бы вытянуть из публики две-три тысячи или больше.

Ваше раздражение прессой я вполне понимаю. Писания журналистов раздражают вас, знающего истинное положение дел, точно так же, как писания профанов о дифтерии раздражают меня как врача. Но что поделаешь? Россия — не Англия и не Франция. Наши газеты небогаты, и в их распоряжении очень мало людей. Послать на Волгу профессора Петровской академии или Энгельгардта — дорого: послать талантливого и делового сотрудника тоже невозможно — он нужен дома. «Таймс» могла бы организовать перепись в голодающих губерниях за свой счет, могла бы поселить Кеннана в каждом уезде, платя ему сорок рублей в день, и тогда можно было бы сделать что-то дельное; но что могут сделать «Русские ведомости» или «Новое время», которые считают доход в сто тысяч богатством Креза? Что касается самих корреспондентов, то это горожане, знающие деревню только по Глебу Успенскому. Их положение совершенно ложное, они должны прилететь в уезд, понюхать, написать и мчаться дальше. У русского корреспондента нет ни материальных ресурсов, ни свободы, ни авторитета. За двести рублей в месяц он скачет и скачет, и только молится, чтобы на него не сердились за его невольные и неизбежные искажения. Он чувствует себя виноватым — хотя виноват не он, а русская тьма. У газетных корреспондентов Запада есть отличные карты, энциклопедии и статистика; на Западе они могли бы писать свои отчеты, сидя дома, но у нас корреспондент может почерпнуть информацию только из разговоров и слухов. У нас в России исследованы только три уезда: Череповецкий, Тамбовский и еще один. Это все во всей России. Газеты врут, корреспонденты — бестолочи, но что делать? Если бы наша пресса молчала, положение было бы еще ужаснее, согласитесь.

Ваше письмо и ваш план покупки скота у крестьян взволновали меня. Я готов всем сердцем и всеми силами следовать вашему примеру и делать все, что вы сочтете нужным. Я долго думал об этом, и вот мое мнение: не стоит рассчитывать на богатых. Слишком поздно. Каждый богатый человек уже выложил столько тысяч, сколько ему было суждено. Наш единственный ресурс сейчас — человек среднего достатка, который жертвует по рублю и полтиннику. Те, кто в сентябре говорил о частной инициативе, к настоящему времени уже нашли себе нишу в различных советах и комитетах и уже работают. Так что остался только человек среднего достатка. Давайте откроем подписной лист. Вы напишете письмо в редакции, а я напечатаю его в «Русских ведомостях» и «Новом времени». Чтобы объединить два упомянутых элемента, мы могли бы оба подписать письмо. Если это неудобно вам с официальной точки зрения, можно написать от третьего лица как сообщение о том, что в пятом участке Нижегородского уезда организовано то-то и то-то, что дела идут, слава Богу, успешно и что пожертвования можно присылать земскому начальнику Е. П. Егорову, или А. П. Чехову, или в редакции таких-то газет. Нам нужно только написать поподробнее. Напишите во всех деталях, я добавлю кое-что, и дело будет сделано. Мы должны просить о пожертвованиях, а не о займах. Никто не выступит с займом; это неловко. Трудно давать, но еще труднее брать обратно.

У меня в Москве только одна богатая знакомая, В. А. Морозова, дама, известная своей благотворительностью. Я ходил к ней вчера с вашим письмом. Поговорил с ней и обедал у нее. Она сейчас поглощена комитетом образования, который организует пункты помощи для школьников, и отдает все туда. Поскольку образование и лошади — вещи несоизмеримые, В. А. обещала мне содействие комитета, если мы откроем пункты питания для школьников и пришлем подробную информацию об этом. Мне было неловко просить у нее денег на месте, ибо люди просят и просят у нее и обдирают ее как липку. Я только попросил ее, когда у нее будут комитеты и заседания совета, не забывать о нас, и она обещала, что не забудет...

Если поступят какие-нибудь рубли или полтинники, я немедленно перешлю их вам. Располагайтесь мною и поверьте, что для меня было бы настоящим счастьем сделать хоть что-то, ибо до сих пор я не сделал ровным счетом ничего для голодающих крестьян и для тех, кто им помогает.

А. И. СМАГИНУ.

МОСКВА, 11 декабря 1891 г.

...Ну, теперь мне есть что вам рассказать, милостивый государь. Я сижу дома в Москве, а тем временем мое предприятие в Нижегородской губернии уже идет полным ходом! Вместе с моим другом земским начальником, отличным человеком, мы замышляем небольшое дело, на которое рассчитываем потратить сто тысяч или около того, в самом отдаленном участке губернии, где нет ни помещиков, ни врачей, ни даже образованных барышень, которые сейчас встречаются в изобилии даже в аду. Помимо помощи голодающим всякого рода, мы ставим своей главной целью спасение урожая будущего года. В связи с тем, что крестьяне продают своих лошадей за бесценок, существует серьезная опасность, что поля не будут вспаханы под яровые, так что голод повторится и в будущем году. Поэтому мы собираемся скупать лошадей и кормить их, а весной возвращать владельцам; наша работа уже прочно налажена, и в январе я еду туда, чтобы увидеть ее плоды. Вот моя цель в написании вам. Если во время какого-нибудь шумного банкета вы или кто-то другой случайно соберете хотя бы полтинник в фонд помощи голодающим, или если какая-нибудь Коробочка завещает рубль на эту цель, или если вы сами выиграете сто рублей, помяните нас, грешных, в своих молитвах и уделите нам часть вашего богатства! Не сразу, а когда угодно, только не позже весны...

А. С. СУВОРИНУ.

МОСКВА, 11 декабря 1891 г.

...Я еду к вам. Моя ложь непреднамеренна. У меня совсем нет денег. Я приеду, когда получу различные причитающиеся мне суммы. Вчера получил сто пятьдесят рублей, скоро получу еще, тогда и прилечу к вам.

В январе я еду в Нижегородскую губернию: там мое дело уже работает. Я очень, очень рад. Я собираюсь написать Анне Павловне.

Ах, если бы вы знали, как мучительно болит сегодня моя голова! Я хочу приехать в Петербург хотя бы для того, чтобы два дня пролежать неподвижно в помещении и выходить только обедать. Почему-то я чувствую себя совершенно измотанным. Все это проклятый грипп.

Скольких людей вы могли бы и взялись бы прокормить? Толстой! ах, Толстой! В эти дни он не человек, а сверхчеловек, Юпитер. В «Сборнике» он опубликовал статью о пунктах помощи, и статья состоит из советов и практических указаний. Настолько деловых, простых и разумных, что, как сказал редактор «Русских ведомостей», ее следовало бы напечатать в «Правительственном вестнике», а не в «Сборнике»...

13 декабря 1891 г.

Теперь я понимаю, почему вы плохо спите по ночам. Если бы я написал такой рассказ, я бы десять ночей подряд не спал. Самый страшный отрывок — там, где Варя душит героя и посвящает его в тайны загробной жизни. Это ужасно и соответствует спиритизму. Вы не должны вычеркивать ни слова из речей Вари, особенно там, где они оба едут верхом. Не трогайте. Идея рассказа хорошая, а происшествия фантастические и интересные...

Но почему вы говорите о нашем «нервном веке»? На самом деле никакого нервного века нет. Как люди жили в прошлом, так живут и сейчас, и нервы сегодняшнего дня не хуже нервов Авраама, Исаака и Иакова. Поскольку вы уже написали концовку, я не буду вас смущать, посылая свою. Я был вдохновлен и не мог удержаться, чтобы не написать ее. Можете прочесть, если хотите. Рассказы хороши тем, что можно сидеть над ними с пером в руке целыми днями и не замечать, как летит время, и в то же время осознавать жизнь какого-то рода. Это с гигиенической точки зрения. А с точки зрения пользы и так далее, написать довольно хороший рассказ и подарить читателю десять-двадцать интересных минут — это, как говорит Гиляровский, не овца чихнула...

У меня сегодня опять ужасно болит голова. Не знаю, что делать. Да, полагаю, это старость, а если не она, то что-то похуже.

Маленький старичок принес мне сегодня сто рублей на голодающих.

А. И. СМАГИНУ.

МОСКВА, 16 декабря 1891 г.

...Увы! если я не перееду в деревню в этом году и если покупка дома и земли по какой-то причине не состоится, я буду играть роль великого злодея по отношению к своему здоровью. Мне кажется, что я высох и покоробился, как старый шкаф, и что если я продолжу жить в Москве в следующем сезоне и предамся писательским излишествам, Гиляровский прочтет отличное стихотворение, чтобы поприветствовать мой вход в то деревенское место, где нет ни сидения, ни стояния, ни чихания, а только лежание и ничего больше. Знаете, почему вы не имеете успеха у женщин? Потому что у вас самый безобразный, языческий, отчаянный, трагический почерк...

А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ.

МОСКВА, 25 декабря 1891 г.

ДОРОГОЙ АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ,

Вчера мне довелось узнать ваш адрес, и я пишу вам. Если у вас будет свободная минутка, пожалуйста, напишите мне, как ваше здоровье и как вы вообще поживаете. Напишите хотя бы пару строк.

Я болею гриппом последние шесть недель. Было осложнение на легкие, и у меня жестокий кашель. В марте я еду на юг, в Полтавскую губернию, и пробуду там, пока не пройдет кашель. Моя сестра поехала туда покупать дом и сад.

Литературные дела здесь тихие, но жизнь бурлит. Много говорят о голоде, и много работы в результате этих разговоров. Театры пусты, погода скверная, морозов совсем нет. Жан Щеглов увлечен толстовцами. Мережковский сидит дома, как и раньше, потерянный в лабиринте глубоких изысканий, и по-прежнему очень мил; про Чехова говорят, что он женился на наследнице Сибиряковой и получил пять миллионов приданого — весь Петербург об этом говорит. Ради кого и с какой целью эта клевета, я совершенно не могу себе представить. Просто тошно читать письма из Петербурга.

Я не видел Островского в этом году...

Мы, вероятно, встретимся не очень скоро, так как я уезжаю в марте и не вернусь на Север до ноября. Я не буду держать квартиру в Москве, так как это удовольствие мне не по средствам. Я остановлюсь в Петербурге.

Тепло вас обнимаю. Кстати, небольшое объяснение наедине. Однажды за обедом в Париже, уговаривая меня остаться там, вы предложили одолжить мне денег. Я отказался, и мне показалось, что мой отказ задел и рассердил вас, и мне почудилось, что, когда мы расставались, с вашей стороны был оттенок холодности. Возможно, я ошибаюсь, но если я прав, уверяю вас, мой дорогой друг, честным словом, что я отказался не потому, что не хотел быть вам обязанным, а просто из чувства самосохранения; я вел себя глупо в Париже, и лишняя тысяча франков только повредила бы моему здоровью. Поверьте, что если бы мне это было нужно, я бы попросил у вас взаймы так же легко, как у Суворина.

Храни вас Бог.

В. А. ТИХОНОВУ.

МОСКВА, 22 февраля 1892 г.

...Вы ошибаетесь, думая, что были пьяны на именинах у Щеглова. Вы выпили лишнего, вот и все. Вы танцевали, когда все танцевали, и ваша джигитовка на козлах извозчика не вызвала ничего, кроме общего восторга. Что касается вашей критики, то она, скорее всего, была далека от суровости, так как я ее не помню. Помню только, что мы с Введенским почему-то хохотали до слез, слушая вас.

Хотите мою биографию? Вот она. Я родился в Таганроге в 1860 году. Окончил курс Таганрогской гимназии в 1879 году. В 1884 году получил степень врача в Московском университете. В 1888 году получил Пушкинскую премию. В 1890 году совершил поездку на Сахалин через Сибирь и обратно морем. В 1891 году совершил турне по Европе, где пил отличное вино и ел устриц. В 1892 году участвовал в оргии в компании В. А. Тихонова на именинах. Писать начал в 1879 году. Опубликованные сборники моих произведений: «Пестрые рассказы», «В сумерках», «Рассказы», «Хмурые люди» и повесть «Дуэль». Грешил и по драматической части, хотя и с умеренностью. Меня перевели на все языки, за исключением иностранных, хотя, впрочем, меня давно перевели немцы. Чехи и сербы тоже меня одобряют, а французы не равнодушны. Тайны любви я постиг в тринадцатилетнем возрасте. Со своими коллегами, врачами и литераторами, я в самых лучших отношениях. Я холост. Хотел бы получать пенсию. Практикую медицину, и настолько, что иногда летом делаю вскрытия, хотя не делал этого уже года два-три. Из авторов мой любимый — Лев Николаевич Толстой, из врачей — Захарьин.

Впрочем, все это чепуха. Пишите, что хотите. Если нет фактов, восполняйте лиризмом.

А. С. КИСЕЛЕВУ.

МЕЛИХОВО, СТАНЦИЯ ЛОПАСНЯ, МОСКОВСКО-КУРСКАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА. 7 марта 1892 г.

Это наш новый адрес. А вот и подробности для вас. Если у бабы нет забот, она покупает порося. Мы тоже купили порося, большое громоздкое имение, владельца которого в Германии непременно сделали бы герцогом. Шестьсот тридцать девять десятин в двух частях с чужой землей посередине. Триста десятин молодой поросли, которая через двадцать лет будет выглядеть как лес, а сейчас это заросли кустарника. Называют это «хворостяным лесом», но, по-моему, название «прутяной лес» было бы более уместным, так как сейчас из него ничего нельзя сделать, кроме прутьев. Есть фруктовый сад, парк, большие деревья, длинные липовые аллеи. Амбары и сараи построены недавно и имеют довольно презентабельный вид. Птичник сделан в соответствии с последними достижениями науки, у колодца железный насос. Весь участок отгорожен от мира забором в стиле палисада. Двор, сад, парк и гумно отгорожены друг от друга таким же образом. Дом и хороший, и плохой. Он просторнее нашей московской квартиры, светлый и теплый, крыт железом, стоит в хорошем месте, есть веранда в сад, французские окна и так далее, но плох тем, что невысокий, недостаточно новый, снаружи имеет очень глупый и наивный вид, а внутри кишит клопами и жуками, от которых можно избавиться только одним способом — пожаром: ничто другое их не возьмет.

Есть клумбы. В саду в пятнадцати шагах от дома пруд (тридцать пять саженей в длину и тридцать пять футов в ширину), в нем карпы и лини, так что можно ловить рыбу из окна. За двором есть еще один пруд, который я еще не видел. В другой части имения есть река, вероятно, дрянная. В двух милях есть широкая река, полная рыбы. Мы будем сеять овес и клевер. Мы купили семена клевера по десять рублей за пуд, но на овес денег не осталось. Имение куплено за тринадцать тысяч. Юридические формальности обошлись примерно в семьсот пятьдесят рублей, итого четырнадцать тысяч. Художнику, который его продал, заплатили четыре тысячи наличными и выдали закладную на пять тысяч под пять процентов на пять лет. Оставшиеся четыре тысячи художник получит из Земельного банка, когда весной я заложу имение в банк. Видите, какое хорошее устройство. Через два-три года у меня будет пять тысяч, я погашу закладную и останусь только с долгом в четыре тысячи банку; но мне ведь надо прожить эти два-три года, черт возьми! Важны не проценты — они небольшие, не более пятисот рублей в год, — а то, что я буду обязан все время думать о сроках платежей и всех ужасах, сопутствующих долгам. Более того, ваше благородие, пока я жив и зарабатываю четыре-пять тысяч в год, долги будут казаться пустяком и даже удобством, ибо платить четыреста семьдесят процентов гораздо легче, чем платить тысячу за квартиру в Москве; это все правда. Но что, если я отправлюсь от вас, грешных, в мир иной — то есть отдам Богу душу? Тогда герцогское имение с долгами покажется моим родителям в их глубокой старости и моей сестре таким бременем, что они поднимут вой до небес.

Я был полностью разорен переездом.

Ах, если бы вы могли приехать и навестить нас! Во-первых, было бы очень приятно и интересно увидеть вас; а во-вторых, ваш совет спас бы нас от тысячи глупостей. Вы знаете, мы в этом ничего не понимаем. Как Расплюев, я знаю о сельском хозяйстве только то, что земля черная, и больше ничего. Пишите. Как лучше сеять клевер? — среди ржи или среди яровой пшеницы? ...

И. Л. ЩЕГЛОВУ.

МЕЛИХОВО, 9 марта 1892 г.

...Да, такие люди, как Рачинский, очень редки в этом мире. Я понимаю ваш восторг, мой дорогой. После удушья, которое чувствуешь в близости А. и Б. — а мир полон ими, — Рачинский с его идеями, его человечностью и его чистотой кажется дуновением весны. Я готов отдать жизнь за Рачинского; но, дорогой друг, — позвольте мне это «но» и не сердитесь, — я бы не послал своих детей в его школу. Почему? Я получил религиозное воспитание в детстве — с церковным пением, с чтением «апостолов» и псалмов в церкви, с регулярным посещением заутрени, с обязанностью помогать в алтаре и звонить в колокола. И, знаете, когда я думаю сейчас о своем детстве, оно кажется мне довольно мрачным. У меня сейчас нет религии. Знаете, когда мы с братьями стояли посреди церкви и пели трио «Да исправится молитва моя» или «Глас Архангельский», все смотрели на нас с умилением и завидовали нашим родителям, но мы в тот момент чувствовали себя маленькими каторжниками. Да, дорогой мой! Рачинского я понимаю, но детей, которых он воспитывает, я не знаю. Их души для меня темны. Если в их душах есть радость, то они счастливее меня и моих братьев, чье детство было страданием.

Хорошо быть помещиком. Места много, тепло, люди не дергают постоянно за звонок; и легко сойти со своего помещичьего достоинства и служить консьержем или швейцаром. Мое имение, сударь, стоило тринадцать тысяч, и я заплатил только треть, остальное — долг, который будет держать меня долгие годы на цепи.

Приезжайте ко мне, Жан, вместе с Сувориным. Договоритесь с ним. У меня такой сад! Такой наивный двор, такие гуси! Пишите почаще.

А. С. СУВОРИНУ.

МЕЛИХОВО, 17 марта 1892 г.

...Ах, мой дорогой, если бы только вы могли взять отпуск! Жить в деревне неудобно. Начинается невыносимое время оттепели и грязи, но в природе происходит нечто чудесное и трогательное, поэзия и новизна которого искупают все неудобства жизни. Каждый день сюрпризы, один лучше другого. Вернулись скворцы, повсюду журчание воды, там, где снег растаял, трава уже зеленеет. День тянется как вечность. Живешь как будто в Австралии, где-то на краю света; настроение спокойное, созерцательное и животное, в том смысле, что не жалеешь о вчерашнем дне и не заглядываешь в завтрашний. Отсюда, издалека, люди кажутся очень хорошими, и это естественно, ибо, уезжая в деревню, мы прячемся не от людей, а от своего тщеславия, которое в городе среди людей несправедливо и активно сверх всякой меры. Глядя на весну, мне ужасно хочется, чтобы на том свете был рай. На самом деле, временами я так счастлив, что суеверно одергиваю себя и напоминаю о своих кредиторах, которые однажды выгонят меня из Австралии, которую я так счастливо обрел...

МАДАМ АВИЛОВОЙ.

МЕЛИХОВО, 19 марта 1892 г.

МНОГОУВАЖАЕМАЯ ЛИДИЯ АЛЕКСЕЕВНА,

Я прочел ваш рассказ «На дороге». Если бы я был редактором иллюстрированного журнала, я бы опубликовал этот рассказ с большим удовольствием; но вот мой совет как читателя: когда вы изображаете печальных или несчастных людей и хотите тронуть сердце читателя, старайтесь быть холоднее — это придает их горю как бы фон, на котором оно выделяется более рельефно. А так ваши герои плачут, а вы вздыхаете. Да, вы должны быть холодной.

Но не слушайте меня, я плохой критик. У меня нет способности ясно формулировать свои критические идеи. Иногда я такую кашу завариваю...

А. С. СУВОРИНУ.

МЕЛИХОВО, март 1892 г.

Стоимость труда почти равна нулю, и поэтому я очень хорошо устроился. Начинаю видеть прелести капитализма. Разобрать печь в людской и построить там кухонную плиту со всеми принадлежностями, затем разобрать кухонную плиту в доме и поставить вместо нее голландскую печь — все вместе стоит двадцать рублей. Цена двум работникам на копку — двадцать пять копеек. Наполнить ледник стоит тридцать копеек в день рабочим. Молодой работник, который не пьет и не курит, умеет читать и писать, в обязанности которого входит работа на земле, чистка сапог и уход за цветником, стоит пять рублей в месяц. Полы, перегородки, оклейка стен обоями — все это дешевле грибов. И я спокоен. Но если бы я платил за труд четверть того, что получаю за свой досуг, я бы разорился через месяц, так как число печников, плотников, столяров и так далее грозит бесконечно повторяться по моде периодической дроби. Просторная жизнь, не стесненная четырьмя стенами, требует и просторного кармана. Я вам уже надоел, но должен сказать еще одно: семена клевера стоят сто рублей за пуд, а овес, необходимый для посева, стоит больше ста. Подумайте об этом! Мне пророчат урожай и богатство, но что мне до этого! Лучше пять копеек в настоящем, чем рубль в будущем. Я должен сидеть и работать. Я должен заработать хотя бы пятьсот рублей на все эти мелочи. Половину я уже заработал. А снег тает, тепло, птицы поют, небо яркое и весеннее.

Я читаю массу вещей. Прочел «Легендарные характеры» Лескова, религиозные и пикантные — сочетание добродетели, благочестия и распутства, но очень интересно. Прочтите, если не читали. Перечитал «Критику Пушкина» Писарева. Ужасно наивно. Человек сбрасывает Онегина и Татьяну с пьедесталов, но Пушкин остается невредим. Писарев — дед и отец всех нынешних критиков, включая Буренина, — та же мелочность в принижении, тот же холодный и самодовольный ум, и та же грубость и бестактность в отношении к людям. Не идеи Писарева развращают, ибо их у него нет, а его грубый тон. Его отношение к Татьяне, особенно к ее прелестному письму, которое я нежно люблю, кажется мне просто отвратительным. От критика исходит зловонный аромат наглого придирчивого прокурора.

Мы почти закончили обставляться; не готовы только полки для моих книг. Когда снимем двойные рамы, начнем красить все заново, и тогда дом будет иметь очень презентабельный вид.

В саду есть липовые аллеи, яблони, вишни, сливы и малина...

МЕЛИХОВО,

6 апреля 1892 г.

Пасха. Церковь здесь есть, но нет духовенства. Мы собрали одиннадцать рублей со всего прихода и пригласили священника из Давидовой пустыни, который начал служить в пятницу. Церковь очень старая и холодная, с решетчатыми окнами. Мы пели пасхальную службу — то есть моя семья и мои гости, молодежь. Эффект был очень хороший и гармоничный, особенно обедня. Крестьяне были очень довольны и говорят, что у них никогда не было такой торжественной службы. Вчера весь день светило солнце, было тепло. Утром я ходил в поля, с которых уже сошел снег, и провел полчаса в самом счастливом расположении духа: было удивительно хорошо! Озимые уже зеленеют, и в роще появилась трава.

Вам Мелихово не понравится, по крайней мере поначалу. Здесь все в миниатюре: маленькая липовая аллея, пруд размером с аквариум, маленький сад и парк, маленькие деревья; но когда вы походите по нему раз или два, впечатление малости проходит. Здесь большое ощущение простора, несмотря на то, что деревня так близко. Вокруг много леса. Множество скворцов, и скворец имеет право сказать о себе: «Пою Богу моему во все дни жизни моей». Он поет весь день напролет, не переставая...

МЕЛИХОВО,

8 апреля 1892 г.

Если бы Шапиро подарил мне ту гигантскую фотографию, о которой вы пишете, я бы не знал, что с ней делать. Громоздкий подарок. Вы говорите, что я был моложе. Да, представьте себе! Как ни странно, я уже давно перешагнул тридцатилетие и уже чувствую, что сорокалетие не за горами. Я постарел не только телом, но и духом. Я стал глупо равнодушен ко всему на свете, и почему-то начало этого равнодушия совпало с моей поездкой за границу. Я встаю и ложусь с чувством, будто интерес к жизни во мне иссяк. Это либо болезнь, называемая в газетах нервным истощением, либо какая-то работа духа, не ясная сознанию, которую в романах называют духовным переворотом. Если это последнее, то, полагаю, все к лучшему.

У меня гостит художник Левитан. Вчера вечером я ходил с ним на охоту. Он стрелял в бекаса; птица, раненая в крыло, упала в лужу. Я подобрал ее: длинный клюв, большие черные глаза и красивое оперение. Она смотрела на меня с удивлением. Что мне было с ней делать? Левитан нахмурился, закрыл глаза и умолял меня с дрожью в голосе: «Милый мой, ударь его по голове прикладом ружья». Я сказал: «Не могу». Он продолжал нервно, пожимая плечами, дергая головой и умоляя меня; а бекас продолжал смотреть на меня с изумлением. Мне пришлось подчиниться Левитану и убить его. Одним прекрасным влюбленным существом стало меньше, а два дурака вернулись домой и сели ужинать.

Жан Щеглов, в компании которого вы так скучали целый вечер, — большой противник всякого рода ересей, и в том числе женского интеллекта; и все же, если сравнить его с К., например, рядом с ней он кажется глупым маленьким монахом. Кстати, если увидите К., передайте ей мой привет и скажите, что мы ждем ее здесь. Она очень интересна на свежем воздухе и гораздо умнее, чем в городе...

ГОСПОЖЕ АВИЛОВОЙ.

МЕЛИХОВО, 29 апреля 1892 г.

...Да, теперь в деревне хорошо, не просто хорошо, а положительно изумительно. Настоящая весна, деревья распускаются, жарко. Поют соловьи, и лягушки квакают на все лады. У меня ни гроша, но я смотрю на это так: богат не тот, у кого много денег, а тот, у кого есть средства жить сейчас в той роскошной обстановке, которую дарит нам ранняя весна. Вчера я был в Москве, но чуть не умер там от скуки и всяческих бед. Поверите ли, одна моя знакомая дама, сорока двух лет, узнала себя в двадцатилетней героине моего рассказа «Попрыгунья», и вся Москва обвиняет меня в том, что я ее оклеветал. Главное доказательство — внешнее сходство. Дама пишет картины, муж ее врач, а сама она живет с художником.

Я заканчиваю рассказ («Палата № 6»), очень скучный, из-за полного отсутствия женщины и любовного элемента. Терпеть не могу таких рассказов. Пишу его как бы случайно, бездумно.

Да, я писал вам однажды, что нужно быть беспристрастным, когда пишешь жалостные рассказы. А вы меня не поняли. Вы можете плакать и стонать над своими рассказами, можете страдать вместе со своими героями, но я считаю, что делать это нужно так, чтобы читатель этого не заметил. Чем объективнее, тем сильнее будет эффект.

А. С. СУВОРИНУ.

МЕЛИХОВО, 15 мая 1892 г.

...Я тут взялся за крестьян и лавочников. У одного было горловое кровотечение, другому раздробило руку деревом, у третьего заболела маленькая дочка... Кажется, без меня они пропали бы. Они кланяются мне почтительно, как немцы своему пастору, я с ними дружу, и все идет хорошо...

28 мая 1892 г.

Жизнь коротка, и Чехову, от которого вы ждете ответа, хотелось бы, чтобы она промелькнула блестяще и лихо. Он поехал бы на Принцевы острова, в Константинополь, а потом снова в Индию и на Сахалин... Но, во-первых, он не свободен, у него почтенная семья, нуждающаяся в его защите. Во-вторых, в нем большая доза трусости. Заглядывание в будущее я называю не иначе как трусостью. Я боюсь попасть впросак, и каждая поездка усложняет мое финансовое положение. Нет, не искушайте меня без нужды. Не пишите мне о море.

Здесь жарко. Идут теплые дожди, вечера очаровательны. В трех четвертях версты отсюда есть хорошее место для купания и отличное место для пикников, но нет времени ни купаться, ни ездить на пикники. Либо я пишу и скрежещу зубами, либо решаю денежные вопросы с плотниками и рабочими. Мишу жестоко отчитало начальство за то, что он приезжает ко мне каждую неделю, вместо того чтобы сидеть дома, и теперь некому присматривать за хозяйством, в которое я не верю, так как оно мелкое и больше похоже на барскую забаву, чем на настоящую работу. Я купил три мышеловки, ловлю по двадцать пять мышей в день и уношу их в рощу. В роще чудесно...

Наши скворцы, старые и молодые, вдруг улетели. Это нас озадачило, ведь до их отлета еще ох как далеко; но вдруг мы узнаем, что на днях над Москвой пролетели тучи кузнечиков с юга, которых приняли за саранчу. Удивительно, как наши скворцы узнали, что именно в такой день и за столько миль от Мелихова пролетят эти насекомые? Кто им сказал об этом? Поистине, это великая тайна...

16 июня.

...Вы хотите, чтобы я написал вам свои впечатления.

Душа моя жаждет простора и высоты, но я вынужден вести узкую жизнь, тратя ее на пошлые рубли и копейки. Нет ничего вульгарнее мещанской жизни с ее грошами, провизией, пустыми разговорами и бесполезной условной добродетелью; сердце мое болит от сознания, что я работаю ради денег, и деньги — центр всего, что я делаю. Это щемящее чувство, вместе с чувством справедливости, делает мое писательство в моих глазах презренным занятием: я не уважаю того, что пишу, я апатичен и скучаю сам с собой, и рад, что у меня есть медицина, которой я, во всяком случае, занимаюсь не ради денег. Мне следовало бы искупаться в серной кислоте и содрать с себя кожу, а потом отрастить новую...

МЕЛИХОВО,

1 августа.

Мои письма гоняются за вами, но не догоняют. Я писал вам часто, в том числе в Санкт-Мориц. Судя по вашим письмам, вы от меня ничего не получали. Во-первых, в Москве и около Москвы холера, и скоро она будет в наших краях. Во-вторых, меня назначили холерным врачом, и мой участок включает двадцать пять деревень, четыре фабрики и один монастырь. Я организую строительство бараков и так далее, и чувствую себя одиноким, ибо все холерное дело чуждо моему сердцу, а работа, связанная с постоянными разъездами, разговорами и вниманием к мелким деталям, изматывает меня. У меня нет времени писать. Литература давно заброшена, и я в нищете, так как счел удобным для себя и своей независимости отказаться от вознаграждения, получаемого участковыми врачами. Мне скучно, но в холере есть много интересного, если смотреть на нее со стороны. Жаль, что вас нет в России. Пропадает материал для коротких писем. Хорошего больше, чем плохого, и в этом холера — большой контраст с голодом, который мы наблюдали зимой. Сейчас все работают — работают неистово. На ярмарке в Нижнем творят чудеса, которые могли бы заставить даже Льва Николаевича Толстого уважительно отнестись к медицине и вмешательству культурных людей в жизнь вообще. Кажется, они прижали холеру. Уменьшили не только число заболевших, но и процент смертности. В огромной Москве холера не превышает пятидесяти случаев в неделю, тогда как на Дону — тысяча в день, внушительная разница. Мы, земские врачи, готовимся; наш план действий определен, и есть основания полагать, что и в наших краях мы снизим процент смертности от холеры. У нас нет помощников, приходится быть одновременно и врачом, и санитаром. Крестьяне грубы, нечистоплотны и недоверчивы; но мысль о том, что наши труды не пропадают даром, делает все это почти незаметным. Из всех серпуховских врачей я самый жалкий; у меня паршивая пролетка и лошади, я не знаю дорог, ничего не вижу в вечерних сумерках, у меня нет денег, я очень быстро устаю, и, что хуже всего, я никогда не могу забыть, что должен писать, и мне хочется плюнуть на холеру, сесть и написать вам, и хочется поговорить с вами. Я в полном одиночестве.

Наши земледельческие труды увенчались полным успехом. Урожай значительный, и когда мы продадим зерно, Мелихово принесет нам более тысячи рублей. Огород великолепный. Горы огурцов, и капуста чудесная. Если бы не проклятая холера, я мог бы сказать, что никогда не проводил лето так счастливо, как это.

О холерных бунтах пока ничего не слышно. Говорят о каких-то арестах, каких-то прокламациях и так далее. Говорят, что писатель А. приговорен к пятнадцати годам каторги. Если социалисты действительно собираются использовать холеру в своих целях, я буду их презирать. Отвратительные средства для благих целей делают сами цели отвратительными. Пусть они едут на спинах врачей и фельдшеров, но зачем лгать крестьянам? Зачем убеждать их, что они правы в своем невежестве и что их грубые предрассудки — святая истина? Если бы я был политиком, я никогда не смог бы запятнать свое настоящее ради будущего, даже если бы мне пообещали тонны счастья за унцию подлой лжи. Пишите мне как можно чаще, учитывая мое исключительное положение. Я не могу быть сейчас в хорошем настроении, а ваши письма вырывают меня из холерных забот и переносят на короткое время в другой мир...

16 августа.

Будь я проклят, если напишу вам еще раз. Я писал в Аббацию, в Санкт-Мориц. Я писал по меньшей мере дюжину раз, до сих пор вы не прислали мне ни одного правильного адреса, и поэтому ни одно мое письмо не дошло, а мои длинные описания и лекции о холере пропали даром. Это обидно. Но обиднее всего то, что после целой серии моих писем о наших усилиях против холеры вы вдруг пишете мне из веселого Биаррица, что завидуете моему досугу! Ну, Аллах вас простит!

Что ж, я жив и здоров. Лето было великолепное, сухое, теплое, изобилующее плодами земными, но все его очарование с июля было испорчено известиями о холере. Пока вы приглашали меня в своих письмах сначала в Вену, а потом в Аббацию, я уже был одним из врачей Серпуховского земства, пытался поймать холеру за хвост и вовсю организовывал новый участок. Утром я должен принимать больных, а после обеда ездить. Я езжу, читаю лекции туземцам, лечу их, злюсь на них, а так как земство не дало мне ни копейки на организацию медицинских пунктов, я клянчу у богатых, то у одного, то у другого. Оказывается, я отличный попрошайка; благодаря моему нищенскому красноречию на моем участке есть два отличных барака со всем необходимым и пять бараков, которые не отличные, а ужасные. Я спас земство от расходов даже на дезинфицирующие средства. Известь, купорос и всякую вонючую дрянь я выпросил у фабрикантов для всех своих двадцати пяти деревень. На самом деле Коломин должен гордиться тем, что учился со мной в одной гимназии. Душа моя измотана. Мне скучно. Не принадлежать себе, ни о чем не думать, кроме поноса, вскакивать ночью от лая собаки и стука в ворота («Не за мной ли?»), ездить на отвратительных лошадях по неведомым дорогам; читать только о холере и ждать только холеры, и в то же время совершенно не интересоваться этой болезнью и людьми, которым служишь, — это, милостивый государь, такая каша, которая никому не пойдет на пользу. Холера уже в Москве и в Московском уезде. Нужно ждать ее с часа на час. Судя по ее течению в Москве, надо полагать, что она уже идет на убыль и бацилла теряет свою силу. Нужно думать и о том, что на нее сильно влияют меры, принятые в Москве и у нас. Образованные классы работают энергично, не щадя ни себя, ни своих кошельков; я вижу их каждый день и тронут, а когда вспоминаю, как Житель и Буренин изливали свою ядовитую желчь на этих самых образованных людей, мне становится почти душно. В Нижнем врачи и культурные люди вообще совершили чудеса. Я был переполнен восторгом, когда читал о холере. В старые добрые времена, когда люди заражались и умирали тысячами, об удивительных завоеваниях, которые совершаются на наших глазах, нельзя было даже мечтать. Жаль, что вы не врач и не можете разделить мой восторг — то есть полностью почувствовать, осознать и оценить все, что делается. Но об этом нельзя рассказать коротко.

Лечение холеры требует от врача прежде всего вдумчивости — то есть нужно уделять каждому больному от пяти до десяти часов или даже больше. Поскольку я намерен применять лечение Кантани — то есть клизмы из танина и подкожные инъекции раствора поваренной соли, — мое положение будет хуже чем глупое; пока я буду возиться с одним больным, дюжина может заболеть и умереть. Видите ли, я один на двадцать пять деревень, не считая фельдшера, который называет меня «ваше благородие», не смеет курить в моем присутствии и не может сделать шагу без меня. Если будут единичные случаи, я буду великолепен; но если будет эпидемия хотя бы по пять случаев в день, то я буду только раздражаться, изматываться и чувствовать себя виноватым.

Конечно, нет времени даже думать о литературе. Я ничего не пишу. Я отказался от вознаграждения, чтобы сохранить хоть немного свободы действий, и поэтому у меня ни гроша. Жду, пока обмолотят и продадут рожь. До тех пор буду жить на «Медведя» и грибы, которых здесь бесконечное множество. Кстати, я никогда не жил так дешево, как сейчас. У нас все свое, даже свой хлеб. Думаю, через пару лет все мои домашние расходы не превысят тысячи рублей в год.

Когда вы узнаете из газет, что холера кончилась, вы будете знать, что я снова вернулся к писанию. Не думайте обо мне как о литераторе, пока я на службе в земстве. Нельзя делать два дела сразу.

Вы пишете, что я бросил Сахалин. Я не могу бросить это свое дитя. Когда меня гнетет скука беллетристики, я рад обратиться к чему-то другому. Вопрос о том, когда я закончу Сахалин и когда напечатаю, не кажется мне важным. Пока Галкин-Враской правит тюремной системой, мне очень не хочется выпускать свою книгу. Конечно, если нужда припрет, это другое дело.

Во всех своих письмах я настойчиво задавал вам один вопрос, на который вы, конечно, не обязаны отвечать: «Где вы будете осенью и не хотели бы вы провести часть сентября и октября со мной в Феодосии или в Крыму?» У меня нетерпеливое желание есть, пить, спать и говорить о литературе — то есть ничего не делать и в то же время чувствовать себя порядочным человеком. Впрочем, если мое безделье вас раздражает, я могу обещать писать вместе с вами или рядом с вами пьесу или рассказ... Э? Не хотите? Ну, тогда Бог с вами.

Астрономша была здесь дважды. Мне было скучно с ней в обоих случаях. Свободин тоже был здесь. Он становится все лучше и лучше. Его тяжелая болезнь заставила его пройти через духовную метаморфозу.

Видите, какое длинное письмо я написал, хотя и не уверен, что оно дойдет до вас. Представьте мою холерную скуку, мое холерное одиночество и вынужденное литературное бездействие, и пишите мне больше и чаще. Ваше презрительное отношение к Франции я разделяю. Немцы стоят гораздо выше их, хотя их почему-то называют глупыми. А франко-русский сердечный союз мне так же мил, как Льву Николаевичу Толстому. Есть что-то гадко-наводящее в этих сердечностях. С другой стороны, я был ужасно рад визиту Вирхова к нам.

Мы вырастили очень хороший картофель и божественную капусту. Как вы обходитесь без щей? Я не завидую ни вашему морю, ни вашей свободе, ни счастливому настроению, в котором вы пребываете за границей. Русское лето лучше всего. И, кстати, у меня нет большого желания быть за границей. После Сингапура, Цейлона и, может быть, даже нашего Амура Италия и даже кратер Везувия не кажутся захватывающими. После пребывания в Индии и Китае я не увидел большой разницы между другими европейскими странами и Россией.

Наш сосед, владелец знаменитого Отрадного, граф X, живет сейчас в Биаррице, сбежав от холеры; он дал своему врачу всего пятьсот рублей на борьбу с холерой. Его сестра, графиня, живущая на моем участке, когда я пришел обсудить предоставление бараков для ее рабочих, обошлась со мной так, будто я пришел проситься на службу. Это меня оскорбило, и я солгал ей, притворившись богачом. Ту же ложь я сказал архимандриту, который отказывается предоставить помещения для случаев, которые могут произойти в монастыре. На мой вопрос, что он будет делать со случаями, которые могут заболеть в его гостинице, он ответил мне: «Они люди состоятельные и сами вам заплатят...» Понимаете? И я вспыхнул и сказал, что меня не интересует оплата, так как я обеспечен, и что все, что мне нужно, — это безопасность монастыря... Бывают иногда очень глупые и унизительные положения... Перед отъездом графа я встретил его жену. Огромные бриллианты в ушах, в турнюре, не знает, как себя держать. Миллионерша. В обществе таких особ возникает глупое школьническое чувство желания нагрубить.

Сельский священник часто приходит и подолгу сидит у меня; он очень хороший малый, вдовец, и у него есть незаконнорожденные дети.

Пишите, а то будет беда...

МЕЛИХОВО,

10 октября 1892 г.

Ваша телеграмма с известием о смерти Свободина застала меня как раз тогда, когда я выходил со двора к больным. Можете представить мои чувства. Свободин жил у меня этим летом; он был очень мил и кроток, в безмятежном и ласковом настроении, и очень привязался ко мне. Мне было очевидно, что ему недолго осталось жить, это было очевидно и ему самому. У него была жажда старика к повседневному покою и тишине, он возненавидел сцену и все, что с ней связано, и боялся возвращения в Петербург. Конечно, я должен был поехать на похороны, но, во-первых, ваша телеграмма пришла под вечер, а похороны, скорее всего, завтра, а во-вторых, холера в двадцати верстах, и я не могу оставить свой центр. В одной деревне семь случаев, и двое уже умерли. Холера может вспыхнуть на моем участке. Странно, что с наступлением зимы холера распространяется на все более широкую область.

Я обязался быть участковым врачом до пятнадцатого октября — в этот день мой участок будет официально закрыт. Я уволю фельдшера, закрою бараки, и если придет холера, я буду выглядеть довольно комично. Добавьте к этому, что врач соседнего участка болен плевритом, и поэтому, если холера появится на его участке, я буду обязан из чувства товарищества взять на себя и его участок.

Пока у меня не было ни одного случая холеры, но были эпидемии тифа, дифтерии, скарлатины и так далее. В начале лета у меня было много работы, потом к осени все меньше и меньше.

Сумма моих литературных достижений этим летом, благодаря холере, была почти равна нулю. Я мало писал и еще меньше думал о литературе. Впрочем, я написал два небольших рассказа — один сносный, другой плохой.

Жизнь была тяжелой работой этим летом, но мне теперь кажется, что я никогда не проводил лето так хорошо, как это. Несмотря на холерную суматоху и бедность, которая крепко держала меня все лето, мне нравилась жизнь, и хотелось жить. Сколько деревьев я посадил! Благодаря нашей системе возделывания Мелихово стало неузнаваемым и кажется теперь необычайно уютным и красивым, хотя, очень может быть, оно ни на что не годно. Велика сила привычки и чувство собственности. И удивительно, как приятно не платить за аренду. Мы завели новые знакомства и установили новые отношения. Наши прежние страхи перед крестьянами теперь кажутся смешными. Я служил в земстве, председательствовал в санитарном совете и посещал фабрики, и мне все это нравилось. Теперь они считают меня своим и остаются у меня ночевать, когда проезжают через Мелихово. Добавьте к этому, что мы купили себе новую удобную крытую пролетку, проложили новую дорогу, так что теперь мы не ездим через деревню. Мы копаем пруд... Что еще? На самом деле до сих пор все было новым и интересным, но как будет дальше, я не знаю. Уже снег, холодно, но меня не тянет в Москву. Пока у меня не было чувства скуки.

Образованные люди здесь очень милые и интересные. Что важнее всего, они честные. Только полиция непривлекательна.

У нас семь лошадей, широколицый теленок и щенки по кличке Мюр и Мерилиз...

22 ноября 1892 г.

Днем идет снег, а ночью луна светит вовсю, великолепная изумительная луна. Это великолепно. Но тем не менее я поражаюсь стойкости помещиков, которые проводят зиму в деревне; делать так мало, что если кто-то так или иначе не занят интеллектуальной работой, он неизбежно становится обжорой или пьяницей, или человеком вроде Пигасова из Тургенева. Однообразие сугробов и голых деревьев, длинные ночи, лунный свет, мертвая тишина днем и ночью, крестьянки и старушки — все это располагает к праздности, равнодушию и увеличению печени...

25 ноября 1892 г.

Вас легко понять, и вам не нужно ругать себя за неясность выражения. Вы горький пьяница, а я угостил вас сладким лимонадом, и вы, отдав должное лимонаду, справедливо замечаете, что в нем нет духа. Это именно то, чего не хватает в наших произведениях, — алкоголя, который мог бы опьянить и покорить, и вы это очень хорошо констатируете. Почему бы и нет? Отложив в сторону «Палату № 6» и меня самого, давайте обсудим этот вопрос в общем, ибо это интереснее. Позвольте мне обсудить общие причины, если это вас не утомит, и давайте включим всю эпоху. Скажите мне честно, кто из моих современников — то есть людей между тридцатью и сорока пятью годами — дал миру хоть одну каплю алкоголя? Разве Короленко, Надсон и все современные драматурги — это не лимонад? Вскружили ли вам голову картины Репина или Шишкина? Очаровательно, талантливо, вы в восторге; но в то же время вы не можете забыть, что хотите курить. Наука и техника переживают сейчас великий период, но для нашего брата это дряблое, застойное и скучное время. Мы сами застойны и скучны, мы можем порождать только гуттаперчевых мальчиков, и единственный человек, который этого не видит, — это Стасов, которому природа дала редкую способность напиваться помоями. Причины этого кроются не в нашей глупости, не в отсутствии таланта или наглости, как воображает Буренин, а в болезни, которая для художника хуже сифилиса или сексуального истощения. Нам не хватает «чего-то», это правда, а это значит, что если приподнять мантию нашей музы, то внутри вы найдете пустую пустоту. Позвольте напомнить вам, что писатели, о которых мы говорим, что они на все времена или просто хороши, и которые опьяняют нас, имеют одну общую и очень важную черту: они идут к чему-то и призывают вас к этому тоже, и вы чувствуете не умом, а всем своим существом, что у них есть цель, как у призрака отца Гамлета, который не зря приходил и тревожил воображение. У одних есть более непосредственные цели — отмена крепостного права, освобождение страны, политика, красота или просто водка, как у Дениса Давыдова; у других есть отдаленные цели — Бог, жизнь за гробом, счастье человечества и так далее. Лучшие из них — реалисты и рисуют жизнь такой, какая она есть, но, благодаря тому что каждая строка пропитана сознанием цели, вы чувствуете, помимо жизни такой, какая она есть, жизнь, которая должна быть, и это захватывает вас. А мы? Мы! Мы рисуем жизнь такой, какая она есть, но дальше — ничегошеньки... Секи нас, а больше мы не можем! У нас нет ни непосредственных, ни отдаленных целей, и в нашей душе — большая пустота. У нас нет политики, мы не верим в революцию, у нас нет Бога, мы не боимся призраков, и я лично не боюсь даже смерти и слепоты. Тот, кто ничего не хочет, ни на что не надеется и ничего не боится, не может быть художником. Болезнь это или нет — что это такое, неважно; но мы должны признать, что наше положение хуже губернаторского. Не знаю, как будет с нами через десять или двадцать лет — тогда обстоятельства могут быть другими, но пока было бы опрометчиво ждать от нас чего-то действительно ценного, независимо от того, есть у нас талант или нет. Мы пишем механически, лишь подчиняясь давно установленному порядку, в соответствии с которым одни идут на государственную службу, другие в торговлю, третьи пишут... Григорович и вы думаете, что я умный. Да, я по крайней мере настолько умен, чтобы не скрывать от себя свою болезнь, не обманывать себя и не прикрывать свою пустоту чужими лохмотьями, такими как идеи шестидесятых годов и так далее. Я не собираюсь бросаться, как Гаршин, через перила, но и тешить себя надеждами на лучшее будущее тоже не буду. Я не виноват в своей болезни, и не мне себя лечить, ибо эта болезнь, надо полагать, имеет какую-то добрую цель, скрытую от нас, и послана не зря...

Февраль 1893 г.

Боже мой! Какая великолепная вещь «Отцы и дети»! Это положительно страшно. Болезнь Базарова сделана так сильно, что мне стало дурно, и было ощущение, будто я заразился от него. А конец Базарова? А старики? А Кукшина? Это выше слов. Это просто гениальное произведение. Мне не нравится «Накануне» целиком, только отец Елены и конец. Конец полон трагизма. «Собака» очень хороша, язык в ней чудесный. Пожалуйста, прочитайте ее, если забыли. «Ася» очаровательна, «Затишье» слишком сжато и не удовлетворяет. «Дым» мне совсем не нравится. «Дворянское гнездо» слабее «Отцов и детей», но конец тоже как чудо. Если не считать старухи в «Отцах и детях» — то есть матери Базарова — и матерей вообще, особенно светских дам, которые, впрочем, все одинаковы (мать Лизы, мать Елены), и матери Лаврецкого, которая была крепостной, и смиренной крестьянки, все тургеневские девушки и женщины невыносимы в своей искусственности и — простите за выражение — фальши. Лиза и Елена — не русские девушки, а какие-то пифийские пророчицы, полные экстравагантных претензий. Ирина в «Дыме», госпожа Одинцова в «Отцах и детях», все львицы, в сущности, огненные, манящие, ненасытные существа, вечно жаждущие чего-то, — все это бессмыслица. Когда думаешь об «Анне Карениной» Толстого, все эти тургеневские барышни с их соблазнительными плечами исчезают в ничто. Отрицательные типы женщин, где Тургенев слегка карикатурит (Кукшина) или шутит (описания балов), нарисованы чудесно и так удачно, что, как говорится, комар носа не подточит.

Описания природы прекрасны, но... я чувствую, что мы уже отвыкли от таких описаний и что нам нужно что-то другое...

26 апреля 1893 г.

...Я читаю Писемского. У него великий, очень великий талант! Лучшее из его произведений — «Плотницкая артель». Его романы изматывают своей детальностью. Все в нем, что носит временный характер, все его выпады против критиков и либералов того периода, все его критические замечания с претензией на остроумие и современность, и все так называемые глубокие размышления, разбросанные тут и там, — как все это мелко и наивно по нашим современным понятиям! Дело вот в чем: романист, художник должен проходить мимо всего, что имеет только временную ценность. Люди Писемского живые, темперамент у него энергичный. Скабичевский в своей истории нападает на него за обскурантизм и предательство, но, Боже мой! из всех современных писателей я не знаю ни одного столь страстно и искренне либерального, как Писемский. Все его священники, чиновники и генералы — отъявленные мерзавцы. Никто так не громил старый юридический и военный строй, как он.

Кстати, я прочитал также «Космополис» Бурже. Рим и Папа, и Корреджо, и Микеланджело, и Тициан, и дожи, и пятидесятилетняя красавица, и русские, и поляки — все есть у Бурже, но как это тонко, натянуто, слащаво и фальшиво по сравнению даже с нашим грубым и простым Писемским! ...

Как хорошо, что я бросил город! Скажите всем Фофановым, Черным и et tutti quanti, кто живет литературой, что жить в деревне несравненно дешевле, чем в городе. Я испытываю это теперь каждый день. Моя семья мне теперь ничего не стоит, ибо жилье, хлеб, овощи, молоко, масло, лошади — все свое. И так много дел, что не успеваешь все переделать. Из всей семьи Чеховых я единственный, кто ложится или сидит за столом: все остальные работают с утра до ночи. Гоните поэтов и литераторов в деревню. Зачем им жить в голоде и нищете? Городская жизнь не может дать бедному человеку богатого материала в смысле поэзии и искусства. Он живет в четырех стенах и видит людей только в редакциях и трактирах...

МЕЛИХОВО,

25 января 1894 г.

Я верю, что я психически здоров. Правда, у меня нет особого желания жить, но это пока не болезнь, а что-то, вероятно, проходящее и естественное. Не следует каждый раз, когда автор описывает кого-то душевнобольного, считать, что он сам болен. Я написал «Черного монаха» без всяких меланхолических идей, путем холодного размышления. У меня просто было желание описать манию величия. Монах, плывущий по стране, был сном, и когда я проснулся, я рассказал об этом Мише. Так что можете сказать Анне Ивановне, что бедный Антон Павлович, слава Богу, еще не сошел с ума, но что он много ест за ужином, и поэтому ему снятся монахи.

Я все забываю написать вам: прочитайте рассказ Эртеля «Светоч» в «Русской мысли». В нем есть поэзия и что-то страшное в старомодном сказочном стиле. Это одна из лучших новых вещей, вышедших в Москве...

ЯЛТА,

27 марта 1894 г.

Я в добром здравии вообще, болен в некоторых частях. Например, кашель, сердцебиение, геморрой. У меня было сердцебиение непрерывно в течение шести дней, и ощущение все время было отвратительное. С тех пор как я совсем бросил курить, я избавился от мрачных и тревожных настроений. Может быть, потому, что я не курю, мораль Толстого перестала меня трогать; в глубине души я занимаю враждебную позицию по отношению к ней, и это, конечно, несправедливо. У меня в жилах течет крестьянская кровь, и вы не удивите меня крестьянскими добродетелями. С детства я верил в прогресс, и я не мог не верить в него, так как разница между тем временем, когда меня пороли, и тем, когда меня перестали пороть, была огромной... Но философия Толстого глубоко тронула меня и завладела мной на шесть или семь лет, и повлияли на меня не ее общие положения, с которыми я был знаком заранее, а манера Толстого выражать ее, его разумность и, вероятно, своего рода гипноз. Теперь что-то во мне протестует, разум и справедливость говорят мне, что в электричестве и тепле любви к человеку есть нечто большее, чем целомудрие и воздержание от мяса. Война — зло, и правосудие — зло; но из этого не следует, что я должен носить лапти и спать на печи с рабочим и так далее, и так далее. Но не в этом дело, не в вопросе pro и contra; дело в том, что так или иначе Толстой для меня прошел, его нет в моей душе, и он ушел от меня, сказав: «Я оставляю дом твой пуст». Я пуст. Мне надоело теоретизирование всякого рода, и таких проходимцев, как Макс Нордау, я читаю с положительным отвращением. Больные в лихорадке не хотят еды, но они хотят чего-то, и это смутное желание они выражают как «тягу к чему-то кислому». Я тоже хочу чего-то кислого, и это не случайное чувство, ибо я замечаю такое же настроение и у других вокруг меня. Как будто они все были влюблены, разлюбили, а теперь ищут какого-то нового развлечения. Очень возможно и очень вероятно, что русские пройдут через еще один период увлечения естественными науками и что материалистическое движение будет модным. Естествознание совершает сейчас чудеса. И оно может подействовать на людей, как Мамай, и подавить их своей массой и величием. Все это в руках Божьих, однако. А теоретизирование об этом заставляет голову кружиться.

Л. С. МИЗИНОВОЙ.

ЯЛТА, 27 марта 1894 г.

ДОРАЯ ЛИКА,

Спасибо за письмо. Хотя вы и пугаете меня в своем письме, говоря, что скоро умрете, хотя вы и упрекаете меня в том, что я отверг вас, все равно спасибо; я прекрасно знаю, что вы не собираетесь умирать и что никто вас не отвергал.