«Письма Александра фон Гумбольдта к Варнхагену фон Энзе (1827–1858)»

Your faithful

A. Humboldt.

At Night.

Великий герцог, которого вы избежали, шлет вам большой привет. У него любопытные теории, вероятно, почерпнутые где-то (Беотия была близка к древней Аттике) и понятые превратно. Существует два класса скульпторов: один, низший, к которому склоняется Раух, работающий извне внутрь, в то время как лучший (представленный Ричелем) работает изнутри наружу. Но что за разоблачение! Филарет Шаль в «Journal des Débats»! Я написал в Париж: «Vulgaire dans les idées comme dans les formes des langage, indigne d’un litterateur du Collége de France».

173. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, Thursday, Feb. 7th, 1856.

Поскольку невозможно, чтобы вы, дорогой друг, не видели новую книгу Монталамбера (друга и спутника аббата Ламенне в его поездке в Рим), я надеюсь доставить вам небольшое удовольствие, предложив вам экземпляр короля на несколько дней (пять или шесть). Единственное, что в ней есть пикантного, — это заключение, направленное против нынешнего положения дел во Франции, стр. 284–298. Хотел бы я, чтобы ее можно было перевести целиком и опубликовать в Германии.

Most gratefully yours,

A. v. Humboldt.

Как поживает наша превосходная Дора? Вчера я провел патриархальное время до семи часов в Потсдаме, на крестинах ребенка очень красивой и образованной дочери моего сибирского слуги Зейферта, который, путешественник по имени Мёлльхаузен, по рекомендации барона Герольта и моей, сопровождал великую исследовательскую экспедицию капитана Уиппла из Сент-Луиса, Сан-Франциско и Панамы в качестве топографа и рисовальщика для американского правительства. Около года назад король назначил молодого Мёлльхаузена хранителем дворцовой библиотеки в Потсдаме.

Превосходная статья Лабулэ о внутреннем институте и позорном расширении Пирсом насилия над территорией, доселе свободной, попалась мне на глаза вчера в «Journal des Débats» от 5 февраля, кажется!

Оставьте себе эти весьма заурядные стихи «Oh, Gentle Jlm».

174. ВАРНХАГЕН — ГУМБОЛЬДТУ.

Berlin, March 14th, 1856.

Любезный и драгоценный дар вашего превосходительства пришел в мое уединение, вынужденное суровым возвращением зимы, ярче и оживленнее, чем солнечные лучи, которые их сопровождают! Примите мою повторную благодарность и заверение в том, что я умею ценить каждый из них, и более всего — благодетельное намерение, которое так хорошо помнит обо мне и так радостно веселит мое сердце! Карандашные строки умирающего Гейне — ценная реликвия, и они будут по-прежнему благоговейно храниться в конверте с надписью вашего превосходительства. Сегодняшний дар, знаменательное сочетание Архимеда и Франклина в отношении их надгробий, я также прочел с величайшей признательностью.

Я вижу, что вы не боитесь ни ветра, ни погоды, и что, к счастью, вам и не нужно их бояться, когда необходимо выполнить почетный долг. Нынешнее время возлагает на нас любопытные задачи! Смерть начальника полиции на дуэли, вероятно, беспрецедентна в обществах современной Европы. Вызов министра иностранных дел в Париж для участия в завершении важных переговоров с коробкой писчего песка из Марки также имеет сказочный вид. Впрочем, Аллах велик!

С самым верным почтением и глубочайшей преданностью я остаюсь неизменно

Your Excellency’s most obedient,

Varnhagen von Ense.

175. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, April 14th, 1856.

Я не мог не высказаться, будучи старейшиной прусских горных чиновников и склонным хвастаться своим призванием. Мое доверие к вашей снисходительности, дорогой и достойный друг, настолько велико, что я осмеливаюсь прислать даже вам копию этих неважных строк. Граф Б. заслужил эту похвалу. Свободный от каких-либо мнений, он полезен горному делу и продолжает заниматься научными изысканиями с тех пор, как оставил руководство.

With unshaken constancy, yours,

A. v. Humboldt.

Note by Varnhagen.—Enclosed was the address delivered at the fiftieth anniversary of the entrance into the royal miners of his Excellency the Actual Privy Councillor and Captain of Miners, Count Beust. April 9th, 1856.

176. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, September 11th, 1856.

Зная, какой живой интерес вы, мой дорогой друг, проявляете к вопросу рабства и ко всему, что касается меня, я посылаю вам последнее письмо Герольта, которое шло очень долго, но которое, безусловно, привлечет ваше внимание. К величайшему несчастью, следующим президентом будет Бьюкенен, а не Фримонт, путешественник с большими познаниями, который четырежды прошел сухопутным путем до Сан-Франциско, исследуя страну, по которой проезжал, и которому мы обязаны тем, что Калифорния стала свободным штатом. Не возвращайте письмо и вложение. По пятам за этим африканским абсурдом следует другое безумие, более серьезного толка, хотя и богатое насмешками, не столько роялистское, сколько аристократически-бернское, и приправленное небольшими железнодорожными спекуляциями о том, какой маршрут предпочесть: через Невшатель или через Ла-Шо-де-Фон! А героический граф, который совершает государственный переворот à la Наполеон, откуда он черпал вдохновение? Из Берлина, в то время как у нас есть министр в сейме, которого мы сегодня делаем вид, что никогда не признавали. Как примирить эти вещи? Нас ждет та же участь с нашими тремя заморскими владениями: Яде, Цоллерном, открытым Колумбом Штильфридом, и Невшателем. Я сочувствую константинопольскому Пурталесу, который оказался вовлечен в неловкий конфликт между своей династией (прусским графством) и своим официальным либерализмом. К счастью, рот английского парламента все еще закрыт.

Your faithful

A. v. Humboldt.

177. ПРУССКИЙ МИНИСТР-РЕЗИДЕНТ ФОН ГЕРОЛЬТ — ГУМБОЛЬДТУ.

New York, August 25th, 1856.

My most dear and Honored Patron!

После моего последнего письма вашему превосходительству от 8-го числа меня осчастливило ваше любезное письмо от 27 июля, из которого я с самым искренним сожалением узнал о вашем временном недомогании. За содержащуюся в нем информацию я приношу вашему превосходительству самую сердечную благодарность и спешу выполнить ваше желание, посылая две вырезки из опубликованных здесь газет («New York Herald» и «Courrier des Etats Unis»), содержащие вашу публикацию по вопросу рабства на Кубе, а также оправдание, опубликованное мистером Трэшером, которое, надо признаться, чрезвычайно неубедительно.

Это дело вызвало здесь большое внимание и не могло не быть встречено с одобрением противниками рабства, которые сделали Фримонта своим кандидатом.

Несколько дней назад его немецкие сторонники, числом во многие тысячи, провели массовый митинг в его поддержку и вечером почтили его великолепным факельным шествием.

Вопрос о рабстве становится с каждым днем все более тревожным. В то время как Палата представителей отказывается выделить средства на содержание армии, из Канзаса ежедневно приходят известия о кровавых столкновениях между сторонниками свободных штатов и рабовладельцами. Однако есть надежда, что после президентских выборов (в ноябре) внутренний мир будет восстановлен.

Нездоровый климат в Вашингтоне выгнал меня на несколько дней, так как в прошлом месяце жара была невыносимой, а теперь начинается лихорадка и озноб.

Сегодня я отправляюсь в Олбани, чтобы присутствовать на собрании естествоиспытателей, на которое я был приглашен. Я рассчитываю встретить там ряд выдающихся ученых и впоследствии доложить вашему превосходительству подробности.

Мистер Гейне очень доволен выражением вашего превосходительства в его пользу.

Мистер К. и светское общество уже давно удалились в горы и на морские купания, и я не увижу его еще три или четыре недели.

Мистер Филлмор был бы лучшим президентом, но у него, по-видимому, мало надежды на успех против Фримонта и Бьюкенена, а «знающие ничего» потеряли всякий кредит.

Моя бедная жена и дети считают часы, которые должны пройти до моего возвращения, и я не менее страстно желаю снова найти все, что мне дорого, в стране моего дома в следующем году, по окончании Конгресса.

Приближающееся отправление почты в Англию вынуждает меня закончить это письмо, что я и делаю с самыми сердечными пожеланиями дальнейшего благополучия вашему превосходительству.

С неизменным почтением и привязанностью я остаюсь самым преданным вашему превосходительству

Gerolt.

178. ВАРНХАГЕН — ГУМБОЛЬДТУ.

Berlin, September 13th, 1856.

Огромное влияние имени вашего превосходительства в Соединенных Штатах, как и в Америке в целом, является отрадным признаком улучшения цивилизации в этих странах и верным залогом окончательного торжества филантропических принципов, которые вы последовательно отстаивали на протяжении долгой и насыщенной событиями жизни. Сердечно благодарю вас за письмо г-на фон Герольта и его печатное вложение, которое станет ценным дополнением к моим коллекциям. В настоящий момент, правда, шансы Фримонта несколько сомнительны; тем не менее последние сообщения характеризуют рвение его сторонников как очень большое и отнюдь не безнадежное.

О наших внутренних событиях — внутренних по своему происхождению, хотя место действия и находится за границей — было бы приятнее умолчать, так как трудно найти подходящее выражение, чтобы охарактеризовать их, и невозможно использовать эти выражения, если они найдены. Самое утешительное наблюдение, которое можно сделать, — это единодушное осуждение со всех сторон, где нет личных целей. Для истинного пруссака старой доброй школы такие вещи, как Яде, Невшатель и даже Цоллерн, всегда являются лишь отвлечением внимания, не имеющим законного отношения к ядру прусского государства. Что касается Невшателя, я боюсь, что мгновенный благосклонный кивок Франции переоценивается и приведет к неразрешимым путаницам; Рейнеке склонен подстрекать своих друзей к опасным приключениям; спасение от них — их дело, а он с злорадным удовольствием наблюдает за этим.

На днях леди Беттина фон Арним внесла в мои коллекции около тысячи автографов. Один из самых ценных — письмо вашего превосходительства Людвигу Ахиму фон Арниму о петрификатах; оно не датировано, но я отношу его к третьему десятилетию нынешнего века.

Я хорошо знаю, в какой день пишу эти строки. Он предшествует дню, который празднуется шире и восторженнее, чем любой другой. Позвольте вашему превосходительству принять скромную дань моих теплых добрых пожеланий с любезным благоволением! В верном почтении и благодарной преданности,

Your Excellency’s most obedient,

Varnhagen von Ense.

179. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, September 22d, 1856.

Великий герцог Веймарский, который только что уехал, поручил мне просить вас об особом одолжении — разрешении ему нанести вам визит завтра (во вторник) между девятью и одиннадцатью часами. Он полон решимости увидеть вас лично.

A. v. Humboldt.

Monday.

180. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, Sept. 23d, 1856.

Cher et introuvable AMI!

Как невероятное может стать реальным! Как королевские егеря и королевские кучера не могут найти вас, не могут отыскать ваш адрес в прозаическом справочнике. Я посылаю этот адрес в данный момент великому герцогу, который мучается тем, что задержал моего почтенного друга. Пусть он будет более удачлив в новой попытке. Приложенный лист — берлинская диковинка для вашего архива.

Faithfully yours,

A. v. Humboldt.

Tuesday, 2 o’clock.

181. (ПРИЛОЖЕНИЕ.) ВЕЛИКИЙ ГЕРЦОГ КАРЛ АЛЕКСАНДР САКСЕН-ВЕЙМАРСКИЙ — ГУМБОЛЬДТУ.

At the Chateau of Berlin,

Tuesday Morning.

Если бы я обладал искусством маркиза Сен-Жермена, о котором, если я не ошибаюсь, рассказывают, что однажды прекрасным утром он выехал через четверо ворот одновременно, я не мог бы желать найти г-на фон Варнхагена больше, чем я желал. Тем не менее все было тщетно. Никто не мог сказать мне, где он живет, и не было никакого толку измерять «Мауэрштрассе». Природа сделала меня самым упрямым из всех великих герцогов, я все еще настаиваю на своем намерении увидеть невидимое и спешу достичь этого завершения, прося ваше превосходительство сказать мне, где г-н де Варнхаген на самом деле живет. Простите мои повторные настойчивые просьбы; но по совести я не знаю другого пути, который мог бы быть короче или прямее. Я остаюсь с неистребимой привязанностью, глубочайшим восхищением и почтением к вашему превосходительству,

Charles Alexander.

182. ВАРНХАГЕН — ГУМБОЛЬДТУ.

Berlin, September 24th, 1856.

Your Excellency:

Вы доставили себе немало хлопот из-за меня в последнее время, о чем я сожалею со стыдом. Больше всего я сожалею о том, что пропустил ваш любезный визит, который всегда является честью, а также удачей. То, что великий герцог не смог найти меня вчера, хотя он ездил взад и вперед по Мауэрштрассе и наводил справки, было бы непостижимо, если бы придворные слуги не были весьма своеобразной братией. Почти тридцать лет я живу в самом большом доме на этой улице, в который сам великий герцог заходил, навещая принца Вильгельма Баденского. Сегодня, однако, он прибыл пунктуально в восемь часов, был очень приятен и любезен, говорил с большой откровенностью и сердечностью и упоминал ваше превосходительство с большим уважением и благодарностью. Его истинное поручение прояснилось лишь к концу визита; направляя его ко мне, ваше превосходительство оказали мне большую честь, но вы также вовлекли меня в немалое замешательство. Дело имеет большое значение и может заложить основу для счастья достойного человека; само желание делает честь великому герцогу, и мне будет очень приятно любым способом содействовать его благородной цели. Я приму это к рассмотрению и, если результат будет достижим, почтительно представлю его вашему превосходительству. С первого взгляда я назвал молодого Х., что, однако, ни к чему не привело, так как великий герцог сомневался в степени его владения французским языком. Визит длился почти час, и многое из сказанного было примечательно; моя доля в разговоре, должно быть, была неприятной, по крайней мере физическая ее часть, которая полностью разрушена и совершенно невнятна из-за кашля, гриппа и ревматического сжатия груди.

С наилучшими пожеланиями благополучия вашему превосходительству, я остаюсь в глубоком почтении и благодарности,

Your obedient

Varnhagen von Ense.

183. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, Sep. 24th, 1856.

Прежде чем я снова зароюсь на несколько дней в Потсдаме, жертва королеве и ее уединению, я, дорогой друг, оправдаю великого герцога и себя. Великий герцог посетил вас, что делает ему честь, не для того, чтобы советоваться с вами, а из уважения к вашим прекрасным талантам и вашему характеру, потому что он, как он сказал, унаследовал от своего дома идею, что в Берлине нужно видеть двух людей: вас и меня. Мы оба должны принять это с благодарностью как наследство от «старого джентльмена» и императорского высочества, которая является достойной дамой. У него совсем не было идеи говорить с вами о том, что он ищет и никогда не найдет (равная склонность к науке и поэзии, история географических открытий, искусство, живопись, драгоценные камни и скульптура, утонченные светские манеры, беглое французское общение и ожидание, а также чтение вслух). Этот младенец еще не родился. Я сказал: «j’aviserai», и совершенно случайно добавил, что спрошу вашего мнения. Только прощаясь, что он официально обставил очень натянутыми фразами о «благородном седовласом юноше», он спросил меня, не будет ли против моих желаний представить проблему и вам. Визит имел своим мотивом проявление унаследованного почтения и желание произвести эффект, что должно быть связано с некоторым самоотречением в восемь часов утра, в день отъезда. Чтобы привить ему нашего превосходного Х., мы могли бы отправить последнего на четыре месяца в Париж и Лондон; но смирился бы с этим ум, подобный уму Х.? J’en doute.

Most cordially, your

A. v. Humboldt.

Wednesday.

Герлах намерен отделиться от короля и вытеснить Рейхера, благодаря чему он все равно оставался бы совсем рядом с королем, да, даже ближе, чем сейчас, ибо причина мелких неприязней (электричество от контакта) тогда исчезла бы.

184. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Potsdam, November 9th, 1856.

Я забыл сообщить вам, мой почтенный друг, что я пунктуально выполнил ваше желание отправить в Веймар письмо, которое вы адресовали мне, и настоятельно рекомендовать предложенного «личного секретаря», и все это через несколько дней после того, как я узнал о вашем намерении.

Немецкое письмо от князя Меттерниха, выражающее чувства, полные изящного языка, заинтересует вас. Я дарю вам это письмо для вашей архивной коллекции. Поводом послужил слепок из гипса и копия, частично рукой самого князя, старой египетской колонны из гранита, которую он получил двадцать пять лет назад от Мехмеда Али. Старый князь дал мне эту копию, высотой в три четверти фута, чтобы расшифровать длинную надпись демотическим письмом. Это было сделано доктором Бругшем, талантливым молодым египтологом, автором демотической грамматики, повсеместно восхищаемой в других странах. Доктор Бругш, который напечатал первое издание своей грамматики на латыни, когда был еще в первом классе гимназии Августа (второе издание написано по-французски), нашел в надписи немало весьма примечательной астрономии; и чтобы доставить удовольствие старому князю, Бругш опубликовал все это под названием «Stele Metternich» в «Журнале Востока» и в «Athenée». Бругш был в Египте два года за счет короля; он сын бедного сержанта и знаком с греческим, арабским, ивритом, коптским и персидским языками.

Простите мой ужасный почерк, неразборчивый и в диком, неправильном стиле.

Письмо короля макарон Луи-Филиппу в «Spenersche Zeitung», надеюсь, не ускользнуло от вас. Non v’a bisogno — совершенно как Рохов-Зейффарт (в своей первой манере) эльбинцам: «Совершенно не нужно, чтобы мой народ думал; я думаю за них; народ, который так часто предавал меня, подчиняется моей власти».

Your faithful

A. Humboldt.

185. МЕТТЕРНИХ — ГУМБОЛЬДТУ.

Koenigswart, October 14th, 1856.

Мой старый друг! Я с благодарностью получил информацию о стеле, которую г-н Бругш называет моим именем, и прошу вас передать ученому исследователю слова, которые вы найдете во вложении. После моего возвращения в Вену я воспользуюсь уже столь поучительной интерпретацией памятника, чтобы указать археологам путь, которым они могут получить копии, посредством объявления. Я не сомневался, что не могу сделать ничего лучшего, чем обратиться к вам за прояснением научной ценности подарка Мехмеда Али, который много лет дремал в моих многообразных коллекциях и о котором я был совершенно не осведомлен. Пусть вы и г-н Бругш примите мою самую искреннюю благодарность.

Мне посчастливилось найти короля в отличном здравии и в обычном добром расположении ко мне. Великие воспоминания в долгих жизнях — прекрасная связь между человеком и человеком, сила которой хорошо испытана, когда она противостояла бурям времени. Прошло более полувека с моего первого общения с молодым наследником престола. Какие превратности занимали этот долгий интервал — дело истории. То, что они никогда не лишали меня доверия двух королей, отца и сына, является для меня источником гордости — то есть чувства, которое термин «мир ума и сердца» охарактеризовал бы лучше, чем небезопасное слово, которое сорвалось с моего пера.

Вы, на три года старше меня, только что отпраздновали свой восемьдесят седьмой день рождения. Что мы с вами поняли «искусство жить», мы можем признать. Что нам будет полезно культивировать его еще дольше, нельзя отрицать.

With sincere friendship and esteem,

Metternich.

186. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, November 20th, 1856.

Мне нужна ваша литературная помощь, мой благородный друг. Наш великий пейзажист Гильдебрандт, который был в Бразилии, Канаде, Египте, Палестине, Греции и недавно на Нордкапе, исполнил восхитительную акварельную картину моего «внутреннего домашнего хозяйства», чтобы заменить меньшую, проданную во многих сотнях экземпляров в Америке. «La renommée, fruit d’une longue patience de vivre, augmente avec l’imbécilité». Я вынужден сделать надпись к этой моей картине собственной рукой. Это нелегкая задача. Молю вас посетить меня в субботу в час дня, если это возможно для вас. Вы должны направить меня.

Your most grateful

A. v. Humboldt.

Thursday.

187. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, November 21st, 1856.

Вчера я молил, дорогой друг, чтобы вы доставили мне удовольствие своим визитом в субботу. Сегодня я молю, чтобы вы не приходили; я с печалью слышу, что вы сильно страдаете. Большая картина Гильдебрандта остается еще долгое время в моем доме. Каждый более поздний день также будет полезен мне. Я только прошу вас любезно объявить мне заранее день, в который я могу ожидать вас. Выбирайте двенадцатый час при любых обстоятельствах, потому что я уверен, что буду свободен тогда. Я также нахожусь в состоянии, в котором желаю выскочить из собственной кожи. Как старик, я страдаю, как от укусов комаров; и более того, гиперхристианин, мистер Фостер (живущий в Брюсселе), время от времени советуется со мной, верю ли я, что души низших животных, таких как постельные клопы и комары, включены в план спасения и предназначены для того, чтобы попасть на небо. Так что они угрожают мне и там, наверху, где я найду души животных, хорошо известные мне по Ориноко, поющие гимн хвалы.

In old friendship, yours,

A. v. Humboldt.

Friday.

А позорная партия, которая продает негритянских детей и раздает почетные трости, как русский император раздает почетные шпаги, а Грефе — почетные носы, — которые доказывают, что все белые рабочие должны скорее быть рабами, чем свободными, — преуспела. Что за преступление!

22 ноября 1856 г. — Варнхаген пишет в своем дневнике: «Я выехал в половине первого и поехал к Гумбольдту под проливным дождем. Он был обрадован моим приходом и вскоре отвел меня в соседнюю комнату, где висела большая акварельная картина Гильдебрандта в раме; действительно, превосходная картина, в богатом разнообразии которой преобладает сидящая фигура Гумбольдта. Теперь возник вопрос о надписи, которую нужно выбрать для нее. Я справедливо ожидал, что он ждет от меня не столько предложений, сколько одобрения тех, что уже выбраны им. Вопреки моему ожиданию, не короткое предложение, а более длинная речь, риторическая композиция, которая счастливо сравнивает ищущего путешественника с вернувшимся ученым. Некоторые изменения были одобрены в начале, но снова не одобрены в конце. Гильдебрандт подарил картину не г-ну фон Гумбольдту, а его камердинеру Зейферту. Она должна быть выгравирована. Мы осмотрели комнаты, в трех из них; его учебные принадлежности разбросаны; все три нагреты до 19 градусов Реомюра, невыносимая температура для меня. Библиотечный зал не отапливается. Картины, написанные мадам Гаджиотти, чьи таланты он высоко хвалил; он удивлялся и радовался, что я тоже знаю ее. Он жаловался на зуд; я сказал, что это известная жалоба, pruritus. «Senilis», — немедленно добавил он. В коробке у него был живой хамелеон, которого он показал мне и о котором сказал, что это единственное животное, которое способно направлять один глаз вверх, а в то же время другой — вниз; что только наши пасторы способны делать то же самое, с одним глазом, направленным на небо, а другим — на блага этого мира. Мы говорили и о Невшателе; он сказал, что король полон добрых надежд и рассчитывает на Луи Бонапарта; что Мантейфель не видит вещей в таком благоприятном свете, а насмехается над ними. Русский канцлер, граф фон Нессельроде, сказал Гумбольдту во время своего последнего визита, что нынешняя конституция и положение Швейцарии производят на него наилучшее впечатление и таковы, что вызывают уважение и благосклонность к республике».

188. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, November 30th, 1856.

Esteemed Friend:

В этот момент я получаю письмо от ученика, заслуживающего умеренной похвалы за ясность мысли и дикцию. Я не буду писать, прежде чем сначала не приду повидаться с вами, мой дорогой друг. Последние пятнадцать строк письма совершенно неразборчивы и непонятны для меня. Я писал ему о прокладке телеграфного кабеля между Ирландией и Ньюфаундлендом, но не делал ему никаких предложений. Я не могу прочитать то, что подчеркнуто! Храните письмо моего ученика во что бы то ни стало, включая информацию о том, что я являюсь предметом обсуждения в бельгийских палатах как материалист и республиканец, которого следует уволить! Где состоялся обед барона д’Арнима (Арнима), я не могу угадать. Я мог сказать, что я такой же либерал, как Араго, но, конечно, не то, что я республиканец. Поместите г-на Жобара в свои архивы, мой друг,

Your faithful,

A. v. Humboldt.

Sunday.

То, во что люди верят и во что не верят, обычно не становится предметом спора до тех пор, пока они не будут официально похоронены и отпеты Зидовом.

«Spenersche Zeitung», помимо обсуждения Невшателя и эвакуации дунайских княжеств, содержит ежедневный отчет о здоровье пяти маленьких шелкопрядов Финтельмана, придворного садовника. Как все вещи уменьшаются в важности! Я часто писал письма, датированные холмом Сан-Суси, который раньше был историческим. Теперь остров Павлинов становится историческим благодаря натюрморту двух гусениц. Так движется мир. Следует помнить, что когда ангорские козы прославили администрацию Ришелье во Франции, «Moniteur» содержал объявление: «Le moral des chèvres s’améliore de jour en jour».

189. КАРЛ АЛЕКСАНДР, ВЕЛИКИЙ ГЕРЦОГ САКСЕН-ВЕЙМАРСКИЙ — ГУМБОЛЬДТУ.

Weimar, November 29th, 1856.

Поскольку я, к счастью, имею честь быть известным, по-настоящему известным вашему превосходительству, я могу льстить себя надеждой, что вы не будете оценивать мою благодарность за ваши услуги и услуги г-на де Варнхагена по длительности времени, которое прошло со дня получения мною вашего письма от 31-го числа, и настоящего времени. Моя искренняя благодарность найдет здесь свое место. Она была задержана самой природой сделки. Таков не мог не быть эффект, ибо в деле такого рода невозможно принять внезапное решение, и поэтому я пишу сейчас с единственной целью — не показаться неблагодарным, и потому что, с другой стороны, необходимо обеспечить возможность формирования твердого решения. Чтобы сделать это, я должен иметь время и свободу выбора. И то, и другое обеспечено добротой вашей и г-на Варнхагена, ибо вы присоединяетесь к предложению послать молодого человека, чтобы позволить мне в первую очередь познакомиться с ним. Возникает вопрос, когда это можно сделать? ибо я не хочу начинать с того, чтобы вызывать * * * сюда с тромбоном назначения. Не остается ничего другого, как просить ваше превосходительство навести справки, в какое время джентльмен был бы свободен и склонен предпринять путешествие к берегу Ильма. Задав этот вопрос, я бы прежде всего остановился, чтобы перейти к выражению моей благодарности за важные новости, которые вы имеете доброту сообщить. Если я добавлю вопрос, не будет ли ваше превосходительство любезны прислать мне карту для восхищенного осмотра, и если вы, возможно, найдете этот вопрос удивительно обременительным, я ищу убежища под сенью вашей доброты ко мне, которая часто делала меня гордым, а сегодня, возможно, нескромным. И все же я горжусь вашей добротой, которая всегда сопряжена с истиной, и в последней я полагаюсь, что вы решительно отвергнете мою просьбу, если она беспокоит вас, кому я в почтении остаюсь самым благодарным учеником,

Charles Alexander.

190. ЖОБАР — ГУМБОЛЬДТУ.

Brussels, November 26th, 1856.

Monsieur le Baron:

Возможно, вам будет небезынтересно узнать роль, которую вас заставили играть в злосчастных дебатах нашей религиозной политики.

Старый министр Дешам, который сидел справа от вас на обеде барона Арнима и который был так удивлен, услышав, как вы говорите, что вы такой же республиканец, как ваш друг Араго, связав ваше имя с именами прославленных верующих, исповедующих католическую веру, либеральная газета сегодня утром ответила ему следующим образом:—

«Г-н Дешам в последней проповеди, произнесенной им в Палате, сослался на имя г-на де Гумбольдта, чтобы доказать, что наука вполне может быть поставлена на службу вероучению. Следует признать, как показал г-н Дево, что пример не мог быть выбран хуже. Г-н де Гумбольдт — один из тех рационалистов, чистых и простых, против которых г-н Дешам уже написал так много писем. Если бы г-н Гумбольдт преподавал в Бельгии, его бы, безусловно, преследовали пастырскими посланиями и уволил бы г-н Дешам, если бы г-н Дешам был министром. Тем не менее именно так пишется история и именно так оцениваются самые важные вопросы нашего интеллектуального и морального будущего!»

Вот еще одно неразбавленное и нескрываемое политическое мнение:—

«Как часто и так верно, как вы основываете свою церковь на человеческой тупости, врата разума не одолеют ее, потому что всегда найдутся законченные дураки, старые дураки и маленькие дураки, чтобы поддерживать и ремонтировать ее. У чистого разума нет таких шансов».

Yours, ever devotedly,

Jobard.

191. СТРОКИ ВАРНХАГЕНА О КАРТИНЕ ГИЛЬДЕБРАНДТА С ИЗОБРАЖЕНИЕМ АПАРТАМЕНТОВ ГУМБОЛЬДТА И ПРИЛОЖЕННЫМ ДЕВИЗОМ.

(TRANSLATED BY CHARLES GOEPP, ESQ., AT EASTON, PA.)

This was the latest, the peaceful home, where the mighty explorer,

Early ascender of summits, reposed on the heights of his glory.

Hall of the Castle of Knowledge, the limner has deftly restored thee!

Lofty and light, rich hung with trophies of noble endeavor;

Treasures of nature and art, and of love, and the weapons of science.

While in the midst sits, earnestly glad, thoughtfully commanding

All the profusion around, himself thy sovereign, breathing

Speech and significant life into every shape of the picture;

Plying the wonderful shuttle of thought, until it produces,

Painting and painted at once, fresh images, brighter and brighter.[87]

Varnhagen von Ense.

Berlin, December 1st, 1856.

192. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, December 3d, 1856.

Итак, моя пешеходная проза вернула вас, мой друг, в регионы благороднейших ритмов! Это сделало бы меня гордым, если бы вселенная не имела права на ваше расположение. С еще большей скромностью, чем бедняки, ради блага которых старик с покрытой мхом бородой выставляет себя за небольшую компенсацию в пять серебряных грошей. С каким превосходным вкусом вы перенесли английское «home» в «Daheim». Неописуемо прекрасна ваша поэзия, полная грации и деликатности, и торжественного предостережения о том, что должно было быть извлечено из природы и искусства, и оружия науки. Если бы мой брат Вильгельм, который в своей переписке с Вольфом так много рассуждал о свободных и строгих гекзаметрах, мог бы дожить до того, чтобы стать свидетелем этой семейной чести!

Ваш совет, даже когда он не облечен в стихи, для меня закон. Я последую ему немедленно; и вы сделали дела гораздо легче, чем они были. Alea jacta sit! Не могли бы вы, возможно, дорогой друг, перенести последние десять слогов (или строк) письма великого герцога в ваш классический почерк, чтобы, возможно, позволить мне угадать, что же это такое, что я, как считается, обещал.

Портрет Фримонта живо напоминает Шатобриана. Биография первого только что появилась в Нью-Йорке, посвященная мне — «Memoirs of the Life and Public Services of John Charles Fremont, by John Bigelow (?)». Посвящение гласит: «Александру фон Гумбольдту эти мемуары о том, чей гений он был одним из первых, кто открыл и признал, почтительно посвящаются автором». Деликатные слова, немного искусственно скомбинированные. Существует копия письма, написанного ему из Сан-Суси от имени короля в 1850 году, сопровождавшего большую призовую медаль за науку и искусство, после того как он спроектировал самое обширное барометрическое нивелирование, когда-либо выполненное, от Миссури до Южного моря. Оно заканчивается словами, которых Сан-Суси не имеет причин стыдиться: «La Californie, qui a NOBLEMENT résisté à l’introduction de l’esclavage, sera dignement représentée par un ami de la liberté et des progrès de l’intelligence». Биография имеет отрывки странного романтического интереса. Одно время холод и голод довели партию до ярости и почти безумия, когда они все молились и пели, а затем клятва Фримонта, что ни в коем случае не будет прибегания к каннибализму. Как только мое собственное любопытство будет удовлетворено, я пришлю вам книгу. На данный момент вы можете заняться чудом, совершенным капелланом армейской дивизии в Магдебурге над неким мистером Ассеманном в Кведлинбурге. Я наткнулся на это в своем качестве натуралиста. Это можно найти на стр. 34.

Gratefully yours,

A. v. Humboldt.

Note by Varnhagen.—The water color paintings by Hildebrandt, that of Humboldt among them, were exhibited in the hall of the Art Union, for the benefit of the poor. Price of admission, five silber-groschen.[90]

Suicide a Folly and a Crime; Two Sermons by Dr. Crusius, Chaplain of a Division of the Army: Magdeburg, 1855. 8vo. The miracle consists in this, that one, who under the qualms of a guilty conscience, was long occupied with thoughts of suicide, was suddenly cured of them, permanently, by an invocation of the name of Jesus. The production is also remarkable as containing, on p. 34, the following allusion to Schleiermacher: “It is said of a distinguished divine, that he was once sorely tempted to commit suicide. Such is the influence which suffering of body and mind may exercise even upon good and godly men.”

193. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, December 17th, 1856.

Еще одно благодарное, непринужденное и любезное письмо от великого герцога. Он назначает февраль для визита и желает, чтобы драма открылась просьбой о поиске в архивах. Разрешение дано, материальная часть должна последовать, как он говорит, символически. Вы устроите это с осторожностью, мой дорогой друг. Мы приближаемся к цели наших желаний.

Завтра у меня еще одни похороны у колонны в Тегеле, которая под рукой Торвальдсена обещает Надежду. Старшая племянница (дочь) моего брата, жена генерала Хедеманна, родившаяся в Париже в 1800 году, через несколько дней после возвращения мадам фон Гумбольдт из Испании, скончалась после долгих страданий (болезнь печени, связанная с водянкой), милая, жизнерадостная хозяйка, которая наслаждалась хорошим здоровьем сорок лет в очень счастливом браке. Я живу, чтобы хоронить всех своих родных и близких.

Yours,

A. v. H.

Wednesday Evening.

194. КАРЛ АЛЕКСАНДР, ВЕЛИКИЙ ГЕРЦОГ САКСЕН-ВЕЙМАРСКИЙ — ГУМБОЛЬДТУ.

Weimar, December 16th, 1856.

Подобно Природе, вечно призываемой, вечно дающей, потому что вечно щедрой, вы отвечаете вечно возвращающейся добротой на каждую повторную просьбу. Предложение вашего превосходительства в отношении молодого человека науки, как предложено планом г-на де Варнхагена, настолько превосходно, что я могу только просить о его скорейшем исполнении. С этой целью казалось бы желательным, чтобы г-н де Варнхаген внушил молодым людям мысль, что наши богатые архивы окупили бы тщательный поиск, если бы я мог быть склонен санкционировать его. Я сделал бы это немедленно, позволив материальной части последовать в дальнейшем. Период, начинающийся с февраля следующего года, казался бы мне наиболее подходящим для литературного исследования. Истинная цель путешествия должна оставаться в секрете, так что я буду полностью свободен видеть его, назначить его или не назначать.

Я благодарю вас от всего сердца за это печатное вложение. Эту задачу, отнюдь не легкую, вы выполнили мастерской рукой и могли сделать это лучше, чем кто-либо другой, потому что вы, больше, чем большинство людей, говорили миру благородными действиями.

Я присвою себе Журнал Петермана. Мое почтение к вам — залог действенной правды моих стремлений. Прошу вас сохранить свой интерес к нему, а также свою доброту, будучи вашим самым благодарным поклонником и слугой,

Charles Alexander.

195. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, Feb. 7th, 1857.

Когда я читаю в Берлине что-либо, что привлекает мое политическое или литературное внимание, моя первая мысль — о вас. Лазаль из Мюнхена, из племени Баадера, был известен мне только как человек «Kreuz Zeitung» и «Мира тьмы» Шуберта, и новая историческая работа, которую он присылает мне, содержит мало оригинальности взглядов, но она проявляет, путем аллюзий, богатство положительных знаний, которых я не ожидал от этого человека. Многочисленные цитаты указывают на большое предпочтение взглядам моего брата. Славянский отрывок в отношении Мессии также примечателен, а примечания представляют собой богатую коллекцию древностей. Я не стал бы искать ничего подобного от президента Герлаха и его брата, к которым профессор Гельцер из Базеля и другие, мнений, противоположных его, были официально направлены в переговорах по Невшателю. Если Лазаль не приятен вам из-за его пожеланий восстановления древней Германской империи, вам может быть интересно пролистать работу и взглянуть на примечания.

Моя кожная болезнь намного лучше, как и мое ночное усердие. Четвертый и последний том «Космоса» будет состоять из двух частей, т.е. из двух томов, каждый по тридцать пять листов, первый из которых уже сошел с печатного станка. Обе части, однако, должны появиться вместе, чтобы избежать порчи эффекта непрерывного описания, начинающегося с внутреннего тепла земли и заканчивающегося различными расами человека.

Самонадеянное отсутствие осторожности, с которым здесь ведется жалкое дело Невшателя, подвергает Пруссию великому унижению в Париже. Ватерлоо будет отомщено Пруссии, как оно было отомщено России.

Yours most truly,

A. v. Ht.

196. ВАРНХАГЕН — ГУМБОЛЬДТУ.

Berlin, Feb. 9th, 1857.

Ваше превосходительство получите, сопровождая это, с моей самой сердечной благодарностью, книгу, так любезно одолженную мне. Я прочел ее с разнообразными эмоциями, я мог бы сказать, с болезненным интересом. Правда, автор делает уступки и открывает точки зрения, которых я не ожидал, как и роскошной учености его многообразных цитат. Но красивая коллекция примечаний не может скрыть ядро текста, которое чрезвычайно горько; оправдание негритянского рабства, грубая похвала войне и постоянным армиям, и благодеяние аристократических революций, несмотря на его натянутые комплименты, которые выглядят как приглашения к обращению, автор действительно не предлагает ничего, кроме пищи «Kreuz Zeitung», в приготовлении несколько более деликатном, чем у профессора Лео, чья «грязь культуры» и «скрофулезная чернь» здесь приготовлены со специями. Latet anguis in herba! Должен сказать, что я всегда тревожусь, когда философы берутся измерять ход и стадию человеческого развития и сочетать скудные даты нашей ничтожной истории, самое большее нескольких тысяч лет, с законами для возможностей миллионов лет. Ни Фихте, ни Шеллинг, ни Стеффенс, ни Гегель не были особенно удачливы в своих эссе; распределение веков лучше оставить поэтам. Что особенно странно в нашем авторе, так это то, что он признается в сильном сомнении в своем собственном учении, ибо он «не может практически отречься от национального идеала восстановленного императора и империи, хотя его теоретическая вера в их реализацию слаба» (стр. 157). Тот, кто пишет так, написал свой собственный приговор. Дружественного ответа от вашего превосходительства автор может надеяться получить, одобряющего вы не сможете дать ему.

Слышать, что ваше благополучие, ваша деятельность, ваша энергия остаются неизменными и прогрессируют, — это освежает и ободряет нас, авторов, которые нуждаются в великом примере, чтобы не ослабевать в своей повседневной работе, ολίγον τε φίλον τε. Взгляды, представленные в новом томе «Космоса», доставляют мне огромное удовольствие, и, как сказал Шиллер, когда Гёте создал один из своих шедевров: «Я благодарю богов за то, что они позволили мне дожить до этого».

Невшательское дело, даже на нынешней стадии, содержит в себе много обескураживающего, и я с самого начала был против наших переговоров в Париже, которые имели все признаки ловушек, в которых многое еще может запутаться. Рвение, проявляемое многими, совсем не искренне, а кажется отличным средством для достижения иных целей, и, вероятно, будет успешным. Тем не менее, я не испытываю тревоги за будущее, свет не может быть погашен и должен восторжествовать; трудно вынести лишь момент тьмы.

С наилучшими пожеланиями, в глубочайшем почтении и преданности,

I remain your Excellency’s most obedient,

Varnhagen von Ense.

197. ВАРНХАГЕН — ГУМБОЛЬДТУ.

Berlin, February 20th, 1857.

Позволит ли Ваше Превосходительство побеспокоить Вас на мгновение, отняв Ваше драгоценное время? Не ради себя, а ради литературного проекта, к которому я не могу не проявить личного интереса, хотя бы в силу старого знакомства! Профессор Франц Хоффман из Вюрцбурга занят изданием трудов Франца фон Баадера, что он делает с самоотверженным упорством. Я бы сказал, вопреки всему. Он собирается завершить это предприятие очерком жизни своего автора и очень хочет не оставить без внимания тот факт, что Баадер посещал Горную академию во Фрайберге одновременно с Вашим Превосходительством. Для него было бы бесценно получить от Вас хотя бы слово упоминания об этом, простой намек на то, были ли между вами какие-либо значимые отношения или произвел ли он на Вас какое-либо впечатление? Я бы не осмелился беспокоить Ваше Превосходительство, если бы не был уверен, что либо воспоминание, либо содержание одной-единственной строки решило бы дело!

Толпа и ранний отъезд Вашего Превосходительства помешали мне засвидетельствовать свое почтение на Празднике художников. Прошло более двадцати лет с тех пор, как я отважился войти в такие глубокие воды.

Циркулируют странные слухи. Надеюсь, это лишь шутка, что господин Нибур представлен как будущий министр финансов, а господин Вагенер — как тайный советник с местом в кабинете.

С повторной просьбой о Вашем снисхождении, остаюсь с глубочайшим почтением и в самой искренней преданности,

Your Excellency’s most obedient,

Varnhagen von Ense.

О приступе болезни Гумбольдта дневник Варнхагена от 27 февраля 1857 года содержит следующее: «Заходил господин Герман Гримм, пришедший из покоев Гумбольдта, где он беседовал с Зейфертом, камердинером. С Гумбольдтом приключилась не простуда, а гораздо более серьезный приступ — паралитический удар. После придворного бала во вторник вечером он почувствовал себя нехорошо, ночью встал с постели, чтобы выпить воды — хотел избежать беспокойства слуги — и упал на пол. Зейферт проснулся от шума и нашел своего господина безмолвным и без сознания; прошло некоторое время, прежде чем он пришел в себя. Тайный советник Шёнлейн не питает больших надежд; ночь у него была не очень хорошая».

Потеря Гумбольдта была бы невосполнимой. Он — противовес столь многому низкому и презренному, что после его смерти смело бы вышло на свет и кичилось бы своей порочностью. Честь и влияние науки воплощены в нем, и то и другое рухнуло бы, если бы его не стало. Сейчас в Германии или в Европе нет имени, подобного его, нет влияния в Берлине более обширного или более общепризнанного, чем его. И как болезненна была бы для меня его утрата! Его имя и общение с ним связаны с пятьюдесятью годами моей жизни, он знал тех, кто был нам дорог в прежние времена!

Под 14 марта Варнхаген записывает в своем дневнике: «Когда король был у Гумбольдта, Шёнлейн сказал последнему, что тот некоторое время не сможет твердо стоять на левой стороне, на что Гумбольдт ответил: “Тем не менее, мне не обязательно сидеть справа с Герлахом”».

198. ВАРНХАГЕН — ГУМБОЛЬДТУ.

Berlin, March 17th, 1857.

Я не могу отказать себе в удовольствии принести Вашему Превосходительству мои самые сердечные поздравления по случаю Вашего счастливого и полного выздоровления! Самым прекрасным и убедительным свидетельством этого является письмо к тайному советнику Бёку, которое появилось в газетах сегодня утром и которое не описать никакими эпитетами похвалы. Такое обращение еще не выпадало на долю ни одного человека, и получатель не преминет почтить и оценить его как самый драгоценный из всех даров, преподнесенных ему. Каким свежим должен был быть ум и каким теплым сердце, от которых оно исходит, и каким безупречным и изящным одновременно является его выражение! Даже его повествовательная форма — я бы назвал ее геродотовской — имеет неоценимую ценность и показывает нам прекрасное сочетание сохраненной юности и достигнутой старости.

Пусть Ваше Превосходительство простит этот избыток чувств! Вы не нуждаетесь в моих словах, но я не могу их подавить, и поэтому дам волю своему самому горячему желанию, чтобы сияющая звезда, на мгновение закрытая облаком, еще долго светила нам в привычном блеске и предвещала, как и прежде, здоровье и благополучие дома и за рубежом.

With profound veneration and gratitude,

Ever faithfully your most devoted

Varnhagen von Ense.

Эти строки не настолько самонадеянны, чтобы ожидать ответа.

199. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, March 19th, 1857—at Night.

Как я могу отказать себе в удовольствии поблагодарить вас, самого дорогого, способного и преданного из моих друзей. Не снисхождение — нет, хвалебные выражения по поводу моего обращения к Бёку — похвала форме, облачению мысли — стали моим уделом из уст мастера языка и тонких оборотов доброй воли. Вы доставили мне огромную радость, больше, чем вы предполагали. Что это было за нервное расстройство, вызвавшее паралич такой короткой продолжительности, при полностью свободных функциях мозга, неизменном пульсе, сохранении зрения и всех движений конечностей, подчиненных воле, я не могу угадать. Бывают магнитные бури (полярное сияние), электрические бури в облаках, нервные бури у человека, тяжелые и легкие — возможно, также зарницы, предвещающие другие. У меня были серьезные мысли о смерти, comme un homme qui part, ayant encore beaucoup de lettres à écrire. Другие интересы, которые навсегда остаются живыми во мне, связывают меня с воспоминаниями о вчерашнем дне!! Я считаю, что нахожусь в стадии полного выздоровления; но поскольку мне приходилось много лежать в постели без дела, грусть и недовольство миром во мне усилились. Это я говорю только вам. Скоро я приду к вам и поблагодарю устно из глубины души. Все вокруг нас заставляет нас стыдиться.

В самой тесной дружбе, ваш самый верный

A. v. Humboldt.

Варнхаген пишет в своем дневнике 19 марта 1857 года: «Неожиданно письмо от Гумбольдта! Я написал под своим поздравлением, что эти строки не настолько нескромны, чтобы ожидать ответа. Но он, тем не менее, отвечает, и самым любезным, самым радующим сердце образом. Он дает примечательный отчет о своей болезни. Плохие сообщения были неправдой, по крайней мере, преувеличением; он никогда не терял сознания или речи, пульс оставался как обычно. И все же он не скрывал от себя, что это может быть конец». «У меня были серьезные мысли о смерти, comme un homme qui part, ayant encore beaucoup de lettres à écrire!» Величественно и прекрасно то, что он добавляет: «Другие интересы, которые остаются навсегда живыми во мне, связывают меня с воспоминаниями о вчерашнем дне!! (о 18 марта!) Я считаю, что нахожусь в стадии полного выздоровления, но поскольку мне приходилось много лежать в постели без дела, грусть и недовольство миром во мне усилились. Это я говорю только вам».

200. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, April 6th, 1857.

Если вы, дорогой друг, понимаете письмо Великого герцога так же, как я, —— должен уйти. Я предложил, чтобы он приехал в Веймар под предлогом изучения архивов; он привез бы рекомендательное письмо от вас или от меня; его пригласили бы ко двору, и если бы он не понравился, его просто спросили бы, намерен ли он вернуться в ——. Чтобы это стало шибболетом как плохой конец драмы, quod Deus avertat. Я также предложил выплатить оговоренную сумму денег. На этот счет тиран не отвечает четко. —— едет, я думаю, через Берлин. Дадим ли мы ему тогда рекомендательное письмо с гальваническими стимуляторами? Я сделаю так, как вы пожелаете.

Your faithful

A. v. Humboldt.

Monday.

Сохраните письмо Великого герцога, которое заканчивается мило и со вкусом.

201. КАРЛ АЛЕКСАНДР, ВЕЛИКИЙ ГЕРЦОГ САКСЕН-ВЕЙМАРСКИЙ — ГУМБОЛЬДТУ.

Weimar, April 3d, 1857.

Недоразумение — ключ к моему поведению по отношению к ——. Я полагал и ожидал, что он, после того как в январе, кажется, попросил разрешения поработать в наших архивах, немедленно приедет сюда. Тогда, конечно, я бы оплатил его расходы. Именно в последние дни я удивлялся, что ничего не слышу и не вижу от ——.

Затем пришло второе письмо Вашего Превосходительства, которое, прося у меня объяснений, дает объяснения; и я спешу ответить на него, сказав, что —— может приехать примерно через десять дней, и я был бы готов в любом случае произвести оплату, сумму которой Ваше Превосходительство назвали сами. Согласно договоренности, мы оба, я и путешественник, считали бы себя еще полностью свободными и поэтому соблюдали бы должную осмотрительность относительно истинной причины этой поездки.

Данте сказал бы еще правдивее, если бы произнес: «Viver ch’ è un correr a l’eterna gioventù». Вы доказываете это, ибо вечно ваш бессмертный дух омолаживается, его превосходство также является доказательством этого.

В благодарном почтении и любви, ваш преданнейший покорный

Karl Alexander.

202. ВАРНХАГЕН — ГУМБОЛЬДТУ.

Berlin, April 7th, 1857.

Любезные и столь желанные сообщения Вашего Превосходительства я поспешно переслал ——, то есть их суть. Следует надеяться, что —— отправится немедленно, но я ожидаю сначала получить ответ от него, и, поскольку я не верю, что за короткое время, которое оставил ему Великий герцог, он сможет сделать крюк через Берлин, для него будет лучше получить рекомендательное письмо в Веймаре.

Великий герцог настаивает на осмотрительности, и справедливо! Это удобно для него, а также деликатно и щадяще для другой стороны. —— до настоящего времени действовал в этом отношении правильно. Я очень хочу увидеть конец этого дела; принимая как должное, что в зародыше присутствовало доброе отношение. Успех доставил бы мне необычайное удовлетворение.

Подарок, который вы мне сделали в виде письма Великого герцога, очень меня радует. Не только конец написан со вкусом и изящно, но и весь стиль имеет приятные обороты; и прежде всего, почтение к Вашему Превосходительству выражается в манере, искренность которой невозможно не понять.

Несколько дней я живу исключительно воспоминаниями о прошлых временах и отношениях. Переписка между Генцем и Адамом Мюллером, только что опубликованная Коттой, держит меня в плену, и я должен созерцать всю череду тех переживаний в своем оживающем воспоминании.

Я знал обоих людей рано и близко, и имел с ними много личного общения дружеского характера, хотя в мерах был в основном противником. Превосходство Генца над младшим другом, которого он сильно переоценивал, никогда не было для меня сомнительным и здесь подтверждается вновь; только в конце, когда убийство Коцебу расстраивает и ошеломляет ум, сила террора загоняет государственного деятеля, который раньше любил ясность, в мрачные туманные слои, куда испуганный друг отступил задолго до этого. Эта переписка, безусловно, уникальна в своем роде. Сделки, рассуждения, взаимные влияния, склонности и распри наделены драматическим интересом. В Адаме Мюллере, кстати, содержится полный зародыш партии «Kreuz Zeitung», хотя и в идеальном возвышении, все еще без контакта с реальным миром и, следовательно, без оскорбительных вульгарностей.

Ваше Превосходительство любезно обещали мне несколько строк о Франце Баадере; могу ли я напомнить Вам о них самым скромным образом и с замечанием, что для этой цели действительно хватило бы всего нескольких строк?

В самом верном почтении и самой благодарной покорности, неизменно Ваш покорнейший слуга

Varnhagen von Ense.

203. ВАРНХАГЕН — ГУМБОЛЬДТУ.

Berlin, April 10th, 1857.

Имею удовольствие сообщить Вашему Превосходительству, что господин —— отправится из —— в Веймар 14-го числа. Как бы он ни хотел сделать крюк через Берлин, хотя бы для того, чтобы выразить у ног Вашего Превосходительства самую сердечную признательность за столь дружеское заступничество, он вынужден из-за короткого срока, установленного Великим герцогом, отказаться от осуществления этого желания в настоящее время. Поэтому я осмеливаюсь просить об одолжении — рекомендательном письме к Великому герцогу, которое Вы были так добры обещать; хватило бы одной строки. Я немедленно отправил бы его в Веймар, чтобы господин —— нашел его там по прибытии. Молодой человек хорошо понимает, что поездка ничего не решает и что он должен быть готов к отказу; но он очень рад видеть, что долгая задержка в развитии дел закончилась и он, наконец, в движении. Своим любезным запросом Ваше Превосходительство добились этого результата и развеяли облака недопонимания; самое благодарное сердце признает это с сердечной преданностью! Его чувства горячо разделяю и я, в данном случае, как и во многих более ранних!

С наилучшими пожеланиями вашего благополучия; с глубоким почтением и привязанностью остаюсь неизменно,

Your Excellency’s most obedient

Varnhagen von Ense.

204. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, April 13th, 1857.

Вот, мой уважаемый друг, архивная рекомендация для ——, в точности как предписано. Пусть дело будет успешным.

With heartfelt attachment,

Yours,

A. v. Humboldt.

205. ГУМБОЛЬДТ — ВАРНХАГЕНУ.

Berlin, April 21st, 1857.

К моему великому сожалению, дорогой друг, я не могу принять любезное приглашение ваше и вашей милой племянницы на чашку кофе в четверг, так как вернусь поздно и очень уставшим из Шарлоттенбурга. Во время моей болезни накопилось множество неважных дел, которые должны быть решены после обеда, потому что это пустяковые дела об орденах и посвящениях, подношение бетеля вместо денежных подарков. Четвертый класс действует как жевание бетеля, он занимает время, но не дает питания. В четверг король надеется закончить и уладить дела со мной. Будьте добры написать профессору Хоффману из Вюрцбурга, что я благодарен за его торс, но никакой помощи от короля ожидать не стоит, не только (чего вы не должны писать), потому что нечто вроде священного ужаса перед католическим рвением Баадера укоренилось в уме короля, но и потому, что всякая литературная помощь в кабинете сводится к подарку в сорок или сорок пять талеров. Вместо публикации в предисловии жалкого рекомендательного письма, которое могло быть написано в момент дурного настроения, я прилагаю меморандум, как просили.

With the same friendship as of old,

A. v. Humboldt.

(ПРИЛОЖЕНИЕ К ПИСЬМУ ГУМБОЛЬДТА ВАРНХАГЕНУ.)

Вы спрашиваете меня, дорогой друг, каковы были самые ранние впечатления, произведенные на меня Францем Баадером! Я впервые увидел его в июне 1791 года, изучая горное дело во Фрайберге, после поездки с Георгом Форстером в Англию и после моего пребывания в Гамбургской коммерческой академии Бюшинга и Эбелинга. В течение восьми месяцев я наслаждался ежедневным общением с этим милым и одаренным человеком. Франц Баадер тогда опубликовал свою работу о калорике, и его склонности были чисто химико-физического характера, с легким вкраплением идей по философии физических наук. Он был активен под землей, больше занят практическими горными и плавильными работами, чем геогностическими исследованиями; основателен в наблюдении фактов, весел и сатиричен, но всегда со вкусом и не нетерпим к тем, кто с ним не соглашался. Его воображение тогда не было специально направлено на религиозные темы. Он был популярен и в то же время немного внушал страх, как это часто бывает, когда есть осознание умственного превосходства. Его политические взгляды были либеральными. Это был период Пильницкого конгресса в наших краях — время и место, которые дали повод для политических высказываний.