«Письма из Испании»

Молодая незамужняя женщина среди нас

— «имеет право на свои девичьи венки,

Свои девичьи цветы и принесение домой

Колокола и погребение».

В дополнение к венку из цветов в руку девицы вкладывается пальмовая ветвь; эмблема победы над соблазнами любви, которую многие бедные прекрасные победительницы охотно обменяли бы на обычное поражение. Во всем остальном они одеты как монахини, а гроб покрыт черным бархатным покровом, как и на всех других похоронах.

Предыдущий отрывок в «Гамлете» начинается с намека на очень древний обычай, который до сих пор соблюдается в Испании у монументальных крестов, воздвигнутых на дорогах тем, кто погиб от рук разбойников.

«Для благотворительных молитв,

Черепки, кремни и галька должны быть брошены на нее».

Это буквально делает каждый крестьянин, проходя мимо одного из этих грубых и меланхоличных памятников. Куча камней всегда наблюдается у подножия креста; не, однако, вместо молитв, как, казалось бы, подразумевает отрывок, а как счет, по которому можно было бы подсчитать количество «Отче наш», произнесенных сострадательными прохожими. Древность этого христианизированного обычая, судя по отрывку из Книги Притчей, представляется очень большой. Пословица или изречение, переведенное так, как оно дано на полях английской Библии, гласит: «Как тот, кто кладет драгоценный камень в кучу, так и тот, кто воздает честь глупому».

Латинская версия, которая, вы должны знать, является очень древней и была сделана основой версии Иеронима около середины четвертого века, передает эту пословицу примечательным образом. Sicut qui mittit lapidem in acervum Mercurii; ita qui tribuit insipienti honorem. «Как тот, кто бросает камень в кучу Меркурия» и т. д. Теперь, помня, что камни в наши дни бросают на определенные могилы в Испании; что, согласно отрывку из Шекспира, подобный обычай, по-видимому, преобладал в других частях Европы; и что Иероним полагал, что он передал дух еврейской пословицы, переводя слово, которое английские богословы сомневались, толковать ли как «праща» или «куча камней», фразой acervus Mercurii — божество, чьи статуи часто помещались над гробницами у римлян — помня все это, я говорю, мне кажется, что обычай покрывать некоторые могилы камнями, брошенными наугад, должен был существовать во времена автора Притчей. Возможно, мне будет позволено предположить, что он возник из наказания побиением камнями, столь распространенного среди евреев; что прохожие бросали камни как знак отвращения на кучу, которая скрывала тело преступника; что первоначальные христиане, многие из которых были евреями, следовали тому же методу выражения своего ужаса перед языческими гробницами, пока эти места не стали известны во времена Иеронима под названием «кучи Меркурия»; что современные христиане применили тот же обычай к могилам тех, кто считался недостойным освященной земли; и, наконец, что частота разбойных нападений и убийств на дорогах в Испании отделила обычай от идеи преступления и смягчила знак отвращения в знак молитвы и заступничества за несчастную жертву.

ИСПАНСКИЕ ХРИСТИАНСКИЕ ИМЕНА.

Чрезвычайная преданность католиков, особенно в этой стране, Деве Марии и представление, поддерживаемое духовенством, что столько святых, сколько имен дано ребенку при крещении, в некоторой степени обязаны взять его под свою защиту, вызывают национальную особенность, не недостойную внимания. Во-первых, у немногих менее полудюжины имен, внесенных в приходскую книгу, список которых дается священнику, чтобы он мог прочитать их во время крещения ребенка. Действительно, было бы трудно в этих обстоятельствах большинству людей точно знать свои собственные имена, особенно если, как и мне, им посчастливилось получить одиннадцать. Обычай страны, однако, позволяет каждому человеку забыть все, кроме первого в списке. В нашей преданности Деве мы до сих пор избегали странного солецизма французов «господин Мария», хотя почти у каждого испанца Мария является вторым именем.

Титулы, данные бесчисленным изображениям Девы Марии, которые поставляют обычные имена наших женщин, могли бы вызвать самые нелепые каламбуры или неправильные наименования, если бы привычка не отвлекала ум от их реального значения. Нет имен более распространенных, чем Encarnacion (Воплощение), Concepcion (Зачатие), Visitacion (Посещение), Maravillas (Чудеса), Regla (Правило), Dolores (Страдания), Agustias (Скорби), Soledad (Одиночество), Natividad (Рождество) и т. д. Другие титулы Девы, однако, дают более приятные ассоциации. Таковы Estrella (Звезда), Aurora (Заря), Amparo (Защита), Esperanza (Надежда), Salud (Здоровье), Pastora (Пастушка), Rocio (Роса) и т. д. Но слова, как говорят о хамелеоне, принимают цвет объектов, к которым они прикреплены; и я знал «Страдания» и «Одиночества» среди наших андалузцев, которые, если бы их было больше, могли бы произвести революцию в значениях языка.

РОЖДЕСТВО.

Поскольку между летом и этим сезоном не происходит никакого фестиваля, представляющего интерес, уже пора завершить эти заметки уходящим годом.

Тридцать или сорок лет назад среди состоятельных семей было принято готовить для почти публичной выставки одну или две комнаты дома, где на неуклюжей имитации скал и гор размещалось большое количество кукольных домиков и глиняных фигурок, изображающих самые обычные действия жизни, среди множества ламп и свечей. Полуразрушенная конюшня, окруженная овцами и скотом, была видна в передней части комнаты, с фигурами Иосифа, Марии и некоторых пастухов, преклонивших колени в поклонении ребенку в яслях — акт, который осел и вол имитировали с величайшим спокойствием. Эта коллекция марионеток, называемая Nacimiento, до сих пор, хотя редко предназначается для показа, устанавливается во многих домах, как для развлечения, так и для религиозного удовлетворения семьи и их более близких друзей.

В период, который я только что упомянул, Nacimientos служили предлогом для сбора большой компании и проведения нескольких ночей в танцах и некоторых национальных развлечениях, описанных в статье о Карнавале. Комнаты освещались после заката, и не только друзья семьи имели право наслаждаться празднествами вечера, но любой джентльмен, назвавший свое имя у двери, мог привести одну или несколько дам, которые, если были хотя бы знакомы в лицо хозяину дома, приглашались присоединиться к последовавшим развлечениям. Это были пение, танцы и нередко речи, взятые из старых испанских пьес и известные под названием Relaciones. Декламация до недавнего времени считалась достижением как у мужчин, так и у женщин; и люди, которые, как было известно, были искусны в этом искусстве, вставали по просьбе компании, чтобы произнести речь со всей жестикуляцией нашей старой школы актерского мастерства, точно так же, как другие радовали своих друзей игрой на инструменте. Легкого угощения рождественскими пирожными, называемыми Oxaldres, и сладкими винами или домашними ликерами было достаточно, чтобы избавить дом от обвинения в скупости: таким образом, веселье и общество достигались при умеренных затратах. Но нынешние Nacimientos редко доставляют развлечение незнакомцам; и за исключением пения колядок под звук zambomba, мало что осталось от старых празднеств.

Я не должен, однако, упустить описание шумного инструмента, чье не менее звучное имя я только что упомянул. Он распространен в большинстве частей Испании в это время года, хотя никогда не используется в другое. Тонкий побег тростника (Arundo Donax) закрепляется в центре куска пергамента, не протыкая кожу, которая, размягченная влагой, привязывается, как барабанная перепонка, вокруг горлышка большого глиняного кувшина. Пергамент при высыхании приобретает большое натяжение, а тростник, слегка покрытый воском, позволяет сжатой руке скользить вверх и вниз, производя глубокий полый звук того же рода, что и тот, который исходит от бубна, когда его трут средним пальцем.

Церковная служба в канун Рождества начинается в десять часов вечера и длится до пяти часов утра. Этот обычай соблюдается в каждой церкви в городе; и ни их количество, ни неурочное время не оставляют службу без прихожан ни в одной из них. Музыка в соборе превосходна. В настоящее время она ограничивается частью латинских молитв, но до недавнего времени использовалась в своего рода драматических интерлюдиях на народном языке, которые пелись, а не разыгрывались, через определенные интервалы службы. Эти пьесы носили название Villancicos, от Villano — «клоун»; пастухи и пастушки были собеседниками в этих пасторалях. Слова, напечатанные за счет капитула, распространялись среди публики, которая до сих пор сожалеет о потере остроумия и юмора вифлеемских пастухов.

Обычай страны требует формального визита между Рождеством и Двенадцатой ночью ко всем своим знакомым; и столы расставляются в домашних дворах, или Patios, для получения карточек посетителей. Подарки в виде сладостей обычны между друзьями; а пациенты посылают своим медицинским работникам установленное признание в виде индейки; так что врачи с большой практикой открывают своего рода общественный рынок для продажи своей птицы. Этих индеек гонят стадами цыгане, которые терпеливо идут в тылу неуправляемых фаланг из нескольких частей Старой Кастилии, и главным образом из Саламанки. Марш, который они совершают, составляет не менее четырехсот миль и длится около половины года. Индейки, которые покупаются у фермеров еще цыплятами, приобретают свой полный рост, как ваши модники, в путешествиях и осмотре мира.

ПИСЬМО X.

Мадрид, 1807.

Мой переезд в эту столицу был внезапным и неожиданным. Моему другу Леандро, с которым я стал неразлучен, врачи посоветовали искать облегчения от растущей меланхолии — следствия смертельного отвращения к его профессиональным обязанностям и к нетерпимой религиозной системе, с которой они связаны — в свободе и рассеянии двора; и я нашел невозможным оторваться от него.

Путешествие из Севильи в Мадрид, расстояние около двухсот шестидесяти английских миль, обычно совершается в тяжелых каретах, запряженных шестью мулами, в течение от десяти до одиннадцати дней. Группа из четырех человек формируется кучером (Mayoral), который назначает день и час отправления, организует продолжительность этапов, предписывает время для подъема утром и даже заботится о том, чтобы каждый пассажир посещал мессу в воскресенье или любой другой церковный праздник во время путешествия. Поскольку, однако, было важно не откладывать переезд моего друга из Севильи, мы выбрали более дорогой способ передвижения на почтовых, и, получив паспорт, отправились в открытой и полуразвалившейся карете — обычных транспортных средствах до тридцати миль от Мадрида.

Вы составите некоторое представление о нашей полиции и правительстве из того обстоятельства, что мы были вынуждены взять наш паспорт не в Мадрид, а в Саламанку, чтобы таким образом пробраться в столицу. Министр Gracia y Justicia, или министерства внутренних дел, Кабальеро, один из самых охотных и отвратительных инструментов нашего произвольного двора, будучи раздраженным множеством охотников за должностями, которых мы называем Pretendientes, стекавшихся в Мадрид из провинций, недавно издал приказ, запрещающий всем лицам без исключения приезжать в столицу, если они предварительно не получат королевское разрешение. Ожидание воли короля подвергло бы нас большим неудобствам и, вероятно, прямому отказу. Но поскольку приказу министра было уже два или три месяца — период, в который наши придворные законы начинают устаревать, — и мы не собирались беспокоить его превосходительство, мы доверились удаче и нашему кошельку в отношении любых небольших препятствий, которые могли возникнуть из-за вмешательства низших чиновников.

Я не буду задерживать вас описанием нашего путешествия — задержками на почтовых станциях — нашей уменьшенной спешкой в Вальдепеньясе ради его восхитительного вина, только что налитого из огромных глиняных кувшинов, где оно хранится закопанным в землю; и, наконец, уродливыми, но закрытыми и тесными почтовыми каретами, запряженными тремя мулами в ряд, которые используются от Аранхуэса до Мадрида. Я не люблю описание, вероятно, потому, что не могу преуспеть в нем. Поэтому вы будете любезны обратиться за картиной этого города (ибо я хочу, чтобы вы заметили, что он не считается среди наших городов) к Бургоэну, Таунсенду или какому-либо другому профессиональному путешественнику. Мое повествование будет, как и до сих пор, ограничено тем, что эти джентльмены вряд ли могли увидеть или понять с точностью и отчетливостью уроженца.

Влияние двора в Испании безгранично, поэтому ни один объект не заслуживает более пристального изучения со стороны тех, кто желает познакомиться с моральным состоянием этой страны. Я должен, следовательно, начать с наброска основных источников этого влияния, тщательно исключая любой отчет, который дошел до меня через любые, кроме самых уважаемых каналов, или абсолютную известность. Источником власти и почестей среди нас до недавнего времени была королева, дочь покойного герцога Пармского, очень некрасивая женщина, сейчас быстро приближающаяся к старости, но все еще претендующая на молодость и красоту. Она была недолго замужем за нынешним королем, тогда принцем Астурийским, когда обнаружила сильную склонность к галантности, которую суровый и ревнивый характер ее тестя Карла III едва мог сдержать. Ее муж, один из тех счастливых существ, рожденных, чтобы получать блаженство от невежества, всегда сохранял сильную и исключительную привязанность к ее особе. Эта привязанность, в сочетании с самой нелепой простотой, закрывает его ум от любого приближения подозрения.

Первым фаворитом принцессы, который пробудил ревность короля, был джентльмен из свиты его сына по имени Ортис. Обеспокоенный честью принца не меньше, чем строгостью нравов, которые он из религиозных принципов тревожно сохранял при своем дворе, он издал приказ, изгоняющий Ортиса в одну из самых отдаленных провинций. Принцесса, не в силах вынести эту разлуку и хорошо зная характер своего мужа, уговорила его добиться отзыва Ортиса у короля. Скрупулезно верный своему обещанию, молодой принц усмотрел первую возможность умолять о милости своего отца и, падая на колени, просил о возвращении Ортиса, серьезно и трогательно настаивая на том, что «его жена Луиза совершенно несчастна без него, так как он имел обыкновение изумительно развлекать ее». Старый король, удивленный и спровоцированный этой удивительной простотой, повернулся спиной к добродушному просителю, воскликнув: Calla, tonto! Déxalo irse: Qué simple que eres! «Замолчи, дурачок! Пусть идет: какой же ты простак!»

Луиза, лишенная, однако, своего развлекающего Ортиса, вскоре нашла замену в молодом офицере по имени Луис де Годой. Он был старшим из трех братьев из древней, но обедневшей семьи в провинции Эстремадура, которые служили вместе в конной гвардии, корпусе, исключительно состоящем из джентльменов, где низшие ранги заполнялись офицерами. Едва эта новая привязанность была сформирована, как старый король безжалостно оборвал ее в зародыше указом об изгнании дона Луиса. Королевский приказ был, как обычно, столь настоятельным, что огорченный любовник мог только поручить своему второму брату Мануэлю прощальное послание и получить обещание быть носителем стольких знаков постоянства и отчаяния, сколько можно было безопасно передать по почте.

Частью громоздкого этикета испанского двора является предоставление отдельной охраны каждому члену королевской семьи, хотя все они живут во дворце короля; и размещение часовых с обнаженными мечами у дверей каждого набора апартаментов. Эта служба выполняется без перерыва днем и ночью военным корпусом, только что упомянутым. Мануэлю Годою не составило труда быть на дежурстве в охране принца так часто, как у него было какое-либо письмо для доставки. Определенная мелодия, сыгранная на флейте, инструменте, с помощью которого этот молодой офицер имел обыкновение коротать праздные часы караула, была сигналом, который привлекал принцессу в отдельную комнату, к которой посланник имел секретный, но свободный доступ.

Есть все основания полагать, что любовные депеши Луиса имели должный эффект в течение нескольких недель и что его королевская госпожа жила почти исключительно их содержанием. И все же время совершало печальную революцию в судьбах изгнанного любовника. Мануэль становился с каждым днем все интереснее, а письма — все менее, пока неверный доверенный не стал самым «забавным» из смертных для принцессы и, следовательно, фаворитом у ее добродушного мужа.

Смерть старого короля теперь устранила все препятствия для галантных похождений королевы, и Мануэль Годой был быстро продвинут к высшим почестям государства и первым рангам армии. Но новый суверен еще не чувствовал себя вполне уверенно на троне; и рекомендация умирающего короля своего фаворита Флоридабланки, продлевая власть этого министра, все еще ставила некоторые границы капризам королевы. Карла IV, хотя и находившегося полностью под контролем своей жены, нельзя было убедить уволить старого слугу своего отца без какой-либо объяснимой причины; и некоторое уважение к общественному мнению, чувство, которое редко не отбрасывает мимолетный луч надежды на первые дни каждого правления, обязало саму королеву использовать иные средства, чем просто акт своей воли, в деле разорения премьера. Он мог бы, однако, сохранить свое место некоторое время и получить разрешение уйти в отставку со своими почестями, если бы его ревность к восходящему Годою не побудила его противостоять приливу благосклонности, который теперь собирался поднять этого молодого человека до гранда первого класса. Чтобы обеспечить блеск этого высокого ранга, королева побудила своего мужа пожаловать Годою княжеское поместье, принадлежащее короне, от которого он должен был принять титул герцога де ла Алькудиа. Флоридабланка, либо из принципа, либо по каким-то менее благородным мотивам, счел необходимым противостоять этому дару как незаконному; и, побудив короля проконсультироваться с Советом Кастилии по этому вопросу, попытался обеспечить ответ, соответствующий его желаниям, посредством письма своему другу графу Сифуэнтесу. Самым неудачным образом для министра, до того как это письмо прибыло из Сан-Ильдефонсо, где в то время находился двор, президент был поражен смертельной болезнью, и депеши, попав в руки его заместителя Каньяды, были тайно переданы королеве. Излишне добавлять, что отчет совета был благоприятным, что Годой был сделан герцогом де ла Алькудиа и что и он, и королева теперь были полностью сосредоточены на разорении своего противника.

Во время влияния Флоридабланки на короля против этого министра распространялась рукописная сатира, в которой его обвиняли в том, что он обманул некоего Салуччи, итальянского банкира, связанного с испанским правительством. Слишком осознавая, по-видимому, правдивость обвинения, Флоридабланка не подозревал никого, кроме пострадавшей стороны, в том, что он является автором и распространителем пасквиля. Оскорбительное сочинение, однако, было написано на лучшем испанском языке, чем мог владеть Салуччи, и уязвленный министр не мог успокоиться, не наказав автора. Его шпионы, сообщив ему, что маркиз де Манка, человек остроумный и талантливый, был близок с Салуччи, не нуждались в дальнейших доказательствах против него. Банкир был немедленно изгнан из королевства, а поэт заключен в городе Бургос под надзором и контролем гражданских властей.

Но пришло время, когда эти люди, которые были слишком хорошо знакомы с состоянием Испании, чтобы искать возмездия в руках правосудия, должны были получить удовлетворение от духа мести, который побудил королеву искать разорения министра своего мужа. Карл IV, будучи проинформированным о поведении Флоридабланки по отношению к Салуччи и Манке, последний был отозван ко двору. Бумаги его врага, включая большую коллекцию любовных записок, были захвачены и переданы в руки маркиза, чтобы быть использованными в качестве документов в секретном процессе, возбужденном против министра, который, согласно его собственным правилам правосудия, был тем временем отправлен заключенным в крепость Памплона. Его заключение, однако, не было продлено сверх необходимого времени, чтобы погубить его в мнении короля; и после свадьбы двух королевских принцесс был издан indulto, или помилование, по которому, хотя он был признан виновным в хищении сорока двух миллионов реалов, он был освобожден из своего строгого заключения и получил разрешение проживать в Мурсии, своем родном городе.

Я не уверен, однако, не предшествовала ли отставка Флоридабланки вскоре его обвинению Манкой, как непосредственное следствие его усилий заставить короля присоединиться к коалиции против Франции после смерти Людовика XVI. Карл IV, по-видимому, был единственным сувереном в Европе, который не чувствовал тревоги по поводу судьбы несчастного Людовика; и принимал ближе к сердцу воспоминание о личном пренебрежении со стороны своего кузена, чем все узы общего интереса и крови. Карл узнал, что при его вступлении на престол Испании, когда обычное письмо с поздравлениями было представлено на подпись Людовику, тот монарх с юмором заметил, что он считает письмо едва ли необходимым, «ибо бедный человек», сказал он, «это просто ноль, полностью управляемый и помыкаемый своей женой». Эта шутка произвела такое глубокое впечатление на короля, что вызвала у него, когда Людовик был обезглавлен, бессердечное и почти грубое замечание, что «джентльмен, столь готовый находить недостатки в других, по-видимому, не очень хорошо управлял своими собственными делами». Граф де Аранда, который в кабинете министров постоянно голосовал за мир с Францией, был назначен в феврале 1792 года преемником Флоридабланки. Но поворот событий и настоятельные протесты союзных суверенов изменили взгляды Карла; и, уволив через семь месяцев Аранду со всеми почестями его должности, Годой, тогда герцог Алькудиа, был назначен его преемником, чтобы начать военные действия против Франции. Мне нет нужды вдаваться в повествование об этой плохо проведенной и катастрофической войне. Видимость успеха подбодрила испанцев, всегда готовых сражаться со своими соседями по ту сторону Пиренеев. Но французские армии, получив подкрепления, вскоре нанесли бы визит Карлу в Мадрид, если бы его любимый министр, с большей ловкостью, чем он когда-либо обнаруживал в своем последующем управлении политическими делами, не заключил и не ратифицировал Базельский мир.

Страхи всей страны перед продвижением французских армий были настолько сильны, что мир был встречен с энтузиазмом; и общественная радость по этому случаю была бы безупречной, если бы не экстравагантные награды, предоставленные Годою за его заключение. Новое достоинство выше грандства было создано для него одного, и под титулом Принца Мира Годой был поставлен по рангу рядом с принцами королевской крови.

На лестнице почестей был только один шаг, который мог поднять простого подданного выше, чем благосклонность королевы возвысила Годоя — брак в королевскую семью. Но единственное отличие, которое любовь, казалось, не была достаточно слепа, чтобы даровать фавориту, он на самом деле был обязан ревности своей любовницы.

Среди красавиц, которых надежда на благосклонность молодого министра привлекла в Мадрид со всех частей Испании, была незамужняя дама по имени Тудо, уроженка Малаги, чьи прелести как личности, так и ума пленили бы гораздо менее восприимчивое сердце, чем у Годоя. С того момента, как она была представлена своими родителями, Ла Тудо (мы совершенно не церемонимся в назывании дам всех рангов) получила столь решительное превосходство над многочисленными участниками любви фаворита, что королева, которая до сих пор не замечала толпу случайных соперниц, выступила против привязанности, которая обещала длиться всю жизнь. Она, действительно, существовала достаточно долго, чтобы произвести несомненное доказательство природы близости в ребенке, чье рождение, хотя и не было провозглашено так, как если бы оно было санкционировано общественным мнением, не было скрыто с каким-либо сознанием стыда. Когда при дворе распространился слух, что Принц Мира тайно женат на Ла Тудо, королева в припадке ревности обвинила его перед королем в неблагодарности за то, что он таким образом связал себя с женщиной без происхождения, без малейшего знака уважения к своим королевским благодетелям. Король, чья привязанность к Годою выросла выше контроля его жены, казался склонным не верить истории о браке; но, находясь в то время в одной из королевских загородных резиденций, называемых Sitios — Эскуриал, я полагаю, где министры имеют апартаменты во дворце, — королева провела своего мужа через секретный проход в комнату, где они застали любовников за ужином в комфортном tête-à-tête.

Чувства, вызванные этим зрелищем, должно быть, были настолько разными у каждого из королевской четы, что едва ли можно удивляться странности результата. Годою нужно было только отрицать брак, чтобы успокоить короля, чья доброта была готова сделать скидку на простую любовную интригу его фаворита. Королева, безнадежная когда-либо стать исключительным объектом галантности человека, к которому она была прикована слепым увлечением, вероятно, боялась, как бы шаг, который она предприняла, не оторвал его от ее присутствия. Рабыня своих яростных страстей и совершенно чуждая тем деликатным чувствам, которые сам порок не может подавить в некоторых сердцах, она казалась удовлетворенной тем, что помешала своей главной сопернице подняться выше ее собственного ранга любовницы; и, при условии, что место было занято той, к которой ее любовник был равнодушен, желала видеть его женатым, а сама быть свахой.

Покойный брат короля, дон Луис, который, несмотря на кардинальскую шапку и архиепископство Севильи, пожалованные ему до того, как он достиг возраста для принятия духовного сана, украл своего рода левосторонний брак с испанской дамой по имени Вальябрига, оставил двух дочерей и сына под опекой архиепископа Толедского. Хотя им до сих пор не разрешалось брать имя своего отца, эти дети считались законными; и вполне вероятно, что король желал ввести их во владение почестями, причитающимися их рождению, задолго до того, как королева предложила старшую из своих племянниц как в качестве награды за услуги Годоя, так и в качестве средства предотвращения в будущем таких выходок юношеской глупости, которые разделяли его внимание между удовольствием и службой короне. Эти или подобные причины (ибо история должна довольствоваться догадками, когда главные пружины событий лежат не только за занавесом государства, но и за занавесом кровати с четырьмя столбиками) произвели в течение нескольких недель публичное признание детей дона Луиса и объявление о предстоящем браке его старшей дочери с Принцем Мира.

Порочный источник безграничной власти Годоя, характер двора, где он ею наслаждался, и толпа льстецов, которую его возвышение собрало вокруг него, исключали бы всякое ожидание каких-либо великих или добродетельных качеств в его характере. И все же есть факты, связанные с началом его правления, которые доказывают, что он не был лишен тех смутных желаний делать добро, которые, по мере того как они возникают, «заглушаются заботами, богатством и удовольствиями мира сего». Меня заверил проницательный и совершенно незаинтересованный наблюдатель, чей высокий ранг давал ему свободный доступ к фавориту в течение части периода, когда с титулом герцога де ла Алькудиа он был во главе испанского министерства, что «были все основания полагать его активным, умным и внимательным в исполнении своего долга; и что он был совершенно свободен от всех тех манер и аффектации, в которых люди, поднимающиеся благодаря удаче больше, чем заслугам, склонны быть справедливо обвиняемыми». Хотя, как и вся испанская молодежь, воспитанная в военной профессии, он сам был необразован, он выказывал большое уважение к талантам и литературе при формировании министерства, которое сменило его собственное; когда, благодаря своему новому рангу и браку в королевскую семью, он считался выше обязанностей должности.

Сааведра, которого он сделал первым государственным министром, — человек большой природной быстроты, улучшенной как чтением, так и наблюдением за реальной жизнью; но настолько нерешительный в целях, настолько колеблющийся в суждениях, настолько неспособный к принятию решений, что, находясь в должности, он казался более пригодным для того, чтобы сделать общественные дела бесконечными, чем направлять их ход в своем собственном ведомстве. Ховельянос, назначенный коллегой Сааведры, справедливо считается одним из живых украшений нашей литературы. Получив образование в Саламанке в одном из Colegios Mayores, до реформы, которая лишила эти органы их почестей и влияния, он был сделан судьей в юности и постепенно поднялся до одного из верховных советов нации. Его прямое и почетное поведение на каждом этапе его жизни, как общественной, так и частной, вежливость его манер и формальная элегантность его разговора делают его поразительным примером старого испанского Caballero. С добродетелями и приятными качествами этого характера он соединяет многие предрассудки, свойственные периоду, к которому он принадлежит. К самой страстной привязанности к привилегиям и различиям крови он присоединяет суеверное почитание всех видов внешних форм. Сильнейшие пристрастия искажают его прекрасное понимание, ограничивая его по многочисленным предметам искаженными или ограниченными взглядами. Как судью и литератора его уважали и восхищались все. Как главный судья в любом из наших провинциальных судов, он был бы благословением для людей своего округа; в то время как достойный досуг этой ситуации позволил бы ему обогатить нашу литературу произведениями своего элегантного ума. Как министр, однако, через чьи руки все дары Короны должны были распределяться голодной стране, где две трети лучших классов смотрят на покровительство как на комфортное существование, он разочаровал надежды нации. При дворе его высокие представления о ранге превратили его довольно чопорную манеру в откровенную жесткость; и его слепая пристрастность к уроженцам Астурии, его провинции — вероятно, потому, что он считал их чистейшим остатком готической крови в Испании — сделала его самым непопулярным из министров. Вместо того чтобы содействовать благосостоянию нации мерами, которые постепенно и в широком масштабе могли бы противодействовать влиянию распутного двора, он пытался противостоять установленному вмешательству королевы в деталях. Она однажды обратилась лично к Ховельяносу в пользу некоего кандидата на пребенду. Министр дал ей прямой отказ, утверждая, что лицо, о котором идет речь, не получило квалификации ни в одном из университетов. «В каком из них», — сказала королева, — «вы получили свое образование?» — «В Саламанке, мадам». — «Какая жалость», — ответила она, — «что они забыли научить вас манерам!»

В то время как он был занят этой мелкой войной, которая должна была вскоре закончиться его увольнением, произошло обстоятельство, которое, хотя и было средством примирения королевы с Ховельяносом на некоторое время, в конечном итоге отправило его в крепость на Майорке, где по сей день он томится в заключении, не менее несправедливом, чем суровом.

Церемония бракосочетания Годоя едва закончилась, как он возобновил свою близость с Ла Тудо самым открытым и неосторожным образом. Королева, под влиянием рецидива ревности, казалась настолько решительной подрезать крылья своему избалованному фавориту, что Ховельянос был обманут надеждой сделать эту обиду средством исправления своего покровителя, если не на путь добродетели, то по крайней мере к правилам внешнего приличия. Сааведра, лучше знакомый с миром и хорошо знающий, что Годой может по желанию возобновить любую степень влияния на королеву, неохотно вступил в заговор. Не так Ховельянос. Рассматривая эту придворную интригу как один из обычных судебных процессов, на которых он так долго практиковал свое мастерство и беспристрастность, он не мог заставить себя действовать, не уведомив заинтересованную сторону. Он, соответственно, направил протест Принцу Мира, в котором напомнил ему о его общественных и супружеских обязанностях в самом убедительном стиле судебного и морального красноречия. Королева, тем временем, довела своего мужа до чувства, близкого к гневу против Годоя, и указ о его изгнании был почти подписан, прежде чем оскорбленный галантный кавалер счел себя в такой опасности, что потребовал акта подчинения, который один мог вернуть его в добрые милости своей пренебреженной госпожи. Он был обязан, однако, своей безопасностью ничему иному, как нерешительности и медлительности Сааведры. Тот министр не мог быть убежден представить указ об изгнании для королевской подписи до дня, следующего за тем, когда это было согласовано. Годой, тем временем, получил частную аудиенцию у королевы, которая под влиянием давно сдерживаемой и возвращающейся страсти, чтобы оправдать себя, представила министров — тех самых людей, которых Годой возвел во власть — как авторов заговора; и, вероятно, приписала план Ховельяносу, сделав его с этого момента отмеченным объектом негодования фаворита.

Озадаченные министры, хотя их и не отправили в отставку немедленно, должно быть, чувствовали зыбкость почвы под ногами и страшились мести врага, который уже показал на примере адмирала Маласпины, что способен и готов обрушить ее на инструменты ревности королевы. Этот офицер, итальянец по рождению, только что вернулся из кругосветного путешествия, совершенного за счет правительства, когда королева, которой было трудно привести чувства мужа к Годою в соответствие с внезапными и быстрыми переменами ее собственных, побудила свою доверенную даму, графиню Матальяну, привлечь его к составлению записки королю, содержащей наблюдения за общественным и частным поведением фаворита и представляющей его в самых черных красках. Маласпина в это время готовил к публикации отчет о своем путешествии с помощью тщеславного полузнайки, севильского монаха по имени падре Хиль, который в условиях нашего огромного дефицита подлинных знаний считался чудом эрудиции и красноречия. Адмирал, отложив в сторону свои карты и судовые журналы, с жаром собирал каждое обвинение против Годоя, которое могло произвести впечатление на короля, в то время как монах, вдохновленный видением митры, готовой упасть ему на голову, облекал их в самые цветистые и мощные фигуры, которые обычно приводили в восторг его аудиторию с кафедры. Теперь не хватало только приказа королевы, чтобы взорвать мину под ногами обреченного Годоя, когда предполагаемая жертва, узнав об опасности и воспользовавшись одним из тех нежных моментов, которые сделали королеву и всю ее власть его собственными, вырвала у нее признание в заговоре вместе с именами заговорщиков. Через несколько дней Маласпина оказался в крепости, где вместе со своим путешествием, картами, научными коллекциями и всем, что относилось к экспедиции, остается совершенно забытым, в то время как преподобный автор записки был отправлен под конвоем в Севилью, место своей былой литературной славы, чтобы быть заключенным в исправительный дом, куда отправляют несовершеннолетних правонарушителей из низших классов для прохождения целительного курса порки.

Королева готовила отставку Сааведры и Ховельяноса, когда опасная болезнь первого выдвинула нового актера в сложной драме придворной интриги, который, если бы знал, как использовать свою власть, мог бы довести до полного краха ее героя.

Первый клерк канцелярии государственного секретаря — должность, соответствующая вашей должности заместителя государственного секретаря, — был красивым молодым человеком по имени Уркихо. Его имя вам, вероятно, не неизвестно, так как несколько лет назад он был при испанском после в Лондоне, где его привязанность к французским якобинцам и их мерам не могла не привлечь некоторого внимания из-за недвусмысленного героического доказательства самопожертвования, которое он проявил по отношению к этой партии. Это была, по сути, попытка утопиться в пруду в Кенсингтонских садах, узнав о мире, заключенном Бонапартом с Папой в Толентино; договоре, который разрушил его надежды увидеть окончательное уничтожение Папского престола, а сам Рим — грудой руин, в соответствии с декретом французской Директории. Фортуна, однако, решив превратить нашего храброго санкюлота в придворного, обеспечила ему своевременное спасение из мутной глубины; и когда под присмотром доктора В. он пришел к пониманию того, как мало его утопление повлияет на события французской войны, он вернулся в Мадрид, чтобы орудовать пером в канцелярии, где его предыдущая квалификация «Joven de Lenguas» давала ему право на место, пока он не поднялся по старшинству до должности заместителя секретаря.

У каждого испанского министра есть день, назначенный в течение недели, — называемый Dia de Despacho, — когда он представляет королю содержание своего портфеля, чтобы распорядиться ими по усмотрению Его Величества. Королева, которая чрезмерно любит власть, никогда не упускает случая присутствовать на этих приемах. Министр во время этой аудиенции стоит или, если пожелают, сидит на маленьком табурете возле большого стола, поставленного между ним и королем и королевой. Любовь к покровительству, а не к делам, является, конечно, целью усердия королевы, в то время как только любовь к сплетням позволяет ее мужу выносить тяготы этих заседаний. Во время министерства Сааведры Его Величество был в высшей степени доволен способностью премьера к беседе и его неисчерпаемым запасом хороших историй. Портфель клали на стол; королева называла имена своих протеже, а король, передавая все остальные дела на решение министра, начинал приятную беседу, которая длилась до самого сна. Когда Сааведру сразила та внезапная и опасная болезнь, которую враги Годоя были склонны приписывать яду (подозрение, которое, однако, как истинная доброта фаворита, так и его последующая снисходительность к Сааведре полностью опровергают), обязанность носить портфель к королю перешла к заместителю секретаря. Красивая внешность и элегантные манеры Уркихо произвели глубокое впечатление на королеву; и десять тысяч шепотков разнесли на следующее утро важную новость о том, что ее Величество предложила молодому клерку присесть.

Это благоприятное впечатление, более чем вероятно, было усилено новой обидой на Годоя, чье растущее отвращение к своей королевской госпоже и твердая привязанность к Ла Тудо ежедневно давали ее Величеству поводы для огорчения. Теперь она задумала план сделать Уркихо не только своим инструментом мести, но, как принято считать, и заменой неисправимому фавориту. Но при этом влюбчивом дворе даже королева едва ли может найти свободное сердце; а сердце Уркихо было слишком глубоко привязано к одной из сестер Годоя, чтобы казаться восприимчивым к снисходительности ее Величества. Он, однако, собрал достаточную порцию галантности, чтобы поддержать королеву в ее решимости отделить Годоя от двора и лишить его всякого влияния в делах управления.

Действительно удивительно, что негодование королевы не зашло дальше в отношении человека, который так часто провоцировал его, и что его опала не сопровождалась обычными последствиями в виде унижения и тюремного заключения. Однако многие и мощные обстоятельства объединились в пользу Годоя — почти отеческая привязанность короля к нему, чрезмерное самомнение нового министра о своем влиянии и способностях, не меньше, чем его полное презрение к отвергнутому фавориту, — и, больше всего, неугасающая и постоянно возрождающаяся страсть королевы, подкрепленная ее страхом довести до крайности человека, который, как говорят, имел в своей власти средства разоблачить ее, не осуждая себя.

Во время министерства Сааведры и того периода холода, вызванного капризными галантными похождениями Годоя, которые позволили его врагам предпринять первую попытку против него, его королевская госпожа воспылала сильной симпатией к некоему Мальо, уроженцу Каракаса, а тогда безвестному гвардейцу. Быстрое продвижение этого молодого человека и демонстрация богатства и великолепия, которые он начал проявлять, объяснили источник его возвышения всем, кроме короля. Сам Годой, кажется, был уязвлен ревностью, вероятно, не столько из-за доли соперника в привязанности королевы, сколько из-за плохо скрываемого тщеславия человека, чьей единственной целью было затмить весь двор. Однажды, когда король и королева в сопровождении Годоя и других вельмож двора стояли на балконе королевской резиденции Эль-Пардо, вдалеке появился Мальо, управляющий четырьмя прекрасными лошадьми и сопровождаемый блестящей свитой. Взгляд короля был привлечен красотой экипажа, и он поинтересовался, кому он принадлежит. Услышав, что это Мальо, он сказал: «Удивляюсь, как этот малый может позволить себе содержать таких лошадей». — «Ну, ваше Величество, — ответил Годой, — ходят слухи, что его самого содержит одна уродливая старуха — я совсем забыл ее имя».

Дни процветания Мальо были недолгими. Его тщеславие, франтовство и глупость не понравились королю и встревожили королеву. Но в первом пылу своих привязанностей она обычно имела слабость доверять свои чувства письму, и у Мальо была коллекция ее писем. Желая избавиться от этого нелепого, тщеславного щеголя и в то же время опасаясь разоблачения, она наняла Годоя для возвращения своих письменных знаков внимания. Дом Мальо был окружен солдатами глубокой ночью, и он был вынужден отдать драгоценные рукописи в руки своего соперника. Последний, однако, слишком хорошо осознавал их ценность, чтобы передать их автору, и говорят, что он хранит их как мощный амулет, если не для того, чтобы обеспечить привязанность своей госпожи, то, по крайней мере, чтобы укротить ее приступы непостоянства и ревности. Мальо вскоре был изгнан и забыт.

Два министра, Сааведра и Ховельянос, были сосланы в свои родные провинции: первый — из-за плохого здоровья, второй — из-за непреодолимой неприязни королевы. Уркихо, который, по-видимому, не смог ни завоевать уважения короля, ни полностью ответить на привязанность королевы, мог удерживать свой пост только до тех пор, пока всегда готовая любовь последней к Годою не пробуждалась присутствием самого объекта. Отсутствие фаворита, как принято считать, могло быть продлено благодаря разумной политике и управлению королем со стороны Уркихо, если бы его опрометчивость и самомнение когда-либо позволили ему заподозрить, что какое-либо влияние вообще равно влиянию его талантов и особы. Вместо того чтобы решительно противостоять записке Принца Мира, просившего разрешения поцеловать руки их величеств по случаю рождения дочери, которую родила ему принцесса, его жена, Уркихо вообразил королеву настолько твердо привязанной к себе, что не видел опасности в этом мимолетном визите своего оскорбленного соперника. Годой появился при дворе, и с этого момента крах Уркихо стал неизбежным. Его ненависть к Римскому двору побудила последнего поощрять перевод португальского труда против вымогательств итальянской Датарии в случаях выдачи разрешений на брак в пределах запрещенных степеней родства. Полагая, что общественное мнение достаточно подготовлено этим трудом, он опубликовал королевский указ испанским епископам, призывая их возобновить свои древние права на выдачу разрешений. Этот шаг вооружил против его автора большую часть духовенства, и Принцу Мира было легко встревожить совесть короля с помощью папского нунция, кардинала Казони, который заставил его поверить, что его министр втянул его в меру, которая посягала на права Римского Понтифика. Я полагаю, что растущая неприязнь Годоя к Инквизиции избавила Уркихо от ужасов темницы в ее пределах. У него, однако, не хватило великодушия довольствоваться изгнанием своего врага в Гипускоа. Вскоре после этого последовал приказ о его заключении в крепость — обстоятельство, которое может вызвать подозрение, что Уркихо использовал свою личную свободу, чтобы предпринять вторую попытку против отозванного фаворита.

Это предположение было бы сильно подкреплено общей мягкостью администрации Годоя, если бы один пример жестокой и непримиримой мести не противостоял столь благоприятному взгляду на его поведение. Представила ли королева Ховельяноса Принцу Мира как главного участника первого заговора, который был направлен против него, или он обвинил этого почтенного магистрата в неблагодарности за участие в заговоре против человека, который возвысил его до власти, — Годой едва был восстановлен в своем прежнем влиянии, как добился приказа заточить Ховельяноса в картезианский монастырь на Майорке. Недостойность этого второго и долго вынашиваемого удара вызвала негодование его поверженного и доселе молчаливого противника, вызвав ту бесстрашную и достойную непреклонность, которая делает его в наши дни столь прекрасным образцом старого испанского характера. Из своего заточения он направил письмо королю, разоблачающее несправедливость обращения с ним в выражениях, столь далеких от раболепного тона испанской записки, столь не считающихся с властью его противника, что оно вновь разожгло негодование фаворита, через чьи руки, как он хорошо знал, оно должно было пройти к трону. Такой шаг скорее мог усугубить, чем добиться исправления его обид. Добродетели, блестящие таланты и приятное обращение Ховельяноса настолько завоевали привязанность монахов, что они относились к нему с большим почтением, чем мог бы ожидать даже министр в зените своей власти. Дух мести Годоя не мог примириться с тем, что его враг наслаждается этим небольшим остатком счастья, и с жестокостью, которая бросает чернейшее пятно на его характер, он перевел его в крепость на том же острове, где под контролем неграмотного и грубого губернатора Ховельянос лишен всякого общения и ограничен небольшим количеством книг для своего умственного наслаждения. Характер тюремщика можно представить по тому факту, что он не способен отличить «труд» от «тома». Друзьям Ховельяноса не разрешается облегчать его одиночество разнообразием книг, даже в количестве, содержащемся в инструкциях губернатора, ибо он считает литературные произведения поштучно, и хорошее издание Цицерона, например, кажется ему целой библиотекой.

Со времени своего возвращения в фавор Принц Мира постепенно и постоянно набирал влияние. Обычные титулы чести были исчерпаны на нем, и антикварное достоинство Верховного Адмирала было возрождено и даровано ему как раз в то время, когда ваши моряки оставили нас без флота. К этому достоинству были приложены большие доходы и обращение «Высочество». Бригада кавалерии, состоящая из отборных людей со всей армии, была недавно дана Верховному Адмиралу в качестве почетного караула. Его власть, наконец, хотя и делегированная, является неограниченной, и можно с полным правом сказать, что он является действующим сувереном Испании. Король, благодаря беспримерному возвышению этого фаворита, получил желание своего сердца в виде полного освобождения от всякого рода занятий, кроме охоты, которой он исключительно посвящает каждый день года. Солер, министр финансов, нанят, чтобы обирать народ, а Кабальеро, в министерстве внутренних дел, — чтобы держать их в должном невежестве и подчинении. Я просто дам вам образец умов и принципов каждого из этих достойных мужей. В Вальядолиде веками существовал обычай делать доминиканский монастырь этого города своего рода банком для внесения денежных сумм, как это делалось в древних храмах при схожих обстоятельствах невежества, торговли и отсутствия безопасности собственности. Солер, будучи проинформирован, что монахи держат в своих руках значительный депозит, заявил, «что наносит ущерб государству позволять стольким деньгам лежать без дела», и, захватив их, вероятно, для королевы, чьи непрекращающиеся требования составляют самую насущную и значительную статью испанского бюджета, выдал монахам государственные бумаги, которые кредиторы могли продать, если бы захотели, с восьмидесятипроцентной скидкой. Кабальеро, опасаясь прогресса всякого образования, которое могло бы нарушить покой двора, разослал не так давно циркулярный приказ в университеты, запрещающий изучение моральной философии: «Его Величество, — говорилось в приказе, — нуждается не в философах, а в хороших и послушных подданных».

При активном действии этой системы королева имеет в своем распоряжении столько денег и покровительства, сколько пожелает, и, обнаружив, что невозможно сдержать галантные похождения своего «cher ami», настолько совершенно победила свою ревность, что способна не только быть с ним в самых дружеских отношениях, но и подражать его любви к разнообразию самым открытым и бесстыдным образом.

Я хочу покончить с чудовищной грудой скандалов, которую состояние нашего двора неизбежно втиснуло в мое повествование. Многое, действительно, я оставляю нерассказанным, но я не могу опустить оригинальную и совершенно достоверную историю, которую, поскольку она объясняет тайну в остальном необъяснимой слепоты короля в отношении поведения его жены, справедливость требует сделать достоянием гласности. Мир увидит, что апатия Его Величества проистекает не из какого-либо позорного безразличия к тому, что обычно считается мужчинами жизненно важным пунктом чести, но что мир и спокойствие его ума основаны на философской системе — я не знаю, физической или моральной, — которая, я полагаю, присуща только ему самому.

Старый герцог де И. (со слов супруги которого я привожу этот анекдот) однажды вместе с другими вельможами сопровождал короля, когда Его Величество, будучи в приподнятом настроении для сплетен, вступил в довольно веселый разговор о прекрасном поле. Он довольно долго рассуждал о непостоянстве и капризах и смеялся над опасностями мужей в этих южных широтах. Насладившись вдоволь весельем на тему ревности, он заключил с видом триумфа: «Мы, коронованные особы, однако, имеем это главное преимущество перед другими, что наша честь, как они ее называют, в безопасности; ибо предположим, что королевы были бы так же склонны к проказам, как некоторые из их пола, где бы они могли найти королей и императоров, чтобы флиртовать с ними? Э?»

ПИСЬМО XI.

Мадрид, —— 1807 г.

Давая вам очерк частной жизни в Мадриде, я начну с персонажа, совершенно специфичного для этой страны и хорошо известного по всей Испании под названием «Pretendientes», или охотники за должностями. Однако в двух языках с этими наименованиями связаны очень разные идеи. Молодые люди из самых гордых семей регулярно отправляются ко двору с этим поручением, и немногие джентльмены предназначают своих сыновей для церкви или права, не рассчитывая средства на содержание их в течение трех или четырех лет в Мадриде в качестве регулярных и профессиональных охотников за должностями. Дело в том, что, за исключением трех мест в каждом соборе и в некоторых коллегиальных церквях, которые получаются путем литературного конкурса, нет ни одного места ранга и дохода, к которому придворный интерес не был бы исключительным путем. Отсюда необходимость для всех, кто не обладает независимым состоянием, другими словами, для более чем двух третей испанского дворянства, отправляться в столицу, чтобы там приобрести этот интерес любыми средствами, которые могут позволить их обстоятельства.

«Pretendientes» можно разделить на четыре класса. Священнослужители, которые стремятся к любому повышению не ниже пребенды; юристы, которые желают получить место на скамье судей в одном из наших многочисленных судов, как в Испании, так и в Испанской Америке; деловые люди, которые желают быть занятыми в сборе доходов; и адвокаты, чьи взгляды не простираются дальше «Corregimiento» — своего рода должности регистратора с очень ограниченными судебными полномочиями, которая существует в каждом городе, имеющем значение, где нет «Audiencia», или высшего трибунала. Я покончу с последними двумя классами в нескольких словах.

Между нашими адвокатами или барристерами и высшими судьями, называемыми «Oidores», существует такая грань различия, что она является почти непреодолимым барьером. Молодой человек, который, изучив римское право в университете, посещает три или четыре года кабинеты практикующего адвоката, после экзамена по испанскому праву квалифицируется для ведения дел в судах. Но однажды занявшись этой отраслью права, он должен оставить все надежды подняться выше того сомнительного ранга, который его профессия дает ему в обществе. Успех может сделать его богатым, но он должен довольствоваться тем, что всю жизнь будет трудиться в суде провинциального уровня и терпеть пренебрежительный и дерзкий тон, с которым судьи считают себя вправе обращаться с адвокатами. Поэтому среди молодых юристов, которые не могут обеспечить достаточный интерес, чтобы быть помещенными на скамью судей, не редкость предлагать себя в качестве кандидатов на «Corregimiento». Наскребя немного денег и получив несколько рекомендательных писем, они отправляются в Мадрид, где их почти ежедневно можно видеть в приемной министра с прошением и печатным списком своих университетских степеней и литературных квалификаций, называемым «Papél de Méritos», который, после двух или трех часов ожидания, они считают себя счастливыми, если его превосходительство возьмет из их рук. Те, кто может получить представление некоторым из грандов, имеющих право назначать магистратов в своих поместьях, ограничиваются более легкой, хотя и несколько более унизительной задачей — заискивать перед своим покровителем.

«Pretendientes» на высшие должности в финансах должны быть способны выглядеть более прилично при дворе, если надеются на успех. Однако не министра этого ведомства следует больше всего обхаживать, чтобы получить эти прибыльные места. Рекомендация от королевы или от Принца Мира обычно вмешивается в его взгляды, если он позволяет себе иметь какие-либо свои собственные. Чтобы получить первую, красивая фигура или какие-либо приятные навыки, такие как пение под гитару в испанском стиле, являются наиболее вероятными средствами, либо привлекая внимание ее Величества, либо привязанность кого-то из ее любимых фрейлин. Не менее мощная рекомендация Принца Мира, должен сказать в справедливость к нему, не всегда является наградой за лесть или более унизительное раболепие. Справедливость и должное уважение к заслугам, это правда, далеки от регулирования распределения его покровительства: тем не менее, в отличие от министров, которые дрожат перед ним, к нему может подойти каждый человек в королевстве без представления и с уверенностью получить вежливый, если не благоприятный ответ. Его большой слабостью, однако, является любовь к удовольствиям, поэтому никто не может быть так уверен в любезном приеме, как те, кто появляется на его публичных приемах в сопровождении красивой жены или цветущей дочери. Этот факт настолько хорошо известен по всей стране, и — я краснею, говоря это — национальный характер настолько опускается под влиянием этого распутного правительства, что красавицы стекаются из каждой провинции в надежде быть замеченными фаворитом. Его публичный прием представляет каждую неделю коллекцию самых красивых женщин в стране, сопровождаемых их отцами или мужьями. Прошение, поддержанное таким образом, как известно, никогда не терпит неудачи.