«Иллюстрации к Шекспиру и древним нравам»

Сцена 1. Страница 100.

Цим. Твой Цезарь посвятил меня в рыцари.

Хотя наши старые писатели часто упоминают «римских рыцарей», то есть военачальников, весьма опасно, что данное выражение следует рассматривать как явный анахронизм, как и другой подобный отрывок на стр. 213, где Цимбелин обращается к Беларию и его сыновьям: «Преклоните колени; встаньте, мои рыцари битвы и т. д.». Слово «рыцарь» раньше использовалось с большой широтой. Д-р Буллен называет Диоскорида «тем старым знаменитым египетским рыцарем».

Сцена 2. Страница 105.

Imo. (Some griefs are med'cinable;) that is one of them,

For it doth physick love;——

Все это должно быть заключено в скобки, как в издании г-на Мэлоуна. Г-н Стивенс не привел никаких причин для изменения, которое может быть опечаткой.

Сцена 3. Страница 117.

Bel. ... Euriphile,

Thou wast their nurse——

Вышеуказанное имя могло быть заимствовано из истории Амфиарая и Эрифилы в «Petite palace» Петти, 1598, 4-ю долю листа.

Сцена 4. Страница 120.

Pis. ... whose tongue

Outvenoms all the worms of Nile.

Так в анонимной пьесе «Wily beguilde»,

«Чей язык ядовитее жала змеи».

Трудно сказать, что является подражанием.

АКТ IV.

Сцена 2. Страница 154.

Ги. Но ее искусная стряпня.

Этот монолог упражнял таланты некой изобретательной женщины-иллюстратора Шекспира, которая пыталась высмеять характер Имогены и, собственно, всю пьесу. Она низводит нашу героиню до простой кухонной девки и обращает внимание на то, что она называет ее «экономическим образованием». Но что это, как не разоблачение собственного невежества в древних нравах? Если она упустила возможность квалифицировать себя как комментатора шекспировских сюжетов путем прочтения наших старых романов, она должна была, по крайней мере, помнить то, с чем знакома каждая образованная женщина нынешнего века, — воспитание принцесс в «Одиссее» Гомера. Праздно пытаться судить о древней простоте, основываясь лишь на знании современных нравов; и таким привередливым критикам лучше закрыть книгу Шекспира навсегда. В другой части своей критики этой пьесы она осуждает дачу Имогене снадобья, которое Пизанио получил от царицы, исходя из идеи, что он был достаточно предупрежден о его снотворном качестве; и она утверждает, что врач шепотом сообщил Пизанио о его свойстве; ни слова об этом нет у Шекспира. Вот и вся критика и точность работы, к которой д-р Джонсон снизошел написать посвящение. Он также слишком часто доверял ее мнениям в ходе нескольких своих замечаний к пьесам Шекспира.

Сцена 2. Страница 156.

Clo. Know'st me not by my clothes?

Gui. No, nor thy tailor, rascal.

Правильный слух г-на Стивенса в этом, возможно, единственном случае был обманут. Он возражает против отрицания «no», как «одновременно излишнего и вредного для метра»; однако невозможно прочитать строку гармонично без него. И оно не создает избыточности метра, в котором, исключительно, есть два лишних слога. Если бы какое-либо изменение было допустимо, оно могло бы быть следующим:

«Не узнаешь моей одежды? Нет, и своего портного, негодяй».

Сцена 2. Страница 164.

Bel. O thou goddess,

Thou divine nature, how thyself thou blazon'st——

Эта разумная конъектура вместо «thou thyself» и т. д., на которую претендует один ученый джентльмен и которую принял другой, является оригинальной собственностью сэра Томаса Хэнмера.

Сцена 2. Страница 168.

Ги. Женские феи будут посещать его гробницу.

т. е. безобидные и покровительствующие духи, а не феи озорного характера.

Сцена 2. Страница 169.

Ги. И черви не придут к тебе.

Г-н Стивенс приписывает «большую грубость» этой смене лица и хотел бы читать «come to him» (придут к нему); но нет никакой неуместности в внезапном обращении Гидерия к самому телу. Это действительно можно отнести к небрежной манере нашего автора, пример которой, подобный нынешнему, встречается в начале следующего акта, где Постум говорит,

"... you married ones,

If each of you would take this course, how many

Must murder wives much better than themselves."

Сцена 2. Страница 169.

Arv. ... the ruddock would,

With charitable bill,—bring thee all this;

Yea and furr'd moss besides, when flowers are none

To winter-ground thy corse.

Вопрос, заданный д-ром Перси, является ли представление о малиновке, покрывающей мертвые тела, более древним, чем знаменитая баллада о детях в лесу, был удовлетворительно решен в утвердительном смысле примечанием г-на Рида. В «Villanies discovered by lanthorn and candle light» Деккера, 1616, 4-ю долю листа, сказано: «Те, кто подбадривает заключенного одним своим видом, — это малиновки, которые приносят соломинки в своих клювах, чтобы покрыть мертвеца в крайности». См. гл. XV.

Что касается «winter-ground»; пока не будет представлен другой пример использования этого слова, не будет никакой неуместности в предложении замены на «winter-green», то есть «сохранить твою гробницу зеленой от мха в зимний сезон, когда не будет цветов, чтобы украсить ее». Такой глагол мог быть предложен Шекспиру, который часто придумывает слова таким образом, растением «winter-green» (грушанка), «pyrola».

«Ruddock» было саксонским названием ꞃuꝺꝺuc для малиновки и долго продолжало им оставаться. В «Эзопе» Буллокара, 1585, 12-ю долю листа, есть басня «О птицелове и птице, называемой малиновкой», которая заканчивается такими словами: «Тогда птицелов, потеряв надежду поймать многих, когда уже пришло время отдыхать, вытягивая сети, поймал только одну малиновку, которая, будучи несчастливой, все еще оставалась в силке».

Сцена 2. Страница 175.

Имо. О, боже мой!

Вывод г-на Стивенса от «God's my pity» не совсем верен. Это скорее от «God's pity», уменьшительно использованного путем добавления «kin». Таким образом, у нас есть «'od's bodikins».

О СЮЖЕТЕ ЭТОЙ ПЬЕСЫ.

Сюжетом «Цимбелина» Шекспир почти исключительно обязан новелле Боккаччо о Бернабо Ломеллине, день 2, новелла 9, как доказал г-н Мэлоун вне всякого сомнения. Если мы не предположим, что не является вероятным, что Шекспир был знаком с итальянским языком или что он слышал вышеупомянутую новеллу в чтении кого-либо на английском языке, возникает трудность в объяснении того, каким образом он получил к ней доступ. Самый ранний английский перевод всего «Декамерона» был впервые напечатан в 1620 году Исааком Джаггардом в фолио и в двух частях, первая из которых была переиздана под названием «The modell of wit, mirth, eloquence, and conversation, framed in ten days of an hundred curious pieces, by seven honourable ladies, and three noble gentlemen, preserved to posterity by the renowned John Boccacio, the first refiner of Italian prose, and now translated into English», 1625, в фолио. См. подробнее об этом в предыдущем примечании, стр. 102. Если бы Шекспир был близко знаком с «Декамероном» Боккаччо, следовало бы ожидать, что он значительно использовал бы эту работу; но это единственная пьеса, в которой самая существенная часть сюжета была извлечена из нее. Есть, правда, один или два случая, в которых было сделано очень незначительное использование, но тогда явно через посредство английского перевода. Не возможно ли, что наш автор мог знать французский язык настолько, чтобы время от времени читать «Декамерон» на этом языке?

ТИТ АНДРОНИК.

АКТ II.

Сцена 1. Страница 276.

Аар. И крепче привязан к чарующим глазам Аарона.

Он здесь не хвалит красоту своих глаз, а обращает внимание на их силу очарования. В древности это считалось особым качеством глаза, и многие средства или амулеты использовались, чтобы заклинаниями снять его силу.

Сцена 3. Страница 287.

Tam. While hounds, and horns, and sweet melodious birds,

Be unto us, as is a nurse's song

Of lullaby, to bring her babe asleep.

У нас здесь любопытное примечание о колыбельной, которое, как и нынешнее, возможно, может оказать усыпляющий эффект на всех читателей, кроме убежденных антикваров и этимологов. Поэтому для пользы последних можно заметить, что д-р Джонсон, вероятно, ошибается, полагая, что слово кормилицы «by» означает сон, иначе как сокращение от «lullaby». Хотелось бы, чтобы г-н Холт Уайт порадовал нас доказательством того, что «lull» изначально означало «спать», а его нынешнее значение, «усыплять приятным звуком», является лишь вторичным, сохранившимся после того, как первоначальное значение стало устаревшим. Тот же изобретательный критик далее утверждает, что «by» означает «дом», и поэтому «lullaby» — это «идти в дом или колыбель». В этой догадке столько правдоподобия, что почти жаль быть вынужденным не согласиться с ней. Хотя нельзя оспаривать, что «by» означает «жилище», предполагается, что этот смысл так же не связан с обсуждаемым словом, как и «сон» д-ра Джонсона. Было бы безнадежной задачей проследить происхождение северного глагола «to lull», который означает «петь нежно»; но он явно связан с греческим λαλεω, loquor, или λαλλη, звуком, издаваемым морским прибоем. Одно можно сказать наверняка: римские кормилицы использовали слово «lalla», чтобы успокоить своих детей, и что они выдумали божество по имени «Lallus», к которому взывали по этому случаю; сама колыбельная или мелодия называлась тем же именем. Поскольку «lallare» означало «петь lalla», «to lull» могло точно так же обозначать пение колыбельной кормилицы, чтобы усыпить ребенка. Так в старинной колядке, сочиненной в пятнадцатом веке и сохранившейся среди рукописей Слоана № 2593:

"che song a slepe wt. her lullynge

here dere sone our savyoure."

В другой старой балладе, напечатанной г-ном Ритсоном в его «Ancient songs», стр. 198, припев — «lully, lully, lullaby, lullyby, sweete baby, &c.»; из чего кажется вероятным, что «lullaby» — это лишь сравнительно современное сокращение от «lully baby», причем первое слово является законным потомком римского «lalla». В другой из этих пьес, еще более древней и напечатанной в том же сборнике, у нас есть: «lullay, lullow, lully, bewy, lulla baw baw». Валлийцы, по-видимому, славились своими колыбельными песнями. Джонс в своем «Arte and science of preserving bodie and soule», 1579, 4-ю долю листа, говорит: «Лучшие кормилицы, но особенно опрятные и искусные валлийские женщины, имеют обыкновение петь несколько прелестных сонетов, которыми их богатый язык изобилует, с различными прелестными мелодиями и приятными стишками, чтобы встревоженные дети могли быть приведены к покою: но как бы хорошо они ни были переведены, им не хватает их изящества на английском языке из-за отсутствия подходящих слов: так что я опущу их, как я желаю, чтобы они опустили свои распутные «Dymes», игривые «Lullies» и влюбленные «Englins»».

Г-н Уайт, пересматривая свое мнение об этимологии «good-by», возможно, склонится к мысли, что это сокращение, при правильном написании «good b'ye», от «God be with you», а не «пусть процветает ваш дом!»

Чтобы пополнить запас наших старых колыбельных песен, здесь добавлены две. Первая — из представления «Избиение младенцев», разыгранного в Ковентри в правление Генриха VIII портными и стригалями этого города и любезно предоставленного г-ном Шарпом. Другая — из любопытного тома песен, упомянутого ранее на стр. 262. Обе демонстрируют простоту древних нравов.

"Lully, lulla, thou littell tine childe,

By by lully lullay,

Lully lullay thou littell tyne child,

By by lully lullay.

O sisters too, how may we do,

For to preserve this day

This pore yongling, for whom we do singe

By by lully lullay.

Herod the king, in his raging,

Chargid he hath this day;

His men of might, in his owne sight,

All yonge children to slay.

That wo is me, pore child for thee,

And ever morne and say;

For thi parting, nether say nor sing,

By by lully lullay."

*****

"By by lullaby

Rockyd I my chyld

In a drē late as I lay

Me thought I hard a maydyn say

And spak thes wordys mylde,

My lytil sone with the I play

And ever she song by lullay.

Thus rockyd she hyr chyld

By by lullabi,

Rockid I my child by by.

Then merveld I ryght sore of thys

A mayde to have a chyld I wys,

By by lullay.

Thus rockyd she her chyld

By by lullaby, rockyd I my chyld."

Finis.

Сцена 3. Страница 290.

Там. Поросший мхом и зловещей омелой.

Этот эпитет чрезвычайно уместен либо в соответствии с древним, но ошибочным мнением, что ягоды омелы ядовиты; либо из-за использования этого растения друидами во время их отвратительных человеческих жертвоприношений.

АКТ III.

Сцена 1. Страница 305.

Tit. Speak my Lavinia, what accursed hand

Hath made thee handless in thy father's sight?

Д-р Уорбертон говорит: «мы должны читать «spight» (злость)»; но нет причин для изменения к худшему. Тит не делал никаких попыток предотвратить увечье своей несчастной дочери, и оно не произошло «in despite» (из презрения), т. е. из презрения или ненависти к нему.

АКТ IV.

Сцена 3. Страница 338.

Tit. And sith there is no justice in earth nor hell,

We will solicit heaven, and move the Gods.

Несмотря на разницу в расположении, вряд ли можно усомниться, что автор здесь обязан Вергилию:

«Flectere si nequeo superos, Acheronta movebo».

Это можно добавить к списку классических аллюзий в конце пьесы.

АКТ V.

Сцена 1. Страница 351.

Aar. An idiot holds his bauble for a God,

And keeps the oath which by that God he swears.

Даже если бы упомянутая здесь погремушка была действительно того рода, на который намекается в ходе примечания к «Мера за меру», акт IV, его воображение сочли бы не слишком причудливым, кто связал бы ее с объектом необычной клятвы в Бытии xxiv. 9. Однако не может быть сомнения, что Аарон ссылается на тот вид погремушки или скипетра, который обычно носили в руках природные идиоты и дозволенные шуты, и которым, можно предположить, они иногда клялись. Сходство, которое она имела с изображением или идолом, подсказало сравнение поэта.

Сцена 2. Страница 363.

Тит. Итак, теперь приведите их, ибо я буду играть повара.

Эта избыточная строка должна быть так расположена и напечатана:

So,

Now bring them in, for I will play the cook.

Сцена 3. Страница 364.

Мар. Римский император и племянник, прервите переговоры.

Д-р Джонсон придает смысл «начать переговоры». Не является ли это скорее «прервите этот род дискуссии!»? ибо Луций и Сатурнин уже начали переговоры, обмениваясь колкостями: чтобы предотвратить их продолжение, Марк вмешивается, заявляя, что их ссоры должны быть улажены мягкими словами.

На протяжении всей этой пьесы имя «Andrŏnĭcus» неправильно акцентировано. Должно было быть «Andronīcus».

ШУТ.

Он не более чем проницательный деревенщина, выполняющий обязанности посыльного.

ПЕРИКЛ.

Страница 388.

Пентаполис.]

«Это, — говорит г-н Стивенс, — воображаемый город, и его название могло быть заимствовано из какого-нибудь романа. Мы встречаем, действительно, в истории «Pentapolitana regio», страну в Африке, и оттуда, возможно, какой-то романист снабдил звучным названием «Пентаполис» и т. д.». Но не было абсолютной причины предполагать, что это город в этой пьесе, как это сделал Гауэр в «Confessio amantis», обстоятельство, которое, вероятно, ввело в заблуждение г-на Стивенса. В оригинальном латинском романе об Аполлонии Тирском он наиболее точно называется «Pentapolis Cyrenorum» и был, как сообщают нам и Страбон, и Птолемей, округом Киренаики в Африке, включающим пять городов, одним из которых была Кирена.

АКТ I.

Гауэр. Петь песню, что пелась в старину.

Редактор, очень правильно приняв поправку г-на Мэлоуна в тексте, забыл упомянуть, что прежнее чтение было «that old», и примечание, следовательно, стало неясным.

Сцена 1. Страница 397.

Per. See where she comes, apparell'd like the spring,

Graces her subjects, and her thoughts the king

Of every virtue——

Была предложена перестановка «spring» и «king», но без твердого основания; и, предполагается, отрывок не является безнадежно испорченным, или даже какое-либо изменение не является необходимым. Г-н Стивенс спрашивает: «С какой уместностью мысли леди могут быть названы королем всех добродетелей?» На это должен ответить поэт, который явно задумал антитезу в «king» и «subjects».

Сцена 1. Страница 402.

Ant. Read the conclusion then;

Which read and not expounded, 'tis decreed,

As these before thee, thou thyself shalt bleed.

«Conclusion», которое раньше означало испытание или эксперимент, здесь поставлено вместо «riddle» (загадка), само по себе являющееся испытанием мастерства. Практика предложения таких загадок, со штрафом за неразгадывание их, заимствована из древних романов. В «Тристане де Леонуа» есть великан, который задерживает всех проезжающих, которых встречает, и подвергает их испытанию разгадывания загадки. Если они терпят неудачу, он убивает их. Наконец появляется герой, который, объяснив загадку, в свою очередь предлагает свою; великан, не будучи в состоянии разгадать ее, сам предается смерти. Конструкция этих загадок такая же, как в пьесе, что будет видно из следующего образца:

"Je d'un arbre jouy jadis

Que j'aimois mieux que paradis;

C'est arbre bel fruict m'apporta

Que sa grand' beauté m'entorta

Tellement que la fleur en pris:

Et puis du fruist tant je mespris

Qu'a le manger fu irrité.

Dy moy du cas la verité,

La me disant la vie auras;

Si non sois seur que tu mourras."

Сцена 1. Страница 402.

Дочь. Во всем, кроме этого, пусть ты будешь удачлив!

Это чтение было принято в предпочтение чтению старой копии, которое было «of all said yet»; и в поддержку его г-н Мейсон привел следующий аргумент.

Она не может желать ему большей удачи в разгадывании загадки, чем тем, кто предшествовал ему; потому что его успех вызвал бы обнародование ее собственного позора. Чувствуя симпатию к принцу, она отвращает его судьбу и желает, чтобы он не преуспел в разгадывании загадки; но чтобы его неудача сопровождалась благоприятными последствиями. Теперь она должна была очень хорошо знать, что обсуждаемая неудача не может сопровождаться никакими иными последствиями, кроме лишения его жизни, условие, которое было только что прямо объявлено. И такое пожелание со стороны леди вряд ли могло послужить побуждением для принца испытать свою удачу. Слова «save that» не имеют регулярного антецедента. Не было бы поэтому более милосердно по отношению к леди предположить, что ее разум восстал против виновной ситуации, в которой она оказалась; и что внезапная привязанность к принцу и желание быть почетно соединенной с таким человеком могли овладеть ее разумом и побудить ее пожелать, согласно смыслу, который может быть извлечен из старого чтения, что, как ко всему, что было сказано, он мог оказаться успешным? Следует помнить также, что эта идея полностью соответствует характеру принцессы у Гауэра. Если это толкование будет сочтено справедливым, то нынешний монолог должен считаться адресованным принцу конфиденциально.

Сцена 1. Страница 410.

Per. ... for wisdom sees, those men

Blush not in actions blacker than the night,

Will shun no course to keep them from the light.

Старое чтение было «show no course», что равносильно «take no means»; и конструкция такова: «те, кто не краснеет за плохие поступки, не предпримут никаких средств, чтобы скрыть их».

Сцена 2. Страница 413.

Пер. Пусть никто не беспокоит нас: почему этот «charge» (бремя) мыслей?

Оба старых издания имеют «change», которое, как показал г-н Мейсон, вполне может стоять; и даже избыточное слово «should» в старых копиях можно было бы сохранить, не уменьшая гармонии строки. Смысл тогда был бы: «Пусть никто не беспокоит нас: почему должна эта перемена настроения [беспокоить нас]?»

Сцена 4. Страница 426.

Cle. If heaven slumber while their creatures want,

They may awake their helps to comfort them.

В том виде, в каком стоят эти строки, они грамматически неверны. Оригинальное чтение было, без сомнения, «if the Gods slumber», которое было изменено цензором печати. Это должно быть либо восстановлено, либо все приведено в соответствие.

АКТ II.

Страница 438.

Gow. ... what shall be next,

Pardon old Gower; this longs the text.

Что г-н Стивенс объясняет так: «Извините старого Гауэра за то, что он не рассказывает вам, что следует далее. Сам текст к этому оказался уже слишком значительной длины». Но не упустил ли он смысл этого эллиптического способа выражения, который, кажется, таков: «Извините старого Гауэра за то, что он не рассказывает, что следует далее; это относится к тексту, т. е. к самой пьесе, а не ко мне, комментатору»? В третьем акте он использует подобный монолог,

"I will relate; action may

Conveniently the rest convey."

«Longs» следует печатать «'longs», как у нас «'lated» вместо «belated» в «Макбете», акт III, сцена 3.

Сцена 1. Страница 450.

Per. ... I yet am unprovided

Of a pair of bases.

Это был своего рода подъюбник, который свисал до колен, и был подсказан римской военной одеждой, в которой они, по-видимому, были отдельными и параллельными полосками ткани или кожи. Гейтон в своих «Festivous notes on Don Quixote», стр. 218, говорит, что «все героические личности изображены в «bases» (базах) и сапогах». В знаменитой истории о брате Джоне и брате Ричарде, как рассказано в «Истории женщин» Хейвуда, стр. 253, полы рясы вооруженного монаха служат в качестве «bases». На турнирах, которые проводились в честь королевы Екатерины на второй год правления Генриха VIII, некоторые рыцари имели «свои «basses» и попоны из золотой ткани, каждый из них со своим именем, вышитым на своей «basse» и попоне». — «Хроника» Халле. Но здесь термин, по-видимому, применяется к убранству лошадей. «Bases», по-видимому, изготавливались из различных материалов. Если при турнирах они падали на землю, герольды требовали их в качестве пошлины, если не были выкуплены деньгами; это, действительно, было так в отношении любой части доспехов, которая случайно отделялась от владельца. Иногда «bases» обозначали просто чулки; как в комедии «Lingua», 1607, где «Auditus», один из персонажей, одет в «мантию из серебряной ткани поверх пары атласных «bases»». В латинском словаре Райдера, 1659, «bases» передаются как «palliolum curtum». Термин, по-видимому, был заимствован у французов, которые в очень ранний период использовали «bache» для женского подъюбника. — См. «Glossar. medii ævi» Карпентье.

Сцена 2. Страница 454.

Thaisa. And his device, a wreath of chivalry

The word, Me pompæ provexit apex.

«Pompæ», а не «Pompei», несомненно, истинное слово; и все рассуждения г-на Стивенса в пользу последнего сразу отбрасываются ссылкой на работу, которая, по-видимому, снабдила автора пьесы этим и двумя последующими устройствами рыцарей. Это редкий маленький том под названием «The heroicall devises of M. Claudius Paradin canon of Beaujeu, whereunto are added the lord Gabriel Symeon's and others. Translated out of Latin into English, by P. S. 1591, 24mo». Шестое устройство, из-за его особой отсылки к ситуации Перикла, возможно, было изменено из устройства в той же коллекции, использованного Дианой де Пуатье. Это зеленая ветвь, выходящая из гробницы с девизом «SOLA VIVIT IN ILLO». Ниже приведено то, что было непосредственно заимствовано у Парадена; но также уместно указать, что факел и рука, выходящая из облака, встречаются в «Эмблемах» Уитни, 1586, 4-ю долю листа. Поскольку все они более изящно выгравированы в оригинальных изданиях Парадена и Симеона, чем в вышеупомянутой английской книге, копии, приведенные здесь, были сделаны с первых.

АКТ III.

Сцена 2. Страница 498.

1. Gent. Or tie my treasure up in silken bags,

To please the fool and death.

Поскольку примечания к этому отрывку пришли в некоторое замешательство из-за введения строк в «Мера за меру», которые относятся к «шуту и смерти», и дополнительных замечаний к нему, во всех будущих изданиях необходимо будет держать их отдельно, так как кажется почти несомненным, что они не имеют никакой связи друг с другом.

Церимон самым недвусмысленным образом заявляет, что находит гораздо больше подлинного удовлетворения в своем благородном врачебном поприще, нежели в сомнительной погоне за почестями или в простом накоплении богатства, которое уподобило бы его скупцу, чей труд служит лишь забавой для дурака и смерти. Но как подобное развлечение могло подействовать на тех персонажей в другом случае, где тщетные попытки дурака ускользнуть из челюстей своего противника составляют весь предмет изображения? Таким образом, здесь содержится намек на некую гравюру, которую мистер Стивенс удачно припомнил: на ней смерть грабит скупца, забирая его мешки с деньгами, в то время как дурак ухмыляется, глядя на этот процесс. Можно предположить, что подобные сюжеты были обычны во времена Шекспира. Они могли украшать хижину бедняка в виде грубых гравюр или быть включенными в дешевые баллады, давно канувшие в Лету. Скупец во все времена — излюбленная мишень; и чтобы доказать, что это мнение не является химерическим, а заодно показать широту охвата этого популярного сюжета, стоит упомянуть несколько гравюр подобного рода. 1. Смерть и два скупца, работа Михаэля Прегеля. 2. Старая чета пересчитывает свои деньги, в присутствии смерти и двух дьяволов, меццо-тинто Вандер Брюггена. 3. Подобное меццо-тинто работы Мехё без дьяволов. 4. Старинная гравюра на одном листе, изображающая пляску смерти, на которой и скупец, и дурак схвачены костлявым монархом.

Завершить этот ряд можно тем же сюжетом, представленным в различных плясках смерти, которые сохранились до наших дней. И не следует делать вывод, что раз на этих гравюрах нет дурака, ухмыляющегося над грядущей сценой, то его не могло быть на других. Сатирическое введение этого персонажа во многих случаях подтверждает вероятность того, что он там присутствовал. Так, на картине школы Гольбейна старик ухаживает за девушкой в сопровождении дурака и смерти, чтобы показать, в первом случае, глупость происходящего, а во втором — его последствия. Нет необходимости продолжать этот довод, поскольку каждая гравюра подобного рода, которая может встретиться в будущем, сама скажет за себя гораздо убедительнее, чем все, что можно добавить здесь.

АКТ IV.

Сцена 3. Страница 539.

Две последние строки в цитате из пьесы «Жена на месяц» следует печатать так:

Hung up my picture in a market place,

And sold me to vile bawds.

Сцена 3. Страница 540.

Сводня. ...разбрасывать свои золотые в лучах солнца.

«Здесь, — говорит мистер Мэлоун, — возможно, есть намек на венерическую болезнь, хотя слова «французские кроны» в их буквальном значении, безусловно, также были в мыслях Боулта». Мистер Мейсон не видит здесь никакого намека на вышеупомянутую болезнь. В том, что «французская крона» означала венерическую болезнь, сомневаться не приходится; однако расхождение во мнениях мистера Мейсона можно подкрепить размышлением о том, что если француз пришел «обновить» свою болезнь, то вряд ли можно сказать, что он ее «разбрасывает». Следовательно, нужно сделать вывод, что он должен был разбрасывать не что иное, как свои деньги. Поскольку мистер Мейсон не удостоил нас объяснением упомянутых монет, необходимо пояснить, что это были «кроны солнца», называемые именно так, écus du soleil; и в данном случае, ради антитезы, названные «кронами в солнце». Они были золотыми, первоначально отчеканенными Людовиком XI. Свое название они получили от знака монетного двора в виде солнца; и они имели хождение в этом королевстве по весу, точно так же, как некоторые английские монеты во Франции.

Сцена 3. Страница 541.

Боулт. ...нам следовало бы поселить их под этой вывеской.

«Эта вывеска» справедливо отнесена мистером Мэлоуном к особе Марины и не может, по причинам, указанным в предыдущем примечании, намекать на солнце, согласно второму объяснению мистера Мейсона. Аргумент этого джентльмена не подкрепляется и приведенным примером использования солнца в качестве вывески борделя. Это отнюдь не было исключительным или даже характерным явлением. Следующий отрывок из книги Деккера «Разоблаченные злодейства, или Ночные прогулки сторожа» может пролить некоторый свет на рассматриваемый нами предмет. «Он видел, как двери печально известных сводней (подобно вратам ада) стояли открытыми настежь день и ночь, а пара блудниц в тафтяных платьях (словно два раскрашенных столба) украшали эти двери, будучи для дома полезнее, чем двойная вывеска».

Сцена 6. Страница 567.

Mar. Thou 'rt the damn'd door-keeper to every coystrel

That hither comes enquiring for his tib.

Мистер Мэлоун полагает, что «Тиб» — это сокращение от «Табита»; но не является ли оно сокращением от «Изабель»? Во всяком случае, это было имя, которое давали любой распутной женщине. В «Безумной шапке Пасквиля» (1626, 4-то), превосходной сатире, упоминается «лудильщик и его тиб». Почему это имя применялось исключительно к распутной женщине или как оно попало в игру «глик», неясно.

АКТ V.

Сцена 3. Страница 607.

Пер. Небеса, сделайте из него звезду!

Так же в 1-й части «Генриха VI», Акт I.

"A far more glorious star thy soul will make

Than Julius Cæsar——"

Это представление заимствовано у древних, которые выражали свой способ дарования божественных почестей и бессмертия людям, помещая их среди звезд. Так, на медали Адриана, приемного сына Траяна и Плотины, божественность его родителей выражена помещением звезды над их головами; и подобным же образом медали в честь освящения Фаустины Старшей изображают ее на орле, с головой, окруженной звездами. На других подобных медалях есть луна и звезды; а на некоторых медалях Фаустины Младшей имеется надпись SIDERIBVS RECEPTA.

ШУТ.

Хотя Боулт, слуга сутенера и его жены, не назван «шутом» в списке действующих лиц, кажется, что он имеет равные права на это наименование с рядом других низких персонажей, введенных в пьесы с целью развлечения публики. Он имеет некоторое сходство с трактирным слугой в «Мере за меру»; но нет ничего, что непосредственно делало бы его шутом при борделе. См. то, что было сказано о таком персонаже в статье, касающейся шута в «Мере за меру».

О СЮЖЕТЕ «ПЕРИКЛА».

Поскольку можно предположить, что весьма большая популярность этой пьесы в прежние времена проистекала скорее из интереса, который должен был вызвать сюжет, изобилующий событиями, нежели из каких-либо внутренних достоинств как драматического произведения, возможно, стоит, и даже многим будет интересно, обсудить этот предмет более подробно. Проследить его за пределы периода, в который был сочинен любимый роман «Аполлоний Тирский», было бы тщетной попыткой. Это был вероятный оригинал; но об его авторе не было обнаружено ничего определенного. Однако следующее обстоятельство привело к догадке относительно него, которую следует изложить как можно кратко. Когда Тарсия, Марина из «Перикла», заканчивает песню, которую она адресует своему неизвестному отцу Аполлонию, она получает от него сто золотых монет с приказом оставить его. Афинагор, Лисимах из «Перикла», впоследствии встречает ее, дает ей двести монет и убеждает ее предпринять еще одну попытку смягчить меланхолию Аполлония. Она возвращается к нему, просит разрешения возобновить их беседу и настаивает на том, чтобы он взял обратно свои деньги, если только он не сможет разгадать определенные загадки, которые она начинает излагать. Так вот, эти загадки, числом три, можно найти в произведении под названием «Загадки Симпозия». Первоначальный редактор этой книги, Пьер Питу, счел уместным, без малейших на то оснований, дать предполагаемому автору имя Целий Фирмиан Симпозий. Хойман, последующий редактор, питая слепое доверие к этому имени, утверждал, что этот человек не мог быть никем иным, как знаменитым отцом церкви Целием Фирмианом Лактанцием; ибо, обнаружив, что тот написал произведение, ныне утраченное, под названием «Симпозиум», он пришел к выводу, что имя «Симпозий», которое встречается в начале загадок, было ошибкой, и что, следовательно, он доказал свою правоту. Но это тщетное рассуждение было легко опровергнуто превосходными критическими талантами поистине ученого Фабрициуса, который продемонстрировал невозможность такой ошибки и то, что Хойман даже неверно истолковал значение слова «Симпозиум», которое не могло относиться к произведению вроде загадок. Кроме того, свидетельство святого Иеронима оставалось в силе, показывая, что «Симпозиум» не был написан, подобно загадкам, гекзаметром. Таким образом, Лактанций здесь ни при чем; и хотя нет непосредственных доказательств относительно времени, в которое жил Симпозий, представляется, что это должно было быть до восьмого века, поскольку епископ Альдхельм, умерший в 709 году, цитирует загадки как сочиненные поэтом Симпозием. Это и многие другие обстоятельства достаточно идентифицируют его вопреки необоснованным утверждениям Хоймана, который считал его несуществующим лицом. Сам Альдхельм писал загадки настолько в манере Симпозия, что можно было бы вполне разумно предположить, что между их соответствующими эпохами не было большой разницы. Ученый Бартиус (см. его «Adversaria», кн. lviii, гл. 1), полностью убежденный в реальности Симпозия и знакомый с появлением загадок в истории «Аполлония Тирского», пришел к выводу, вместе с другими учеными мужами, что Симпозий написал последнюю; и он справедливо называет автора «dulcis scriptor et eruditus» (сладостный и ученый писатель), что станет очевидным для любого, кто возьмет на себя труд прочитать это в издании Вельзера, которое напечатано с лучшей рукописи, чем те, что использовались в «Gesta Romanorum». Если, как утверждает Вельзер и признает Бартиус, оно было первоначально написано на греческом языке, возникает трудность в отношении Симпозия, если только не рассматривать его как переводчика. Но, по правде говоря, не представляется никаких веских причин считать его автором или даже переводчиком. Не очень вероятно, что в той или иной роли он стал бы вводить свой собственный материал из другого произведения; и поэтому, до тех пор, пока не произойдет какое-либо более удачное открытие, роман «Аполлоний Тирский» должен оставаться анонимным.

Что касается языка, на котором он был сочинен, Вельзер был того мнения, исходя из определенных греко-латинских слов, которые он содержит, что это был греческий, и он довольно неясно говорит о рукописи его на этом языке в Константинополе. Он, по-видимому, считает, что переводчик был христианином, жившим в период упадка Римской империи. Бартиус полагал, что он был монахом шестого века. Саксонский перевод, упомянутый в списке рукописей Уэнли и находящийся ныне в Беннет-колледже в Кембридже, несомненно, сделан с латыни и сам по себе является достаточным свидетельством древности произведения. В какое время он был сделан, должно быть оставлено на усмотрение тех, кто критически сведущ в саксонском языке. Говорят, что некий Константин перевел его на современный греческий стих около 1500 года; и это, вероятно, та самая рукопись, которая упомянута в указателе авторов Дюфрена и впоследствии напечатана в Венеции в 1563 году. Мистер Тирвитт заметил, что Вельзер не знал о том, что он уже был опубликован в «Gesta Romanorum»; и можно добавить, что он был напечатан отдельно в Аугсбурге в 1471 году; возможно, так же рано, как и в «Gesta Romanorum»; факт, который нелегко установить, поскольку существуют издания последней без даты, которые могли быть напечатаны раньше. Мистер Уортон допустил небольшую ошибку, предположив, что Аламаннус Ринуцинус сделал латинский перевод, исправленный Бероальдом около 1520 года. Воссиус, которого он неверно понял, говорил о переводе «Жизни Аполлония Тианского» Филострата. То, что мистер Мэлоун сказал об английских переводах, исключает необходимость какого-либо дальнейшего упоминания о них; но что касается предположения этого джентльмена о том, что мог существовать ранний прозаический перевод из «Gesta Romanorum», в котором имя Аполлония было изменено на Перикла, становится необходимым заявить, что существуют очень веские причины для заключения, что история «Аполлония Тирского» из «Gesta Romanorum» никогда не переводилась на английский язык; и даже что «Gesta Romanorum», о которых идет речь, не появлялись на нашем языке до начала восемнадцатого века, и то лишь в небольшой части. Имя Перикла было очень хорошо объяснено мистером Стивенсом.

Чтобы сделать эту статью как можно более полной и облегчить обращение к истории, некогда столь знаменитой, ниже приводится список различных рукописей и печатных экземпляров.

РУКОПИСИ.

Те, что на латыни, следующие: две в Беннет-колледже, Кембридж; см. «Каталог» Нэсмита, №№ cccxviii, ccccli. — Две в Бодлианской библиотеке, №№ 2435, 2540; см. «Каталог рукописей Англии», стр. 125, 134. Мистер Уортон упоминает третью, в «Истории английской поэзии», том I, стр. 350, примечание h. Четвертая находится в той же библиотеке среди рукописей архиепископа Лода, № 1302, «Каталог рукописей Англии», стр. 70; на каком основании утверждается, что она была переведена с греческого, еще предстоит изучить.

В колледже Магдалины, Оксфорд, № 2191, «Каталог рукописей Англии», стр. 72. — В коллекции Воссиуса, № 2409, «Каталог рукописей Англии», стр. 64. — В коллекции Норфолка, ныне в библиотеке Королевского общества, № 3181, «Каталог рукописей Англии», стр. 80. — Две в библиотеке Слоана; см. «Каталог» Аскоу, стр. 854. — Две в Ватикане. См. Монфокон, «Библиотека библиотек», I, 20, №№ 275, 284. — В Медицейской библиотеке, Монфокон, «Библиотека библиотек», I, 372, № xl. — В королевской библиотеке в Париже; Монфокон, «Библиотека библиотек», II, 756, № 5251.

Саксонский перевод. Беннет-колледж, Кембридж. См. «Каталог» Нэсмита, № cci, и Уэнли, «Каталог древних северных книг» в «Тезаурусе» Хикса, стр. 146.

Французский перевод находится среди королевских рукописей в Британском музее, 20 c. ii, очевидно, сделанный с латыни около XV века.

Фрагмент на старом английском стихе, вероятно, Томаса Викари из Уимборн-минстера в Дорсетшире, об истории «Аполлония Тирского», находился во владении покойного преподобного и ученого доктора Фармера из Кембриджа. См. упоминание о нем в настоящем томе «Шекспира» мистера Стивенса, стр. 381, 609.

ПЕЧАТНЫЕ ЭКЗЕМПЛЯРЫ.

«История Аполлония Тирского», без даты, но до 1500 года, 8-во.

То же, опубликовано Вельзером, 1595, 4-то.

На современном греческом стихе. Венеция, 1563, 1601, 1696, 8-во.

На итальянском в рифму. Венеция, 1486, и без места, 1489, 4-то.

На итальянской прозе, «исправленное»; и опубликовано для блага простого народа, «per piacer del popolo», Милан, 1492, 4-то.

На испанском, в «Patrañas» Хуана Тимонеды, Алькала, 1576, и Бильбао, 1580, 8-во. Можно предположить, что этот перевод был сделан с «Gesta Romanorum», так как другие истории из нее есть в том же произведении.

На немецком, Аугсбург, 1471, фолио, и 1476, 4-то.

На голландском, Делфт, 1493, 4-то.

На французском, готическим шрифтом. Женева, 4-то, без даты. Снова, пер. Жиля Коррозе, Париж, 1530, 8-во. Снова, Амст. 1710, Париж, 1711, 12-мо, модернизировано г-ном Ле Брюном. Сокращено в «Смеси, взятой из большой библиотеки», том lxiv, стр. 265. Также находится среди «Трагических историй» Бельфоре, том vii, 1604, 12-мо.

На английском, пер. Роб. Копленда с французского, напечатано Уинкином де Уордом, 1510.

«Образец мучительных приключений и т. д., случившихся с принцем Аполлонием» и т. д., переведено Т. Туайном, 1607. Первоначально опубликовано У. Хау, 1576.

В «Исповеди влюбленного» Гауэра, 1483, 1532 и 1554, фолио, из Годфрида Витербоского.

В «Пантеоне» или «Всемирной хронике» Годфрида Витербоского, составленной на латыни в XII веке. Впервые напечатано в Базеле, 1569, фолио, и впоследствии в коллекции немецких историков Писториуса.

И, наконец, в большинстве изданий «Gesta Romanorum», в которых она составляет 153-ю главу. Сравнивая это с произведением Вельзера, можно заметить, что это одно и то же, с поправкой на обычную разницу в рукописях. Короче говоря, существует только одна история.

Через несколько лет после постановки этой пьесы на французской сцене появилась трагикомедия на тот же сюжет под названием «Счастливые несчастья». Она состоит из двух частей, каждая по пять актов, и сочинена Франсуа Бернье де ла Бруссом. Возможно, стоило бы изучить, не использовал ли он английского «Перикла».

Как бы недостойна пера Шекспира ни считалась эта драма как цельное произведение, многие будут того мнения, что в ней больше того, что он мог бы написать, чем в «Бесплодных усилиях любви» или «Все хорошо, что хорошо кончается».

СНОСКИ:

[18] Необходимо, чтобы читатель пересмотрел предыдущее и удовлетворительное примечание мистера Мэлоуна.

[19] История английской поэзии, III, lxiv.

[20] См. последующую диссертацию о «Gesta Romanorum».

КОРОЛЬ ЛИР.

АКТ I.

Сцена 1. Страница 11.

Cor. ... I am sure, my love's

More richer than my tongue.

Доктор Уорбертон хотел бы видеть здесь «их» язык, имея в виду язык ее сестер, что было бы очень здравым смыслом. Доктор Джонсон довольствуется нынешним прочтением, но не дает объяснения. Корделия хочет сказать: «Моя любовь больше, чем мои способности языка могут выразить». Подобным же образом она вскоре после этого говорит: «Я не могу поднять свое сердце к своим устам».

Сцена 1. Страница 12.

Лир. Из ничего ничего не выйдет.

В четвертой сцене этого акта Лир использует то же выражение в ответ на слова шута, который спросил его, не может ли он «извлечь никакой пользы из ничего». Этим древним изречением одного из философов Шекспир мог быть обязан следующему отрывку из «Похвалы ничему» Э. Д. (1585, 4-то): «Древность языческая, поэтому, если не по случайным причинам, мало занималась этим, как тем, что по их правилу, что «nihil ex nihilo fit» (из ничего ничего не происходит), не содержало предмета выгоды или похвалы: за чем те философы охотились, как честолюбивые люди за властью и империей».

Сцена 4. Страница 60.

Шут. Что такой король должен играть в прятки.

Мистер Стивенс замечает, что от этой игры осталось немногим больше, чем само ее название. Он забыл развлечения своего детства. В «Словаре» Шервуда она определяется как: «Jeu d'enfant; ou (plustost) des nourrices aux petits enfans; se cachans le visage et puis se monstrant» (Детская игра; или (скорее) кормилиц с маленькими детьми; закрывающих лицо, а затем показывающих его). Итальянцы говорят «far bau bau», или «baco baco», и «bauccare»; что показывает, что в какое-то время должна была существовать связь между «terriculamentum» (страшилищем) кормилицы, «boggle» или «buggy bo» и настоящим выражением. См. примечание на стр. 202. Этимология «bo-peep» Миншеу от шума, который издают цыплята, когда они вылупляются из скорлупы, более причудлива, чем справедлива.

Сцена 4. Страница 65.

Лир. Тень Лира?

Нам говорят, что «в фолио эти слова отданы шуту». И так они, безусловно, и должны быть, без вопросительного знака. Они не имеют никакого смысла в речи Лира; и без такой расстановки следующие слова шута, «которого они сделают послушным отцом», непонятны. Это также устранит последующее обвинение мистера Стивенса против Шекспира в невнимании к правилам грамматики.

АКТ II.

Сцена 2. Страница 92.

Кент. Я сделаю из тебя «яичницу при лунном свете».

Несомненно, здесь подразумевается игра слов с намеком на старое блюдо «яйца при лунном свете», которое представляло собой яйца, разбитые и сваренные в салатном масле до тех пор, пока желтки не становились твердыми. Их ели с ломтиками лука, обжаренными в масле, сливочном масле, незрелом виноградном соке, мускатном орехе и соли.

Сцена 3. Страница 109.

Эдг. Булавки, деревянные шипы и т. д.

Правильно объяснено как «вертела». Грин в своей замечательной сатире «Насмешка над выскочкой-придворным», говоря о трюках, к которым прибегали мясники в его время, заставляет одного из своих персонажей воскликнуть: «Прошу вас, добрый человек Килкалф, разве у вас нет своих искусственных плутней, чтобы украшать мясо шипами?». Пивовары и пекари также получают свою долю порицания.

Сцена 3. Страница 110.

Эдгар. Бедный Турлигуд!

Уорбертон хотел бы читать «Турлюпен», а Ханмер «Турлюрю»; но есть лучшая причина для отклонения обоих этих терминов, чем для предпочтения любого из них; а именно, что «Турлигуд» — это искаженное слово в нашем языке. Турлюпены были фанатичной сектой, которая наводнила Францию, Италию и Германию в тринадцатом и четырнадцатом веках. Сначала они были известны под именами бегардов или бегинок, а также братьев и сестер свободного духа. Их манеры и внешний вид демонстрировали сильнейшие признаки безумия и расстройства. Только простой народ называл их турлюпенами; имя, которое, хотя и вызывало много сомнений и споров, по-видимому, очевидно связано с волчьим воем, который эти люди, по всей вероятности, издавали, когда находились под влиянием своих религиозных бредней. Их последующее наименование «братство бедных людей» могло быть причиной того, почему бродячие мошенники, называемые «бедламскими нищими», одного из которых изображает Эдгар, приняли или получили титул турлюпенов или турлигудов, особенно если их способ просить милостыню сопровождался жестикуляцией сумасшедших. «Turlupino» и «Turluru» — старые итальянские термины для обозначения дурака или сумасшедшего; а у фламандцев была пословица: «Так же несчастен, как Турлюпен и его дети».

Сцена 4. Страница 113.

Лир. Оказать такое насильственное оскорбление уважению.

Объяснено доктором Джонсоном как «нарушить характер посланника от короля». Скорее это «нанести оскорбление тому уважению, которое причитается королю». Это отчасти согласуется с последующим примечанием.

Сцена 4. Страница 114.

Кент. Они созвали свою свиту.

«Meiny», означающее семью, домочадцев или свиту слуг, безусловно, происходит от французского «meinie», или, как его писали в древности и более правильно, «mesnie»; слово, которое было признано, с большой вероятностью, знаменитым французским глоссатором и антикваром как эквивалент «mesonie» или «maisonie», от «maison»: в современном французском «ménage». См. глоссарий к Виллардуэну, изд. 1657, фолио.

Мистер Холт Уайт процитировал строку Драйдена:

«Множество разрывает небеса громкими аплодисментами»,

как подтверждающую использование «many» в значении Кента — «свита» или «сопровождение». С большим почтением замечу, что это слово совершенно не связано с «meiny» и просто обозначает любое множество или собрание людей. Оно не только используется в настоящее время в своей обычной форме прилагательного для обозначения «несколько», «различные», «многие», но даже как существительное: ибо в северных частях Англии до сих пор говорят «a many» и «a many people», т. е. «множество людей». В этом смысле оно никогда не встречается во французском языке; но мы получили его непосредственно, как прилагательное, от саксонского «manɩ», «manɩᵹ», а как существительное — от «menɩu», «mænɩᵹeo», «menɩᵹo» и т. д.; ибо в этом языке слово встречается написанным не менее чем двадцатью различными способами. Это то же самое, что латинское «manus». Гораций использует «manus poetarum» (рука поэтов); а Квинтилиан — «oratorum ingens manus» (огромная рука ораторов). Не похоже, чтобы саксы использовали «many» для обозначения семьи или домохозяйства.

Сцена 4. Страница 121.

Шут. Кричи на них, дядя, как кокни на угрей.

Трудности, которые сопровождали все исследования относительно этого термина, были немало увеличены ожиданием нахождения единообразия, которым он не обладает, и тем, что не учитывалось, что он в действительности восприимчив к очень разным объяснениям.

Едва ли есть сомнение, что он берет начало в утопическом регионе праздности и роскоши, ранее называвшемся страной «кокейн» [21], которая, как некоторые полагали, была тесно связана с искусством кулинарии; в то время как другие, с равной правдоподобностью, рассказывают, что маленькие гранулы вайды, товара, которым Лангедок был удивительно богат, назывались вышеупомянутым именем, и сама провинция приобрела название королевства «кокейн» или изобилия, где жители жили в величайшем счастье, свободные от всякого рода забот и тревог. Отсюда название стало применяться к любой богатой стране. Буало называет Париж «un pays de cocagne». У французов также есть несколько театральных пьес под этим названием. У итальянцев много намеков на него; и говорят, что есть небольшой округ между Римом и Лоретто, так называемый из-за своей дешевизны и плодородия. У нас строки, процитированные Кемденом в его «Британии», том I, кол. 451,

"Were I in my castle of Bungey

Upon the river of Waveney

I would ne care for the king of Cockeney,"

откуда бы они ни происходили, указывают на то, что Лондон был ранее известен под этим сатирическим именем; и отсюда лондонца стали называть «кокни». У французов есть эквивалентное слово, «coqueliner», баловать, лелеять или нянчить, откуда наш «cocker».

Из вышеуказанных обстоятельств вероятно, что «кокни» стало в конце концов термином презрения; одним из самых ранних доказательств чего является использование его Чосером в «Сказке ризничего», ст. 4206: «Я буду считаться дураком или кокни». В «Promptuarium parvulorum» (1516, 4-то) оно объясняется как термин насмешки. Во времена Шекспира оно означало ребенка, нежно воспитанного, любимца, избалованного человека. См. «Alvearie» Баррета; а немного раньше оно использовалось в плохом смысле, из-за очевидного искажения. См. «Abcedarium» Хулета (1552, фолио). Здесь также могли бы быть введены цитаты мистера Стивенса из Мереса и Деккера.

Следующее значение, в котором использовалось «кокни», по-видимому, передано в строке, процитированной мистером Тирвиттом из «Видений Пирса Пахаря»:

"And yet I say by my soule I have no salt bacon,

Ne no cokeney by Christe coloppes to make:"

а также в тех, что из турнира в Тоттенхэме;

"At that feast were they served in rich array,

Every five and five had a cokeney:"

где в обоих случаях, с почтением к уважаемым авторитетам доктора Перси и мистера Тирвитта, оно означает маленького петушка. В последней цитате это могло означать павлина, любимое блюдо среди наших предков; и эта догадка подтверждается словами «поданный в богатом убранстве». Этот способ образования уменьшительного в отношении животных не является редким. Так, в «Кентерберийских рассказах», ст. 3267: «Она была примулой, поросеночком». И здесь снова может потребоваться некоторое извинение за несогласие с мистером Тирвиттом, который предполагает, что Чосер «не имел в виду ничего, кроме ocellus (глазок), так как глаза этого животного были удивительно малы, а римляне использовали oculus как термин нежности». Но возражение против этого остроумного объяснения состоит в том, что «nie» не может быть хорошо поставлено вместо «eye» (глаз); что в этом случае слово было бы «pigseye», и что оно скорее образовано от англосаксонского «pɩᵹa», девушка. См. саксонский словарь Лая. Подобные слова были впоследствии сконструированы, но без должного внимания к вышеуказанной этимологии. Например, «Прошу тебя, милая птичка, будь довольна». — «Городской ночной колпак» Давенпорта, Акт III, Сцена 1. «Джелла, почему ты хмуришься? скажи, милая птичка?» — «Бич глупости» Дэвиса. «Да, птички, она потаскуха». — «Виртуоз» Шедуэлла, Акт III. И в «Старом холостяке» Конгрива Фондлвайф называет свою подругу «коки».

Примечательно, что во всех вышеуказанных случаях эти наименования используются только по отношению к женщинам. Поэтому не исключено, что в абстрактном смысле «кокни» иногда могло использоваться при обращении к детям мужского пола как термин нежности; и, возможно, необходимо сделать это замечание здесь, с целью предвосхитить любое предположение о том, что оно связано с настоящим предметом.

Остается только упомянуть «кокни» или сахарную гранулу, которую старая леди мистера Стивенса помнила, как ела в детстве. Французы ранее использовали своего рода парфюмированное печенье, сделанное из порошка цветка ириса, сахара, мускуса и розовой воды; их называли «pastilles»; и из-за сходства слова с «pastel», или лангедокской вайдой, упомянутой в начале этого примечания как продукт «pays de cocagne», не исключено, что может существовать некоторая скрытая связь. Животное, вовлеченное в английский термин, действительно можно было бы счесть достаточным для указания формы. Если бы старая леди, к счастью для нас, описала форму этих конфет, что могли предотвратить мотивы деликатности, мы могли бы, возможно, проследить их от наших галльских соседей в другом происхождении весьма своеобразного характера. Следующий отрывок из «Частной жизни французов» Леграна, том ii, стр. 268, объяснит это: «Поверят ли, что во Франции существовало время, когда мелким настольным кондитерским изделиям придавали самые непристойные формы и самые позорные названия? Поверят ли, что этот невероятный избыток развращенности длился более двух веков? Также следует винить не столько названия этих кондитерских изделий, сколько формы, которые им придавали. Шампье, описав различные кондитерские изделия, используемые в его время, говорит: «Quædam pudenda muliebria, aliæ virilia (si diis placet) representant. Sunt quos c... saccharatos appellitent. Adeò degeneravere boni mores, ut etiam Christianis obscœna et pudenda in cibis placeant» (Одни представляют собой женские срамные части, другие мужские (если угодно богам). Есть те, кого называют c... сахарными. Нравы настолько выродились, что даже христианам нравятся непристойные и срамные вещи в еде)».

Сказка Миншеу о ржании петуха и этимология «кокни» Казобона от οικογενης, т. е. domi natus (рожденный дома), могут послужить для усиления тех улыбок сострадания, которые, как можно опасаться, некоторые из настоящих замечаний уже вызвали.

Стоит заметить, хотя это и не связано непосредственно с настоящим предметом, что в кельтских языках «coeg» и «kok» означали что-то глупое или никчемное. Они кажутся связанными с радикальным словом для «кукушки», глупой птицы, которая таким образом передала свое наименование лицам подобного рода. См. слова «cog» в валлийских словарях и «cok» в корнуэльском словаре Прайса. На Севере кукушку называют «gowk», откуда «genkit», глупый, и «gawky». Наш термин «cokes» для обозначения дурака из той же семьи, и, возможно, «cuckold» (рогоносец).

Сцена 4. Страница 132.

Лир. Ты — нарыв.

В примечании к этому слову говорится, что в старых копиях оно писалось «byle», чему все современные редакторы следовали слишком строго; что ошибка возникла из-за того, что слово «boil» часто произносилось так, как если бы оно писалось «bile»; и что в фолио мы находим в «Кориолане» то же самое «неправильное» написание, что и здесь. — Но это обвинение против редакторов, по-видимому, возникло из-за неправильного понимания. Древняя и истинная орфография — «byle» и «bile», и таково было обычное произношение. Современные «boyl» и «boil» — искажения. Так, в «Promptuarium parvulorum» (1516) у нас есть «Byle sore, — Pustula» (Нарыв, — пустула). В библии Мэтьюса (1551) «Сатана поразил Иова удивительно болезненными нарывами». В «Зеркале для магистратов городов» Уэтстоуна (1584, 4-то) «Игорные дома — это субстанция других зданий, но внутри — это болячки и нарывы мерзости». «Bile» — чисто саксонское слово, и оно так дается в большинстве старых словарей.

Сцена 4. Страница 135.

Lear. ... but this heart

Shall break into a hundred thousand flaws.

К слову «flaws» у нас есть следующее примечание: «Flaw», означающее трещину или другое подобное несовершенство; наш автор, с присущей ему вольностью, использует здесь это слово для обозначения маленькой «сломанной частицы». Так снова в пятом акте,

'... but his flaw'd heart

Burst smilingly.'"

Теперь есть некоторые основания полагать, что «flaw» могло означать «фрагмент» во времена Шекспира, так же как и просто трещину; потому что среди саксов оно, безусловно, имело это значение, как можно видеть в «Саксонском словаре» Сомнера, voce ꝼloh. Следует заметить, что кварто читают «flowes», приближаясь к оригиналу. В вышеприведенной цитате «flaw'd», по-видимому, используется в современном смысле.