«Идеальные государства»

«Таковы их законы и правила в отношении грабежа; и очевидно, что они столь же выгодны, сколь мягки и нежны; поскольку порок не только уничтожается, а люди сохраняются, но с ними обращаются таким образом, чтобы они видели необходимость быть честными и посвятить остаток своей жизни исправлению травм, которые они ранее нанесли обществу. И нет никакой опасности их возвращения к своим старым обычаям: и настолько мало путешественники опасаются вреда от них, что они обычно используют их в качестве проводников из одной юрисдикции в другую; ибо у них не осталось ничего, чем они могли бы грабить или получить от этого выгоду, поскольку, будучи разоруженными, само наличие денег является достаточным доказательством; и поскольку они, безусловно, наказываются, если их обнаружат, они не могут надеяться на побег; ибо их одежда во всех своих частях отличается от той, что обычно носится, они не могут убежать, если только не захотят идти голыми, и даже тогда их обрезанное ухо выдаст их. Единственная опасность, которую следует опасаться от них, — это их заговор против правительства: но те из одного подразделения и района не могут сделать ничего существенного, если только не был бы составлен общий заговор среди всех рабов различных юрисдикций, что не может быть сделано, поскольку они не могут встречаться или разговаривать друг с другом; ни один не рискнет пойти на замысел, где сокрытие было бы столь опасным, а обнаружение столь прибыльным. Никто не теряет надежды на восстановление своей свободы, поскольку своим послушанием и терпением, а также давая веские основания полагать, что они изменят свой образ жизни в будущем, они могут в конце концов ожидать получения своей свободы: и некоторые каждый год восстанавливаются в ней, по хорошей характеристике, которая дается о них. — Когда я рассказал все это, я добавил, что не вижу, почему такой метод не мог бы быть использован с большей выгодой, чем та, которую можно было бы ожидать от той суровой справедливости, которую советник так сильно превозносил. На это он ответил, что это никогда не могло бы иметь места в Англии, не подвергая опасности всю нацию. Когда он сказал это, он покачал головой, сделал несколько гримас и замолчал, в то время как вся компания, казалось, была его мнения, за исключением кардинала, который сказал, что нелегко составить суждение о его успехе, поскольку это метод, который еще никогда не был опробован. «Но если, — сказал он, — когда смертный приговор был вынесен вору, принц отсрочил бы его на некоторое время и поставил бы на нем эксперимент, лишив его привилегии убежища; и тогда, если бы это имело хороший эффект на него, это могло бы иметь место; и если бы это не удалось, худшим было бы, наконец, исполнить приговор над осужденными лицами. И я не вижу, — добавил он, — почему было бы несправедливо, неудобно или вообще опасно допускать такую задержку: по моему мнению, с бродягами следует обращаться таким же образом; против которых, хотя мы и приняли много законов, мы не смогли достичь нашей цели». Когда кардинал закончил, они все похвалили это предложение, хотя они презирали его, когда оно исходило от меня; но особенно похвалили то, что касалось бродяг, потому что это было его собственное наблюдение.

«Я не знаю, стоит ли рассказывать то, что последовало, ибо это было очень смешно; но я рискну, ибо, поскольку это не чуждо этому делу, некоторая польза может быть извлечена из этого. Там стоял шут, который изображал дурака так естественно, что казался действительно им. Шутки, которые он предлагал, были настолько холодными и скучными, что мы смеялись больше над ним, чем над ними; однако иногда он говорил, как бы случайно, вещи, которые были не неприятны; так что оправдывал старую пословицу: «Тот, кто часто бросает кости, иногда будет иметь удачный бросок». Когда один из компании сказал, что я позаботился о ворах, а кардинал позаботился о бродягах, так что не осталось ничего, кроме того, чтобы было сделано какое-то общественное обеспечение для бедных, которых болезнь или старость лишили возможности работать. «Оставьте это мне, — сказал дурак, — и я позабочусь о них; ибо нет такого рода людей, чей вид я ненавижу больше, будучи так часто раздражен ими и их печальными жалобами; но как бы жалобно они ни рассказывали свою историю, они никогда не могли добиться того, чтобы вытянуть из меня хоть пенни: ибо либо у меня не было желания давать им что-либо, либо, когда у меня было желание сделать это, у меня не было ничего, чтобы дать им: и они теперь знают меня так хорошо, что не будут терять свой труд, а позволят мне пройти, не доставляя мне никаких хлопот, потому что они не надеются ни на что, не больше, верой, чем если бы я был священником: но я хотел бы, чтобы был принят закон для отправки всех этих нищих в монастыри, мужчин к бенедиктинцам, чтобы стать светскими братьями, а женщин в монахини». Кардинал улыбнулся и одобрил это в шутку; но остальным это понравилось всерьез. Там присутствовал богослов, который, хотя был серьезным угрюмым человеком, был настолько доволен этим размышлением, которое было сделано о священниках и монахах, что начал играть с дураком и сказал ему: «Это не избавит вас от всех нищих, если вы не позаботитесь о нас, монахах». — «Это уже сделано, — ответил дурак, — ибо кардинал позаботился о вас, тем, что он предложил для сдерживания бродяг и постановки их на работу, ибо я не знаю бродяг, подобных вам». Это было хорошо принято всей компанией, которая, глядя на кардинала, заметила, что он не был недоволен этим; только сам монах был раздражен, как можно легко представить, и впал в такую страсть, что не мог удержаться от брани на дурака, называя его мошенником, клеветником, злословом и сыном погибели, а затем процитировал некоторые ужасные угрозы из Писания против него. Теперь шут подумал, что он в своей стихии, и свободно размахивал словами. «Добрый монах, — сказал он, — не сердись, ибо написано: «В терпении вашем владейте душами вашими». — Монах ответил (ибо я дам вам его собственные слова): «Я не сержусь, ты палач; по крайней мере, я не грешу в этом, ибо Псалмопевец говорит: «Гневаясь, не согрешайте». — После этого кардинал мягко увещевал его и пожелал ему управлять своими страстями. «Нет, милорд, — сказал он, — я говорю не иначе, как из доброго рвения, которое я должен иметь; ибо святые люди имели доброе рвение, как сказано: «Ревность по доме Твоем снедает меня»; и мы поем в нашей церкви, что те, кто насмехался над Елисеем, когда он шел в дом Божий, почувствовали последствия его рвения; которые тот насмешник, тот негодяй, тот мерзавец, возможно, почувствует». — «Вы делаете это, возможно, с добрым намерением, — сказал кардинал; — но, по моему мнению, было бы мудрее с вашей стороны и, возможно, лучше для вас не вступать в столь нелепый спор с дураком». — «Нет, милорд, — ответил он, — это было бы сделано не мудро; ибо Соломон, мудрейший из людей, сказал: «Отвечай глупому по глупости его»; что я сейчас и делаю, и показываю ему канаву, в которую он упадет, если не будет осторожен; ибо если многие насмешники над Елисеем, который был всего лишь одним лысым человеком, почувствовали последствия его рвения, что будет с одним насмешником над столь многими монахами, среди которых так много лысых людей? У нас также есть булла, по которой все, кто насмехается над нами, отлучены от церкви». — Когда кардинал увидел, что этому делу нет конца, он сделал знак дураку удалиться, перевел разговор в другое русло; и вскоре после этого встал из-за стола и, отпустив нас, пошел слушать дела.

«Таким образом, мистер Мор, я пустился в утомительную историю, длины которой я бы постыдился, если бы, как вы искренне просили меня об этом, я не заметил, что вы слушали ее так, как будто у вас не было желания потерять ни одной ее части. Я мог бы сократить ее, но я решил дать ее вам полностью, чтобы вы могли заметить, как те, кто презирал то, что я предложил, как только заметили, что кардиналу это не не понравилось, тут же одобрили это, так заискивали перед ним и льстили ему до такой степени, что они всерьез аплодировали тем вещам, которые ему нравились только в шутку. И отсюда вы можете сделать вывод, как мало придворные ценили бы ни меня, ни мои советы».

На это я ответил: «Вы оказали мне большую любезность этим рассказом; ибо, поскольку все было рассказано вами как мудро, так и приятно, вы заставили меня представить, что я был в своей собственной стране, и снова помолодел, вспомнив того доброго кардинала, в чьей семье я воспитывался с детства: и хотя вы по другим причинам очень дороги мне, все же вы тем дороже, что так сильно чтите его память; но после всего этого я не могу изменить свое мнение; ибо я все еще думаю, что если бы вы могли преодолеть ту неприязнь, которую вы питаете к дворам принцев, вы могли бы, благодаря совету, который в вашей власти дать, сделать много добра человечеству; и это главная цель, которую каждый хороший человек должен ставить перед собой в жизни: ибо ваш друг Платон думает, что народы будут счастливы, когда либо философы станут королями, либо короли станут философами; неудивительно, если мы так далеки от этого счастья, пока философы не будут считать своим долгом помогать королям своими советами». — «Они не настолько низки духом, — сказал он, — чтобы они не сделали бы этого охотно; многие из них уже сделали это своими книгами, если бы те, кто у власти, только прислушивались к их добрым советам. Но Платон правильно судил, что если бы сами короли не стали философами, те, кто с детства испорчен ложными представлениями, никогда бы полностью не согласились с советами философов, и это он сам нашел правдой в лице Дионисия.

«Неужели вы думаете, что если бы я находился при каком-нибудь короле, предлагая ему добрые законы и стараясь вырвать с корнем все проклятые семена зла, которые я в нем обнаружил, меня бы либо не выгнали из его двора, либо, по крайней мере, не высмеяли за мои старания? Например, что бы это значило, если бы я находился при короле Франции и был призван в его тайный совет, где несколько мудрых людей в его присутствии предлагали бы множество способов: например, какими искусствами и действиями можно удержать Милан и вернуть Неаполь, который так часто ускользал из их рук; как можно покорить венецианцев, а вслед за ними и остальную Италию; и затем, как можно присоединить к его империи Фландрию, Брабант, всю Бургундию и некоторые другие королевства, которые он уже поглотил в своих замыслах. Один предлагает союз с венецианцами, который следует поддерживать до тех пор, пока он находит в нем свою выгоду, и что ему следует совещаться с ними и давать им некоторую долю добычи, пока успех не сделает его менее нуждающимся в них или менее боящимся их, а тогда ее легко будет забрать из их рук. Другой предлагает наем немцев и обеспечение швейцарцев пенсиями. Третий предлагает склонить императора деньгами, которые всемогущи для него. Четвертый предлагает мир с королем Арагона и, чтобы скрепить его, уступку притязаний короля Наварры. Другой считает, что на принца Кастильского нужно воздействовать надеждой на союз; и что некоторых из его придворных нужно привлечь на сторону французской фракции с помощью пенсий. Самый трудный пункт из всех — что делать с Англией: нужно начать мирный договор, и если на их союз нельзя положиться, то его все же следует сделать как можно более прочным; и их нужно называть друзьями, но подозревать как врагов: поэтому шотландцев нужно держать наготове, чтобы спускать их на Англию при каждом удобном случае: и нужно исподтишка поддерживать какого-нибудь изгнанного дворянина (ибо по договору это нельзя делать открыто), у которого есть притязания на корону, благодаря чему этого подозрительного принца можно держать в страхе. Теперь, когда дела находятся в таком сильном брожении и так много доблестных людей объединяют советы, как вести войну, если бы такой ничтожный человек, как я, встал и пожелал им изменить все свои советы, оставить Италию в покое и сидеть дома, поскольку королевство Франция было действительно больше, чем мог бы хорошо управлять один человек; что поэтому ему не следует думать о присоединении к нему других: и если после этого я предложил бы им решения ахорианцев, народа, живущего на юго-востоке от Утопии, которые давным-давно вступили в войну, чтобы присоединить к владениям своего принца другое королевство, на которое он имел некоторые притязания по древнему союзу. Они завоевали его, но обнаружили, что хлопоты по его удержанию равны тем, с помощью которых оно было получено; что завоеванный народ всегда был либо в состоянии восстания, либо подвергался иностранным вторжениям, в то время как они были обязаны непрерывно воевать, либо за них, либо против них, и, следовательно, никогда не могли распустить свою армию; что тем временем они были обременены налогами, их деньги уходили из королевства, их кровь проливалась за славу их короля, не принося ни малейшей выгоды народу, который не получал ни малейшего блага от этого даже в мирное время; и что их нравы, испорченные долгой войной, привели к тому, что грабежи и убийства процветали повсюду, а их законы пришли в презрение; в то время как их король, отвлеченный заботой о двух королевствах, был менее способен направить свой ум на интересы любого из них. Когда они увидели это и то, что этим бедам не будет конца, они совместным советом обратились с покорным прошением к своему королю, желая, чтобы он выбрал, какое из двух королевств он больше хочет сохранить, поскольку он не может удерживать оба; ибо они были слишком великим народом, чтобы ими мог управлять разделенный король, так как никто не захотел бы добровольно иметь конюха, который был бы общим между ним и другим. После чего добрый принц был вынужден уступить свое новое королевство одному из своих друзей (который вскоре после этого был свергнут) и довольствоваться своим старым. К этому я бы добавил, что после всех этих воинственных попыток, огромных потрясений и истощения как казны, так и людей, которые должны последовать за ними; возможно, из-за какого-нибудь несчастья они могли бы быть вынуждены в конце концов отказаться от всего; поэтому казалось гораздо более предпочтительным, чтобы король улучшал свое древнее королевство, насколько мог, и заставлял его процветать как можно больше; чтобы он любил свой народ и был любим им; чтобы он жил среди них, управлял ими мягко и оставил другие королевства в покое, поскольку то, что выпало на его долю, было достаточно большим, если не слишком большим для него. Скажите, как вы думаете, как бы была выслушана такая речь?» — «Признаюсь, — сказал я, — думаю, не очень хорошо».

«Но что, — сказал он, — если бы я сошелся с другим родом министров, чьи главные ухищрения и консультации заключались бы в том, каким искусством можно было бы увеличить сокровища принца. Где один предлагает повысить стоимость монеты, когда долги короля велики, и понизить ее, когда должны поступить его доходы, чтобы он мог и платить много малым, и в малом получать много: другой предлагает предлог войны, чтобы можно было собрать деньги для ее ведения, и чтобы мир был заключен, как только это будет сделано; и это с такими проявлениями религии, которые могли бы подействовать на народ и заставить их приписать это благочестию их принца и его нежности к жизням своих подданных. Третий предлагает какие-то старые заплесневелые законы, которые были упразднены долгим неиспользованием; и которые, как они были забыты всеми подданными, так они были и нарушены ими; и предлагает взимать штрафы по этим законам, что, как это принесло бы огромную казну, так для этого мог бы быть очень хороший предлог, поскольку это выглядело бы как исполнение закона и свершение правосудия. Четвертый предлагает запретить многие вещи под суровыми наказаниями, особенно такие, которые были против интересов народа, а затем освобождать от этих запретов за большие вознаграждения тех, кто мог бы найти свою выгоду в их нарушении. Это послужило бы двум целям, обе из которых приемлемы для многих; ибо, поскольку те, чья алчность побуждала их преступать, были бы сурово оштрафованы, так и продажа лицензий дорого выглядела бы так, будто принц нежен к своему народу и не стал бы легко или по низким ценам освобождать от чего-либо, что могло бы быть против общественного блага. Другой предлагает, чтобы судьи были надежно обеспечены, чтобы они могли всегда объявлять в пользу прерогативы, чтобы их часто вызывали ко двору, чтобы король мог слышать, как они обсуждают те пункты, в которых он заинтересован; поскольку сколь несправедливыми ни были бы какие-либо из его притязаний, все же кто-нибудь из них, либо из противоречия другим, либо из гордости своей уникальностью, либо чтобы сделать свой двор, нашел бы какой-нибудь предлог, чтобы дать королю хороший повод добиться своего: ибо если судьи хотя бы расходятся во мнениях, самая ясная вещь в мире становится благодаря этому спорной, и истина, будучи однажды поставленной под вопрос, король может затем воспользоваться преимуществом, чтобы истолковать закон для своей собственной выгоды; в то время как судьи, которые упорствуют, будут перетянуты на свою сторону, либо из страха, либо из скромности; и будучи таким образом завоеванными, все они могут быть отправлены на скамью, чтобы вынести приговор смело, как того хотел бы король: ибо справедливые предлоги никогда не будут отсутствовать, когда приговор должен быть вынесен в пользу принца. Будет либо сказано, что справедливость на его стороне, либо будут найдены какие-то слова в законе, звучащие в этом направлении, либо им будет придано вынужденное значение; и когда все остальное не удается, будет предложена несомненная прерогатива короля, как то, что выше всякого закона; и к чему религиозный судья должен иметь особое уважение. Таким образом, все соглашаются с той максимой Красса, что у принца не может быть достаточно сокровищ, поскольку он должен содержать свои армии на них: что король, даже если бы хотел, не может сделать ничего несправедливого; что вся собственность принадлежит ему, не исключая самих лиц его подданных: и что ни у кого нет другой собственности, кроме той, которую король по своей доброте считает нужным оставить ему. И они думают, что в интересах принца, чтобы этого оставалось как можно меньше, как будто в его выгоде, чтобы его народ не имел ни богатства, ни свободы; поскольку эти вещи делают их менее легкими и менее желающими подчиняться жестокому и несправедливому правительству; тогда как нужда и бедность притупляют их, делают их терпеливыми, подавляют их и ломают ту высоту духа, которая могла бы иначе расположить их к восстанию. Теперь, что, если после того, как все эти предложения были сделаны, я встал бы и заявил, что такие советы и недостойны короля, и вредны для него: и что не только его честь, но и его безопасность заключаются больше в богатстве его народа, чем в его собственном; если бы я показал, что они выбирают короля ради себя, а не ради него; что его заботой и стараниями они могут быть и спокойны, и в безопасности; и что поэтому принц должен больше заботиться о счастье своего народа, чем о своем собственном, как пастух должен больше заботиться о своем стаде, чем о себе. Также верно, что сильно ошибаются те, кто думает, что бедность нации является средством общественной безопасности. Кто ссорится больше, чем нищие? Кто больше всего жаждет перемен, чем тот, кто неспокоен в своих нынешних обстоятельствах? И кто бросается создавать потрясения с такой отчаянной смелостью, как те, кому нечего терять, но надеются выиграть от них? Если бы король подпал под такое презрение или зависть, что не мог бы удержать своих подданных в их долге, кроме как через угнетение и дурное обращение, и делая их бедными и несчастными, ему было бы, безусловно, лучше оставить свое королевство, чем удерживать его такими методами, которые заставляют его, сохраняя имя власти, терять величие, причитающееся ей. И не подобает достоинству короля царствовать над нищими, чем над богатыми и счастливыми подданными. И поэтому Фабриций, человек благородного и возвышенного нрава, сказал, что он предпочел бы управлять богатыми людьми, чем быть богатым самому; поскольку для одного человека изобиловать богатством и удовольствием, когда все вокруг него скорбят и стонут, — значит быть тюремщиком, а не королем. Он неумелый врач, который не может вылечить одну болезнь, не ввергнув своего пациента в другую: так и тот, кто не может найти другого способа для исправления ошибок своего народа, кроме как отнимая у них удобства жизни, показывает, что он не знает, что значит управлять свободным народом. Он сам должен скорее стряхнуть свою лень или отложить свою гордость; ибо презрение или ненависть, которые его народ питает к нему, берут свое начало от пороков в нем самом. Пусть он живет на то, что принадлежит ему, не обижая других, и соразмеряет свои расходы со своим доходом. Пусть он наказывает преступления и своей мудрой политикой старается предотвратить их, а не быть суровым, когда он позволил им стать слишком распространенными: пусть он не возрождает опрометчиво законы, которые отменены неиспользованием, особенно если они были давно забыты и никогда не были нужны; и пусть он никогда не берет никакого штрафа за их нарушение, к которому судья не уступил бы в частном лице, но смотрел бы на него как на хитрого и несправедливого человека за то, что он претендует на это. К этим вещам я бы добавил тот закон среди макарианцев, народа, который живет недалеко от Утопии, по которому их король в день, когда он начинает царствовать, связан клятвой, подтвержденной торжественными жертвоприношениями, никогда не иметь одновременно более тысячи фунтов золота в своих сокровищах или столько же серебра, сколько равно этому по стоимости. Этот закон, говорят нам, был создан превосходным королем, который больше заботился о богатстве своей страны, чем о своем собственном богатстве; и поэтому предусмотрел против накопления такого количества сокровищ, которое могло бы обеднить народ. Он думал, что умеренная сумма может быть достаточной для любого случая; если бы у короля была нужда в ней против мятежников или у королевства против вторжения врага; но что этого недостаточно, чтобы побудить принца вторгнуться в права других людей, обстоятельство, которое было главной причиной его создания этого закона. Он также думал, что это хорошее обеспечение для той свободной циркуляции денег, столь необходимой для хода торговли и обмена: и когда король должен распределять все те чрезвычайные поступления, которые увеличивают сокровищницу сверх должной меры, это делает его менее склонным угнетать своих подданных. Такой король, как этот, будет ужасом для злых людей и будет любим всеми добрыми».

«Если, говорю я, я стал бы говорить об этих или подобных вещах людям, которые приняли другое направление, насколько глухи они были бы ко всему, что я мог бы сказать?» — «Без сомнения, очень глухи», — ответил я; и неудивительно, ибо никогда не следует предлагать предложения или советы, которые, как мы уверены, не будут приняты. Рассуждения, столь далекие от дороги, не могли бы принести никакой пользы, ни иметь никакого эффекта на людей, чьи умы были предубеждены разными чувствами. Этот философский способ размышления не неприятен среди друзей в свободной беседе, но для него нет места при дворах принцев, где великие дела вершатся властью». — «Это то, что я говорил, — ответил он, — что нет места для философии при дворах принцев». — «Да, есть, — сказал я, — но не для этой умозрительной философии, которая делает все одинаково подходящим во все времена: но есть другая философия, более гибкая, которая знает свою собственную сцену, приспосабливается к ней и учит человека с приличием и достоинством играть ту роль, которая выпала на его долю. Если, когда одна из комедий Плавта на сцене и компания слуг играет свои роли, вы выйдете в одежде философа и повторите из «Октавии» рассуждение Сенеки к Нерону, не лучше ли было бы вам ничего не говорить, чем, смешивая вещи столь разных природ, делать неуместную трагикомедию? Ибо вы портите и развращаете пьесу, которая идет, когда смешиваете с ней вещи противоположной природы, даже если они намного лучше. Поэтому доигрывайте пьесу, которая идет, как можете, и не путайте ее, потому что другая, более приятная, приходит вам в голову. Так же обстоит дело в государстве и в советах принцев; если дурные мнения нельзя полностью искоренить и вы не можете вылечить какой-то принятый порок согласно вашим желаниям, вы не должны поэтому покидать государство, по тем же причинам вы не должны покидать корабль в шторм, потому что вы не можете командовать ветрами. Вы не обязаны нападать на людей с рассуждениями, которые вне их дороги, когда видите, что их принятые понятия должны помешать вам произвести на них впечатление. Вы должны скорее присмотреться и управлять вещами со всей ловкостью, которая в вашей власти, так что если вы не способны сделать так, чтобы они шли хорошо, они могут быть как можно менее плохими; ибо если бы все люди не были хорошими, все не может быть правильным, и это благословение, которое я в настоящее время не надеюсь увидеть. Согласно вашим аргументам, — ответил он, — все, что я мог бы сделать, это сохранить себя от сумасшествия, пока я пытался вылечить безумие других; ибо если я говорю правду, я должен повторить то, что сказал вам; а что касается лжи, может ли философ делать это или нет, я не могу сказать, я уверен, что не могу делать этого. Но хотя эти рассуждения могут быть беспокойными и неблагодарными для них, я не вижу, почему они должны казаться глупыми или экстравагантными: действительно, если бы я предложил такие вещи, как Платон придумал в своем государстве, или как утопийцы практикуют в своем, хотя они могли бы казаться лучше, как, безусловно, они и есть, все же они настолько отличаются от нашего устройства, которое основано на собственности, так как у них нет такой вещи, что я не мог бы ожидать, что это будет иметь какой-либо эффект на них; но такие рассуждения, как мои, которые только напоминают о прошлых бедах и предупреждают о том, что может последовать, не имеют в себе ничего такого абсурдного, что их нельзя было бы использовать в любое время, ибо они могут быть неприятны только тем, кто решил сломя голову бежать в противоположную сторону; и если мы должны оставить все как абсурдное или экстравагантное, что из-за злой жизни многих может казаться странным, мы должны, даже среди христиан, перестать настаивать на большей части тех вещей, которым учил нас Христос, хотя Он повелел нам не скрывать их, а провозглашать на крышах то, чему Он учил в тайне. Большая часть Его заповедей более противоположна жизни людей этого века, чем любая часть моего рассуждения; но проповедники, казалось, научились тому ремеслу, которое вы мне советуете, ибо они, наблюдая, что мир не желает приспосабливать свою жизнь к правилам, которые дал Христос, приспособили Его учение, как если бы оно было свинцовым правилом, к их жизни, чтобы так или иначе они могли согласиться друг с другом. Но я не вижу другого эффекта от этого согласия, кроме того, что люди становятся более уверенными в своем нечестии благодаря этому. И это весь успех, который я могу иметь при дворе, ибо я должен всегда отличаться от остальных, и тогда я ничего не буду значить; или если я соглашусь с ними, я тогда только помогу продвигать их безумие. Я не понимаю, что вы имеете в виду под вашим присматриванием или под сгибанием и обращением с вещами так ловко, что если они не идут хорошо, они могут идти как можно менее плохо; ибо при дворах не потерпят, чтобы человек молчал или попустительствовал тому, что делают другие. Человек должен открыто одобрять худшие советы и соглашаться на самые черные замыслы: так что он сошел бы за шпиона, или, возможно, за предателя, который только холодно одобрял бы такие злые практики: и поэтому, когда человек вовлечен в такое общество, он будет настолько далек от того, чтобы иметь возможность исправить дела своим присматриванием, как вы это называете, что он не найдет никаких случаев сделать что-либо хорошее: дурная компания скорее развратит его, чем станет лучше от него: или если, несмотря на всю их дурную компанию, он все еще остается стойким и невинным, все же их глупости и мошенничество будут приписаны ему; и, смешивая советы с ними, он должен нести свою долю всей вины, которая принадлежит полностью другим».

«Это было не плохое сравнение, которым Платон изложил неразумность вмешательства философа в управление. Если человек, говорит он, видел бы большую компанию, бегущую каждый день под дождь и находящую удовольствие в том, чтобы быть мокрыми; если бы он знал, что было бы бесполезно для него идти и убеждать их вернуться в свои дома, чтобы избежать шторма, и что все, что можно было бы ожидать от его похода, чтобы поговорить с ними, было бы то, что он сам стал бы таким же мокрым, как они, было бы лучше для него оставаться в помещении; и поскольку у него не было достаточно влияния, чтобы исправить глупость других людей, позаботиться о том, чтобы сохранить себя».

«Хотя, чтобы говорить прямо о моих реальных чувствах, я должен свободно признать, что до тех пор, пока есть какая-либо собственность и пока деньги являются стандартом всех других вещей, я не могу думать, что нация может управляться справедливо или счастливо: не справедливо, потому что лучшие вещи достанутся на долю худших людей; ни счастливо, потому что все вещи будут разделены между немногими (и даже эти не во всех отношениях счастливы), остальные будут оставлены быть абсолютно несчастными. Поэтому, когда я размышляю о мудром и хорошем устройстве утопийцев, среди которых все вещи так хорошо управляются и с таким малым количеством законов; где добродетель имеет свою должную награду, и все же есть такое равенство, что каждый человек живет в достатке; когда я сравниваю с ними так много других наций, которые все еще создают новые законы и все же никогда не могут привести свое устройство к правильному регулированию, где, несмотря на то, что у каждого есть своя собственность; все же все законы, которые они могут изобрести, не имеют силы ни получить, ни сохранить ее, или даже позволить людям определенно отличить то, что является их собственным, от того, что является чужим; о чем многие судебные процессы, которые каждый день вспыхивают и вечно длятся, дают слишком ясную демонстрацию; когда, говорю я, я взвешиваю все эти вещи в своих мыслях, я становлюсь более благосклонным к Платону и не удивляюсь, что он решил не создавать никаких законов для тех, кто не подчинился бы общности всех вещей: ибо такой мудрый человек не мог не предвидеть, что установление всего на одном уровне было единственным способом сделать нацию счастливой, что не может быть получено до тех пор, пока есть собственность: ибо когда каждый человек тянет к себе все, что может охватить, по одному титулу или другому, должно неизбежно последовать, что как бы изобильна ни была нация, все же немногие, деля богатство ее между собой, остальные должны впасть в нищету. Так что среди них будет два сорта людей, которые заслуживают того, чтобы их состояния были обменены; первые бесполезны, но злы и алчны; а вторые, которые своим постоянным трудолюбием служат обществу больше, чем себе, искренние и скромные люди. Откуда я убежден, что пока собственность не будет отнята, не может быть справедливого или честного распределения вещей, и мир не может быть счастливо управляем: ибо до тех пор, пока это поддерживается, самая большая и самая лучшая часть человечества будет все еще угнетена грузом забот и тревог. Признаюсь, без полного отнятия ее те давления, которые лежат на большой части человечества, могут быть сделаны легче; но они никогда не могут быть полностью удалены. Ибо если бы были созданы законы, чтобы определить, до какой степени в почве и сколько денег каждый человек должен остановиться, чтобы ограничить принца, чтобы он не стал слишком великим, и чтобы сдержать народ, чтобы они не стали слишком дерзкими, и чтобы никто не мог фракционно стремиться к общественным должностям; которые не должны ни продаваться, ни делаться обременительными из-за больших расходов; поскольку иначе те, кто служит в них, были бы искушены возместить себя обманом и насилием, и стало бы необходимо находить богатых людей для выполнения тех должностей, которые должны скорее доверяться мудрым. Эти законы, говорю я, могли бы иметь такие эффекты, как хорошая диета и уход могли бы иметь на больного человека, чье выздоровление безнадежно: они могли бы облегчить и смягчить болезнь, но она никогда не могла бы быть полностью исцелена, ни политическое тело не могло бы быть приведено снова к хорошему состоянию, до тех пор, пока остается собственность; и это случится, как при осложнении болезней, что, применяя лекарство к одной язве, вы спровоцируете другую; и то, что удаляет один плохой симптом, производит другие, в то время как укрепление одной части тела ослабляет остальные». — «Напротив, — ответил я, — мне кажется, что люди не могут жить удобно, где все вещи общие: как может быть какое-либо изобилие, где каждый человек будет оправдывать себя от труда? Ибо как надежда на выгоду не возбуждает его, так уверенность, которую он имеет в трудолюбии других людей, может сделать его ленивым: если люди приходят к тому, чтобы быть зажатыми нуждой, и все же не могут распоряжаться ничем как своим собственным; что может последовать после этого, кроме вечного мятежа и кровопролития, особенно когда почтение и власть, причитающиеся магистратам, падают на землю? Ибо я не могу представить, как это может поддерживаться среди тех, кто во всем равен друг другу». — «Я не удивляюсь, — сказал он, — что это кажется так вам, поскольку у вас нет понятия, или, по крайней мере, нет правильного, о таком устройстве: но если бы вы были в Утопии со мной и видели их законы и правила, как я, в течение пяти лет, в которые я жил среди них; и в течение которого времени я был так восхищен ими, что, действительно, я никогда не покинул бы их, если бы это не было для того, чтобы сделать открытие того нового мира европейцам; вы тогда признались бы, что никогда не видели народа, столь хорошо устроенного, как они». — «Вы не легко убедите меня, — сказал Петр, — что какая-либо нация в том новом мире управляется лучше, чем те среди нас. Ибо как наши понимания не хуже, чем их, так наше правительство, если я не ошибаюсь, будучи более древним, долгая практика помогла нам найти много удобств жизни: и некоторые счастливые случайности открыли другие вещи нам, которые понимание ни одного человека никогда не могло бы изобрести». — «Что касается древности, либо их правительства, либо нашего, — сказал он, — вы не можете вынести истинного суждения о ней, если бы вы не читали их истории; ибо если им верить, у них были города среди них до того, как эти части были даже населены. А что касается тех открытий, которые были либо найдены случайно, либо сделаны изобретательными людьми, эти могли бы случиться там так же, как здесь. Я не отрицаю, что мы более изобретательны, чем они, но они превосходят нас намного в трудолюбии и приложении. Они мало знали о нас до нашего прибытия среди них; они называют нас всех общим именем наций, которые лежат за равноденственной линией; ибо их хроника упоминает кораблекрушение, которое произошло на их побережье 1200 лет назад; и что некоторые римляне и египтяне, которые были на корабле, благополучно добравшись до берега, провели остаток своих дней среди них; и такова была их изобретательность, что из этой единственной возможности они извлекли преимущество обучения у этих неожиданных гостей и приобрели все полезные искусства, которые были тогда среди римлян и которые были известны этим потерпевшим кораблекрушение людям: и по намекам, которые они дали им, они сами нашли даже некоторые из тех искусств, которые они не могли полностью объяснить; так счастливо они улучшили тот случай, когда некоторые из наших людей были выброшены на их берег. Но если такой случай когда-либо приводил кого-либо оттуда в Европу, мы были настолько далеки от улучшения его, что мы даже не помним его; как в более поздние времена, возможно, будет забыто нашими людьми, что я когда-либо был там. Ибо хотя они из одного такого случая сделали себя хозяевами всех хороших изобретений, которые были среди нас; все же я верю, что прошло бы много времени, прежде чем мы научились бы или применили на практике какие-либо из хороших учреждений, которые есть среди них. И это истинная причина того, что они лучше управляются и живут счастливее, чем мы, хотя мы не уступаем им в плане понимания или внешних преимуществ». — После этого я сказал ему: «Я искренне прошу вас описать этот остров очень подробно нам. Не будьте слишком кратки, но изложите по порядку все вещи, касающиеся их почвы, их рек, их городов, их людей, их нравов, устройства, законов и, одним словом, все, что вы воображаете, что мы желаем знать. И вы можете хорошо вообразить, что мы желаем знать все касающееся их, о чем мы до сих пор невежественны». — «Я сделаю это очень охотно, — сказал он, — ибо я тщательно переварил все дело; но это займет некоторое время». — «Пойдемте тогда, — сказал я, — сначала пообедаем, а потом у нас будет достаточно досуга». Он согласился. Мы вошли и пообедали, а после обеда вернулись и сели на то же самое место. Я приказал своим слугам позаботиться о том, чтобы никто не мог прийти и прервать нас. И Петр, и я просили Рафаила быть верным своему слову. Когда он увидел, что мы очень внимательны к этому, он немного помолчал, чтобы собраться с мыслями, и начал таким образом.

КНИГА II.

Остров Утопия в середине имеет двести миль в ширину и держит почти ту же ширину на протяжении большей части его; но он становится уже к обоим концам. Его фигура не похожа на полумесяц: между его рогами море входит на одиннадцать миль в ширину и распространяется в большой залив, который окружен землей на окружность около пятисот миль и хорошо защищен от ветров. В этом заливе нет сильного течения, все побережье является, так сказать, одной непрерывной гаванью, что дает всем, кто живет на острове, большое удобство для взаимной торговли; но вход в залив, вызванный скалами с одной стороны и мелями с другой, очень опасен. В середине его есть одна единственная скала, которая появляется над водой и поэтому может быть легко избегнута, и на вершине ее есть башня, в которой содержится гарнизон, другие скалы лежат под водой и очень опасны. Канал известен только туземцам, так что если бы какой-нибудь незнакомец вошел в залив без одного из их лоцманов, он подвергся бы большой опасности кораблекрушения; ибо даже они сами не могли бы пройти его безопасно, если бы некоторые знаки, которые есть на побережье, не направляли их путь; и если бы они были хоть немного сдвинуты, любой флот, который мог бы прийти против них, как бы велик он ни был, был бы наверняка потерян. На другой стороне острова есть также много гаваней; и побережье настолько укреплено, как природой, так и искусством, что небольшое количество людей может помешать высадке большой армии. Но они сообщают (и остаются хорошие знаки того, чтобы сделать это достоверным), что это был не остров сначала, а часть континента. Утоп, который завоевал его (чье имя он все еще носит, ибо Абракса была его первым именем), привел грубых и нецивилизованных жителей к такому хорошему правительству и к той мере вежливости, что они теперь далеко превосходят всех остальных людей; быстро покорив их, он задумал отделить их от континента и привести море совсем вокруг них. Чтобы выполнить это, он приказал вырыть глубокий канал длиной пятнадцать миль; и чтобы туземцы не думали, что он обращается с ними как с рабами, он не только заставил жителей, но и своих собственных солдат трудиться в его проведении. Поскольку он поставил огромное количество людей на работу, он сверх всех ожиданий людей привел его к быстрому завершению. И его соседи, которые сначала смеялись над глупостью предприятия, как только увидели, что оно доведено до совершенства, были поражены восхищением и ужасом.

На острове пятьдесят четыре города, все большие и хорошо построенные: нравы, обычаи и законы которых одинаковы, и все они придуманы как можно ближе к одному и тому же образу, насколько позволяет земля, на которой они стоят. Ближайшие лежат по крайней мере на расстоянии двадцати четырех миль друг от друга, а самые отдаленные не так далеко, чтобы человек мог дойти пешком за один день от него до того, который лежит рядом с ним. Каждый город посылает трех своих самых мудрых сенаторов раз в год в Амаурот, чтобы посоветоваться об их общих делах; ибо это главный город острова, будучи расположенным около центра его, так что это самое удобное место для их собраний. Юрисдикция каждого города простирается по крайней мере на двадцать миль: и где города лежат шире, у них гораздо больше земли: ни один город не желает расширять свои границы, ибо люди считают себя скорее арендаторами, чем домовладельцами. Они построили по всей стране фермерские дома для земледельцев, которые хорошо придуманы и снабжены всем необходимым для сельского труда. Жители посылаются по очереди из городов, чтобы жить в них; ни в одной сельской семье нет менее сорока мужчин и женщин в ней, кроме двух рабов. Над каждой семьей поставлен хозяин и хозяйка; и над тридцатью семьями есть магистрат. Каждый год двадцать из этой семьи возвращаются в город после того, как они пробыли два года в деревне; и на их место посылаются другие двадцать из города, чтобы они могли учиться сельской работе у тех, кто уже был один год в деревне, как они должны учить тех, кто приходит к ним на следующий год из города. Этим средством те, кто живет на этих сельских фермах, никогда не невежественны в сельском хозяйстве и поэтому не совершают ошибок, которые могли бы иначе быть фатальными и привести их к нехватке зерна. Но хотя каждый год происходит такая смена земледельцев, чтобы предотвратить принуждение любого человека против его воли следовать этому трудному курсу жизни слишком долго; все же многие среди них находят такое удовольствие в этом, что желают разрешения продолжать его много лет. Эти земледельцы возделывают землю, разводят скот, рубят дерево и перевозят его в города, либо по суше, либо по воде, как наиболее удобно. Они разводят бесконечное множество цыплят очень любопытным способом; ибо куры не сидят и не высиживают их, но огромное количество яиц кладется в мягкое и равное тепло, чтобы быть высиженными, и они не успевают выйти из скорлупы и быть способными двигаться, как они, кажется, считают тех, кто кормит их, своими матерями и следуют за ними, как другие цыплята следуют за курицей, которая высидела их. Они разводят очень мало лошадей, но те, что у них есть, полны энергии и содержатся только для упражнения их молодежи в искусстве сидения и езды на них; ибо они не ставят их на какую-либо работу, ни пахоты, ни перевозки, в которой они используют волов; ибо хотя их лошади сильнее, все же они находят, что волы могут выдержать дольше; и так как они не подвержены столь многим болезням, так они содержатся на меньшую плату и с меньшими хлопотами; и даже когда они настолько изношены, что они больше не годны для труда, они хорошая еда в конце концов. Они не сеют никакого зерна, кроме того, которое должно быть их хлебом; ибо они пьют либо вино, сидр, либо перри, и часто воду, иногда кипяченую с медом или лакрицей, которыми они изобилуют; и хотя они точно знают, сколько зерна послужит каждому городу и всему тому тракту страны, который принадлежит ему, все же они сеют гораздо больше и разводят больше скота, чем необходимо для их потребления; и они отдают этот излишек, от которого они не имеют никакой пользы, своим соседям. Когда им нужно что-либо в деревне, чего она не производит, они приносят это из города, не неся ничего в обмен на это. И магистраты города заботятся о том, чтобы видеть, что это дано им; ибо они встречаются обычно в городе раз в месяц, в праздничный день. Когда приходит время жатвы, магистраты в деревне посылают тем, кто в городах, и дают им знать, сколько рук им понадобится для жатвы урожая; и количество, которое они требуют, будучи посланным им, они обычно отправляют все в один день.

О ИХ ГОРОДАХ, В ЧАСТНОСТИ ОБ АМАУРОТЕ.

Тот, кто знает один из их городов, знает их всех, они так похожи друг на друга, кроме случаев, где ситуация делает некоторую разницу. Я поэтому опишу один из них; и ни один не является столь подходящим, как Амаурот; ибо так как ни один не является более выдающимся, все остальные уступают в первенстве этому, потому что это место их верховного совета; так не было ни одного из них лучше известного мне, так как я жил пять лет в общей сложности в нем.

Он лежит на стороне холма, или скорее возвышенности: его фигура почти квадратная, ибо с одной стороны его, которая стреляет вверх почти до вершины холма, он спускается в спуске на две мили к реке Анидр; но он немного шире с другой стороны, которая идет вдоль берега этой реки. Анидр поднимается около восьмидесяти миль выше Амаурота в маленьком источнике сначала; но другие ручьи впадают в него, из которых два более значительны, чем остальные. Как он бежит мимо Амаурота, он вырос до полумили в ширину; но он все еще становится больше и больше, пока после шестидесяти миль курса ниже его, он теряется в океане, между городом и морем, и на несколько миль выше города, он отливает и приливает каждые шесть часов, с сильным течением. Прилив приходит вверх около тридцати миль так полно, что нет ничего, кроме соленой воды в реке, пресная вода будучи оттесненной с его силой; и выше этого, на несколько миль, вода солоноватая; но немного выше, как он бежит мимо города, она совсем свежая; и когда прилив отливает, она продолжает быть свежей до самого моря. Есть мост, переброшенный через реку, не из дерева, а из прекрасного камня, состоящий из многих величественных арок; он лежит в той части города, которая дальше всего от моря, так что корабли без всякого препятствия лежат вдоль всей стороны города. Есть также другая река, которая бежит мимо него, которая, хотя она не велика, все же бежит приятно, ибо она поднимается из того же холма, на котором стоит город, и так бежит вниз через него и впадает в Анидр. Жители укрепили источник этой реки, который бьет немного вне городов; так что если бы они случайно были осаждены, враг не мог бы остановить или отвести курс воды, ни отравить ее; оттуда она переносится в земляных трубах к нижним улицам; и для тех мест города, к которым вода этой маленькой реки не может быть доставлена, у них есть большие цистерны для приема дождевой воды, которая снабжает нехватку другой. Город окружен высокой и толстой стеной, в которой есть много башен и фортов; есть также широкий и глубокий сухой ров, поставленный густо с терновником, брошенный вокруг трех сторон города, и река вместо рва на четвертой стороне. Улицы очень удобны для всякой перевозки и хорошо защищены от ветров. Их здания хороши и настолько единообразны, что целая сторона улицы выглядит как один дом. Улицы двадцать футов шириной; за всеми их домами лежат сады; они большие, но окружены зданиями, которые со всех сторон выходят на улицы; так что каждый дом имеет как дверь на улицу, так и заднюю дверь в сад. Их двери все имеют две створки, которые, как они легко открываются, так они закрываются сами собой; и так как нет собственности среди них, каждый человек может свободно войти в любой дом, какой угодно. В конце каждых десяти лет они меняют свои дома по жребию. Они возделывают свои сады с большой заботой, так что у них есть как виноград, фрукты, травы, так и цветы в них; и все так хорошо упорядочено и так прекрасно содержится, что я никогда не видел садов нигде, которые были бы столь плодородны и столь красивы, как их. И этот юмор упорядочивания своих садов так хорошо не только поддерживается удовольствием, которое они находят в этом, но также соревнованием между жителями нескольких улиц, которые соревнуются друг с другом; и нет действительно ничего, принадлежащего всему городу, что было бы более полезным и более приятным. Так что тот, кто основал город, кажется, не заботился ни о чем больше, чем о своих садах; ибо они говорят, вся схема города была спроектирована сначала Утопом, но он оставил все, что принадлежало к украшению и улучшению его, чтобы быть добавленным теми, кто должен прийти после него, так как это слишком много для одного человека, чтобы довести до совершенства. Их записи, которые содержат историю их города и государства, сохраняются с точной заботой и идут назад 1760 лет. Из них видно, что их дома были сначала низкими и бедными, как хижины, сделанные из любого сорта дерева, и были построены с грязевыми стенами и покрыты соломой. Но теперь их дома три этажа высотой: фасады их облицованы либо камнем, штукатуркой, либо кирпичом; и между облицовками их стен они бросают свой мусор. Их крыши плоские, и на них они кладут сорт штукатурки, который стоит очень мало, и все же так закален, что не склонен загораться, и все же сопротивляется погоде больше, чем свинец. У них есть большие количества стекла среди них, которым они остекляют свои окна. Они используют также в своих окнах тонкую льняную ткань, которая так промаслена или пропитана камедью, что она как не пропускает ветер, так и дает свободный доступ свету.

О ИХ МАГИСТРАТАХ.

Тридцать семей выбирают каждый год магистрата, который в древности назывался Сифогрант, но теперь называется Филарх; и над каждыми десятью Сифогрантами, с семьями, подчиненными им, есть другой магистрат, который в древности назывался Транибор, но в последнее время Архифиларх. Все Сифогранты, которых в количестве 200, выбирают Принца из списка четырех, которые названы людьми четырех делений города; но они дают клятву перед тем, как приступить к выборам, что они выберут того, кого считают наиболее подходящим для должности. Они дают свои голоса тайно, так что неизвестно, за кого каждый дает свое избирательное право. Принц на всю жизнь, если он не удален по подозрению в каком-либо замысле поработить народ. Траниборы выбираются каждый год, но все же они по большей части продолжаются. Все их другие магистраты только ежегодные. Траниборы встречаются каждый третий день, и чаще, если необходимо, и советуются с Принцем, либо касательно дел государства в целом, либо таких частных разногласий, которые могут возникнуть иногда среди людей; хотя это случается редко. Всегда два Сифогранта вызываются в советную палату, и они меняются каждый день. Это фундаментальное правило их правительства, что никакое заключение не может быть сделано ни в чем, что относится к общественному, пока оно не было сначала обсуждено три отдельных дня в их совете. Это смерть для любого встречаться и советоваться касательно государства, если это не либо в их обычном совете, либо в собрании всего тела людей.

Эти вещи были так предусмотрены среди них, что Принц и Траниборы не могут сговориться вместе, чтобы изменить правительство и поработить народ; и поэтому, когда что-либо большой важности приводится в действие, оно посылается Сифогрантам; которые после того, как они сообщили это семьям, которые принадлежат к их делениям, и рассмотрели это среди себя, делают отчет сенату; и по великим случаям дело передается совету всего острова. Одно правило, соблюдаемое в их совете, — никогда не обсуждать вещь в тот же день, в который она впервые предложена; ибо это всегда передается на следующую встречу, чтобы люди не могли опрометчиво и в пылу дискуссии вовлечь себя слишком рано, что могло бы склонить их так сильно, что вместо консультации о благе общественного они могли бы скорее стремиться поддержать свои первые мнения и из-за извращенного и нелепого рода стыда рисковать своей страной, чем подвергать опасности свою собственную репутацию или рисковать быть подозреваемыми в том, что им не хватило предвидения в средствах, которые они сначала предложили. И поэтому, чтобы предотвратить это, они заботятся о том, чтобы они могли быть скорее обдуманными, чем внезапными в своих движениях.

О ИХ РЕМЕСЛАХ И ОБРАЗЕ ЖИЗНИ.

Сельское хозяйство — это то, что так универсально понято среди них, что ни один человек, ни мужчина, ни женщина, не невежественен в нем; они обучены ему с детства, частично тем, что они учат в школе, и частично практикой; они часто выводятся в поля, вокруг города, где они не только видят других за работой, но также упражняются в этом сами. Кроме сельского хозяйства, которое так обще для них всех, каждый человек имеет какое-то особое ремесло, к которому он применяет себя, такое как производство шерсти или льна, каменная кладка, кузнечное дело или плотницкая работа; ибо нет сорта ремесла, который был бы в большом уважении среди них. По всему острову они носят один и тот же сорт одежды без какого-либо другого различия, кроме того, что необходимо для различения двух полов, и женатых и неженатых. Мода никогда не меняется; и так как она ни неприятна, ни неудобна, так она подходит к климату и рассчитана как для их лета, так и для зим. Каждая семья делает свою собственную одежду; но все среди них, женщины, как и мужчины, учат одно или другое из ремесел, упомянутых ранее. Женщины, по большей части, занимаются шерстью и льном, которые лучше всего подходят к их слабости, оставляя более грубые ремесла мужчинам. То же ремесло обычно переходит от отца к сыну, склонности часто следуют за происхождением; но если гений какого-либо человека лежит в другую сторону, он усыновлением переводится в семью, которая занимается ремеслом, к которому он склонен: и когда это должно быть сделано, забота принимается не только его отцом, но и магистратом, чтобы он мог быть поставлен к рассудительному и хорошему человеку. И если после того, как человек выучил одно ремесло, он желает приобрести другое, это также разрешено и управляется таким же образом, как и первое. Когда он выучил оба, он следует тому, которое ему нравится больше всего, если только у общества нет большей нужды в другом.

Главное и почти единственное дело Сифогрантов — заботиться о том, чтобы ни один человек не жил праздно, но чтобы каждый следовал своему ремеслу прилежно: все же они не изнуряют себя вечным трудом, с утра до ночи, как если бы они были вьючными животными, что, как это действительно тяжелое рабство, так это везде обычный курс жизни среди всех механиков, кроме утопийцев; но они, деля день и ночь на двадцать четыре часа, назначают шесть из них для работы; три из которых до обеда; и три после. Они затем ужинают и в восемь часов, считая от полудня, ложатся спать и спят восемь часов. Остальное их время, кроме того, что занято работой, едой и сном, оставлено на усмотрение каждого человека; все же они не должны злоупотреблять этим интервалом для роскоши и праздности, но должны использовать его в каком-то правильном упражнении согласно их различным склонностям, что по большей части чтение. Обычное дело иметь публичные лекции каждое утро до рассвета; на которых никто не обязан появляться, кроме тех, кто отмечен для литературы; все же многие, как мужчины, так и женщины всех рангов, идут слушать лекции того или иного сорта, согласно своим склонностям. Но если другие, которые не созданы для созерцания, предпочитают использовать себя в то время в своих ремеслах, как многие из них делают, они не препятствуются, а скорее хвалятся, как люди, которые заботятся служить своей стране. После ужина они проводят час в каком-то развлечении, летом в своих садах, а зимой в залах, где они едят; где они развлекают друг друга либо музыкой, либо дискурсом. Они не знают даже костей или каких-либо таких глупых и вредных игр: у них, однако, есть два сорта игр, не похожих на наши шахматы; одна между несколькими числами, в которой одно число, как бы, потребляет другое: другая напоминает битву между добродетелями и пороками, в которой вражда в пороках между собой и их согласие против добродетели не неприятно представлены; вместе со специальными оппозициями между конкретными добродетелями и пороками; как также методы, которыми порок либо открыто нападает, либо тайно подрывает добродетель; и добродетель, с другой стороны, сопротивляется ей. Но время, назначенное для труда, должно быть тщательно изучено, иначе вы можете вообразить, что так как есть только шесть часов, назначенных для работы, они могут впасть в нехватку необходимых провизий. Но это настолько далеко от того, чтобы быть правдой, что это время не достаточно для снабжения их изобилием всех вещей, либо необходимых, либо удобных; что оно скорее слишком много; и это вы легко поймете, если рассмотрите, как великая часть всех других наций совершенно праздная. Во-первых, женщины обычно делают мало, которые являются половиной человечества; и если некоторые немногие женщины прилежны, их мужья праздны: затем рассмотрите великую компанию праздных священников и тех, кто называется религиозными людьми; добавьте к этим всех богатых людей, главным образом тех, у кого есть поместья в земле, которые называются дворянами и джентльменами, вместе с их семьями, составленными из праздных людей, которые содержатся больше для показа, чем для пользы; добавьте к этим всех тех сильных и здоровых нищих, которые ходят вокруг, притворяясь какой-то болезнью, в оправдание своего попрошайничества; и в целом счете вы найдете, что число тех, чьими трудами человечество снабжается, намного меньше, чем вы, возможно, воображали. Затем рассмотрите, как немногие из тех, кто работает, заняты в трудах, которые являются реальной службой; ибо мы, кто измеряет все вещи деньгами, даем начало многим ремеслам, которые являются как тщетными, так и излишними и служат только для поддержки бунта и роскоши. Ибо если те, кто работает, были заняты только в таких вещах, как удобства жизни требуют, было бы такое изобилие их, что цены их так упали бы, что ремесленники не могли бы содержаться своими доходами; если все те, кто трудится над бесполезными вещами, были поставлены на более прибыльные занятия, и если все они, кто томится всю свою жизнь в лени и праздности, каждый из которых потребляет столько же, сколько любые два из людей, которые на работе, были вынуждены трудиться, вы можете легко вообразить, что малая пропорция времени послужила бы для выполнения всего, что является либо необходимым, либо прибыльным, либо приятным для человечества, особенно пока удовольствие держится в своих должных границах. Это появляется очень ясно в Утопии, ибо там, в великом городе и на всей территории, которая лежит вокруг него, вы можете едва найти пятьсот, либо мужчин, либо женщин, по их возрасту и силе, способных к труду, которые не заняты в нем; даже Сифогранты, хотя освобождены законом, все же не освобождают себя, но работают, чтобы своими примерами они могли возбудить трудолюбие остальной части людей. Подобное освобождение позволено тем, кто, будучи рекомендованным людям священниками, по тайным голосам Сифогрантов привилегирован от труда, чтобы они могли применить себя полностью к изучению; и если кто-либо из них не оправдывает тех надежд, которые они казались сначала давать, они обязаны вернуться к работе. И иногда механик, который так использует свои досуговые часы, чтобы сделать значительное продвижение в обучении, освобождается от того, чтобы быть ремесленником, и ранжируется среди их ученых людей. Из них они выбирают своих послов, своих священников, своих Траниборов и самого Принца, в древности называемого их Барзенесом, но называемого в последнее время их Адемусом.

И поскольку среди них огромное число людей, которым не позволяют ни бездельничать, ни заниматься бесполезным трудом, вы легко можете подсчитать, сколько можно сделать за те немногие часы, в которые они обязаны работать. Но помимо всего уже сказанного, следует учесть, что необходимые ремесла у них требуют меньше труда, чем где-либо еще. Строительство или ремонт домов у нас отнимает много сил, потому что часто нерадивый наследник позволяет дому, построенному его отцом, прийти в упадок, так что его преемнику приходится с большими затратами чинить то, что он мог бы поддерживать с малыми издержками; часто случается, что один и тот же дом, который один человек построил с огромными расходами, запускается другим, полагающим, что у него более тонкое чувство красоты архитектуры; и, позволяя ему разрушиться, он строит другой, не менее дорогой. Но у утопийцев все устроено так, что люди очень редко строят на новом месте; они не только очень быстро ремонтируют свои дома, но и проявляют предусмотрительность, предотвращая их ветшание: поэтому их постройки сохраняются очень долго при малых затратах труда; и таким образом строители, в чьи обязанности это входит, часто остаются без работы, за исключением тески бревен и обтесывания камней, чтобы материалы были готовы для возведения здания в очень короткий срок, когда в этом возникнет необходимость. Что касается одежды, заметьте, как мало труда на нее затрачивается: во время работы они одеты в кожу и шкуры, небрежно наброшенные на них, которые служат семь лет; а когда они появляются на людях, то надевают верхнюю одежду, скрывающую остальное; и все они одного цвета, а именно естественного цвета шерсти. Поскольку им нужно меньше шерстяной ткани, чем где-либо еще, то и та, которую они используют, гораздо менее дорога. Они больше используют льняную ткань; но она готовится с меньшими затратами труда, и они ценят ткань только по белизне льна или чистоте шерсти, не обращая особого внимания на тонкость нити: в то время как в других местах четыре или пять верхних одежд из шерстяной ткани разных цветов и столько же шелковых жилетов едва ли удовлетворят одного человека; и пока те, кто более привередлив, считают, что десяти мало, каждый человек там довольствуется одной, которая очень часто служит ему два года. И нет ничего, что могло бы соблазнить человека желать большего; ибо если бы они у него были, он не стал бы ни теплее, ни выглядел бы хоть сколько-нибудь лучше. И таким образом, поскольку все они заняты полезным трудом и довольствуются меньшим количеством вещей, получается, что у них наблюдается великое изобилие всего: так что часто случается, что за неимением другой работы огромное количество людей отправляется на ремонт дорог. Но когда нет общественных работ, часы труда сокращаются. Магистраты никогда не вовлекают народ в ненужный труд, поскольку главная цель государственного устройства — регулировать труд в соответствии с потребностями общества и предоставлять всем людям столько времени, сколько необходимо для совершенствования их ума, в чем, по их мнению, и заключается счастье жизни.