«Человеческая природа в политике»

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ПРИРОДА В ПОЛИТИКЕ

СОЧИНЕНИЕ

ГРЭМА УОЛЛАСА

Третье издание 1920

Опубликовано в рамках серии «Констеблз мискеллани оф ориджинал энд селектед пабликейшнз ин литерачур» 1929

CONTENTS

Предисловие

Предисловие ко второму изданию

Предисловие к третьему изданию (1920)

Оглавление

Введение

Part I: The Conditions of the Problem

Импульс и инстинкт в политике

Политические сущности

Нерациональное умозаключение в политике

Материал политического рассуждения

Метод политического рассуждения

Part II: Possibilities of Progress

Политическая мораль

Представительное правление

Официальная мысль

Национальность и человечество

Примечания

Указатель

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я выражаю свою признательность нескольким друзьям, которые были так любезны, что прочли корректуру этой книги и прислали мне исправления и замечания; среди них я упомяну профессоров Джона Адамса и Дж. Х. Мьюрхеда, доктора А. Вульфа и господ У. Х. Винча, Сидни Уэбба, Л. Пирсолла Смита и А. Э. Циммерна. Ради них мне более чем обычно необходимо добавить, что в тексте все же остались некоторые утверждения, которые кто-либо из них предпочел бы исключить или изложить иначе.

В сносках я попытался указать тех авторов, чьими книгами пользовался. Но здесь я хотел бы отметить свой особый долг перед «Принципами психологии» профессора Уильяма Джеймса, которые много лет назад пробудили во мне осознанное стремление мыслить психологически о своей работе в качестве политика и преподавателя.

Меня иногда просят порекомендовать список книг по психологии политики. Я полагаю, что на нынешней стадии развития этой науки политику будет полезнее читать в свете собственного опыта те трактаты по психологии, которые написаны без специальной привязки к политике, нежели начинать с литературы по прикладной политической психологии. Однако читатели, не являющиеся политиками, найдут рассмотрение конкретных вопросов в трудах покойного мсье Г. Тарда, особенно в «Мнение и толпа» и «Законы подражания», а также в книгах, упомянутых в ходе интересной статьи г-на В. Троттера «Инстинкт стада» в «Социологическом обозрении» за июль 1908 года. Политическая психология беднейших жителей большого города рассматривается с индивидуальной и увлекательной точки зрения мисс Джейн Аддамс (из Чикаго) в ее работе «Демократия и социальная этика».

ГРЭМ УОЛЛАС.

ПРЕДИСЛОВИЕ КО ВТОРОМУ ИЗДАНИЮ

Я практически не внес изменений в книгу в том виде, в каком она появилась впервые, за исключением исправления нескольких словесных оговорок. Важные политические события, произошедшие за последние восемнадцать месяцев в британском парламенте, в Турции, Персии, Индии и Германии, не поколебали моих выводов относительно психологических проблем, порожденных современными формами правления; а замена иллюстраций, взятых мной из текущих событий 1907 и 1908 годов, «современными» примерами потребовала бы невозможного и нежелательного объема переработки текста. Я хотел бы добавить к рекомендованным выше книгам «Социальную психологию» г-на В. Макдугалла, обратив особое внимание на его анализ инстинкта.

Г. У.

ЛОНДОНСКАЯ ШКОЛА ЭКОНОМИКИ И ПОЛИТИЧЕСКИХ НАУК, КЛЭР-МАРКЕТ, ЛОНДОН, W.C.,

30 декабря 1909 г.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРЕТЬЕМУ ИЗДАНИЮ (1920)

Это издание, как и второе издание (1910), представляет собой перепечатку первого издания (1908) с несколькими словесными исправлениями. В 1908 году я попытался разъяснить два основных положения. Моим первым положением была опасность — для всей человеческой деятельности, но особенно для функционирования демократии, — проистекающая из «интеллектуалистического» предположения о том, «что каждое человеческое действие является результатом интеллектуального процесса, посредством которого человек сначала помышляет о некоторой желаемой им цели, а затем рассчитывает средства, с помощью которых эта цель может быть достигнута» (стр. 21). Моим вторым положением была необходимость замены этого предположения сознательным и систематическим усилением мысли. «Весь прогресс, — утверждал я, — человеческой цивилизации за пределами ее ранних этапов стал возможен благодаря изобретению методов мышления, которые позволяют нам интерпретировать и прогнозировать действие природы успешнее, чем мы могли бы это делать, если бы просто следовали линии наименьшего сопротивления в использовании нашего разума» (стр. 114).

В 1920 году настаивать на моем первом положении уже не так необходимо, как в 1908-м. Предположение о том, что люди автоматически руководствуются «просвещенным личным интересом», было дискредитировано фактами войны и мира, успехом антипарламентской и антиинтеллектуалистической революции в России, британскими выборами 1918 года, французскими выборами 1919 года, политической путаницей в Америке, крахом политического механизма в Центральной Европе и всеобщим несчастьем, которое стало результатом четырех лет самых напряженных и героических усилий, когда-либо предпринимавшихся человеческой расой. Стоит лишь сравнить разочарованный реализм наших нынешних военных и послевоенных картин и стихов с военными полотнами девятнадцатого века из Версаля и Берлина, а также с военными стихами Кэмпбелла, Беранже и Теннисона, чтобы осознать, как далеко мы теперь от преувеличения человеческой рациональности.

Именно мое второе положение является наиболее важным в мире, оставленном нам войной. Больше нет прежней опасности того, что мы будем предполагать, будто человек всегда и автоматически помышляет о целях и рассчитывает средства. Опасность заключается в том, что мы можем оказаться слишком уставшими или разуверившимися, чтобы предпринять осознанное усилие, с помощью которого одного мы и способны помышлять о целях и рассчитывать средства.

Великие механические изобретения девятнадцатого века предоставили нам возможность самим выбирать свой образ жизни, какой у людей никогда прежде не было. До нашего времени подавляющему большинству человечества вполне хватало забот, чтобы просто оставаться в живых и удовлетворять слепой инстинкт, побуждающий их передавать жизнь новому поколению. Реальный выбор предоставлялся лишь крошечному классу наследственных собственников или нескольким организаторам чужого труда. Даже когда, как в древнем Египте или Месопотамии, природа предлагала целым народам триста свободных дней в году при условии, что они посвятят два месяца пахоте и сбору урожая, все, кроме незначительной доли, по-прежнему тратили себя на невольный труд, возводя гробницы или дворцы либо снаряжая армии для туземного монарха или чужеземного завоевателя. Монарх мог выбирать свою жизнь, но выбор его был весьма скуден. «Существует, — говорит Аристотель, — такой образ жизни, который настолько скотоподобен, что заслуживает внимания лишь потому, что многие из тех, кто может жить как пожелают, делают не лучший выбор, чем Сарданапал».

Греческие мыслители положили начало современной цивилизации, поскольку они настаивали на том, чтобы торговое население их обнесенных стенами городов принудило себя продумать ответ на вопрос: какой образ жизни является благим? «Происхождение города-государства, — говорит Аристотель, — заключается в том, что он позволяет нам жить; его оправдание в том, что он позволяет нам жить хорошо».

До войны в Лондоне, Нью-Йорке и Берлине были тысячи богатых мужчин и женщин, столь же свободных в выборе своего образа жизни, как и Сарданапал, и столь же недовольных собственным выбором. Многие сыновья и дочери владельцев железных дорог, угольных шахт и каучуковых плантаций пресытились автомобильными прогулками или бриджем, или даже охотой и рыбалкой, которые означали откровенное возвращение к палеолитической жизни без побудительного стимула палеолитического голода. Но моя собственная работа сталкивала меня с непривилегированным классом, степень свободы которого была особым продуктом современной промышленной цивилизации и от использования которого своей свободы может зависеть будущее цивилизации. Ловкий молодой механик в возрасте, когда у средневекового ремесленника начинались странствия, возвращался домой после обслуживания форсированной машины с 8 часов утра, с часовым перерывом, до 5 часов вечера. В 6 часов вечера он заканчивал пить чай в тесной гостиной материнского дома и был «свободен» делать то, что пожелает. В тот вечер все его существо, возможно, трепетало от полусознательных стремлений к любви, приключениям, знанию и свершениям. В другой день он мог отправиться на матч по бильярду в свой клуб или околачиваться за углом в ожидании девушки, которая улыбнулась ему при выходе с завода, или же сидеть на постели и зубрить главу из Маркса или Хобсона. Но в этот вечер он видел свою жизнь в целом. Образ жизни, подразумевавшийся в религиозных уроках в школе, казался странным образом неуместным; но все же он чувствовал себя смиренным, добрым и жаждущим наставлений. Стоит ли ему стремиться к браку, и если да, то заводить ли детей сразу или вообще заводить ли? Если он не женится, сможет ли он избежать презрения к самому себе и болезней? Стоит ли ему пускаться в жизнь социалистического организатора с ее напряжением и неопределенностью, с постоянной возможностью разочарования? Стоит ли ему заполнять каждый вечер техническими занятиями и откладывать свои идеалы до тех пор, пока он не разбогатеет? А если он разбогатеет, что ему делать со своими деньгами? Между тем существовал настойчивый импульс ходить пешком и размышлять; но куда ему идти пешком и с кем?

Молодая школьная учительница в своей комнате-спальне в нескольких улицах оттуда находилась в не лучшем положении. Она и ее подруга допоздна засиделись вчера за разговором, сходясь на том, что жизнь, которую они ведут, — вовсе не настоящая жизнь; но какова же альтернатива? Имели ли «домашние обязанности», которым ее сестра из числа сторонниц высоцкого направления предавала себя с опустошительным самопожертвованием, хоть какой-то больший смысл? Должна ли она с открытыми глазами и без особой надежды на спонтанную любовь вступать в бездетный «современный» брак, который единственный казался ей возможным? Должна ли она растрачивать себя в безрассудной борьбе за избирательное право? Между тем она попила чаю, ее глаза устали от чтения, и что, ради всего святого, ей делать до отхода ко сну?

Такие моменты ясного самоанализа, разумеется, были редкими, но терзающие нервы проблемы существовали всегда. Промышленная цивилизация дала растущему и работающему поколению определенное количество досуга и достаточный уровень образования для осмысления выбора в использовании этого досуга, но не предложила им никакого руководства в совершении этого выбора.

Мы сталкиваемся, пока я пишу эти строки, с чудовищной опасностью того, что боевые действия могут вспыхнуть вновь по всему евразийскому континенту и что юноши и девушки Европы будут иметь не больше выбора в том, как они проводят свое время, чем имели с 1914 по 1918 год, или чем имели рабы фараона в Древнем Египте. Но если этой непосредственной опасности удастся избежать, я мечтаю о том, что в Европе и Америке осознанное и систематическое обсуждение мыслителями нашего времени условий благой жизни для непривилегированного населения может стать одним из результатов нового видения человеческой природы и человеческих возможностей, которое навязали нам современная наука и современная промышленность.

Внутри каждой нации промышленная организация может перестать быть запутанной и расточительной борьбой интересов, если она будет осознанно соотнесена с выбранным образом жизни, для которого она предлагает каждому работнику материальные средства. Международные отношения могут перестать состоять из постоянного замышления зла каждой нацией против своих соседей, если молодежь всех наций когда-либо узнает, что французы, британцы, немцы, русцы, китайцы и американцы принимают осознанное участие в великом приключении поиска путей жизни, открытых для всех и которые все могут почесть благими.

ГРЭМ УОЛЛАС.

Август 1920.

ОГЛАВЛЕНИЕ

(Введение, страница 1)

Изучение политики находится в настоящее время в неудовлетворительном положении. По всей Европе и Америке представительная демократия в целом принимается как лучшая форма правления; однако те, кто имеет наибольший опыт ее фактического функционирования, часто бывают разочарованы и испытывают опасения. Демократия не распространилась на неевропейские расы, и за последние несколько лет многие демократические движения потерпели неудачу.

Это недовольство привело к тщательному изучению политических институтов, однако фактам человеческой природы в работах по политике в последнее время уделялось мало внимания. Политическая наука в прошлом главным образом основывалась на концепциях человеческой природы, но дискредитация догматических политических писателей начала девятнадцатого века заставила современных исследователей политики проявлять чрезмерную обеспокоенность, дабы избежать всего, что напоминает их методы. Поэтому тот прогресс психологии, который преобразил педагогику и криминологию, оставил политику по большей части неизменной.

Однако пренебрежение изучением человеческой природы, судя по всему, окажется лишь временным этапом политической мысли, и уже имеются признаки того, что оно подходит к концу.

(ЧАСТЬ I. — Глава I. — Импульс и инстинкт в политике, страница 21)

Любое исследование человеческой природы в политике должно начинаться с попытки преодолеть тот «интеллектуализм», который является результатом как традиций политической науки, так и умственных привычек обычных людей.

Политические импульсы — это не просто интеллектуальные умозаключения из расчетов средств и целей, а склонности, предшествующие мысли и опыту отдельных людей, хотя и видоизменяемые ими. Это можно увидеть, если понаблюдать за действием в политике таких импульсов, как личная привязанность, страх, насмешка, стремление к собственности и т. д.

Все наши импульсы и инстинкты значительно возрастают в своей непосредственной эффективности, если они «чистые», и в своих более долгосрочных результатах, если они «первичные» и связаны с более ранними этапами нашей эволюции. В современной политике эмоциональный стимул, доходящий до нас через газеты, как правило, является «чистым», но «вторичным», а потому оказывается одновременно поверхностным и транзиторным.

Частое повторение эмоции или импульса часто бывает тягостным. Политики, подобно рекламодателям, должны принимать во внимание этот факт, который опять-таки связан с тем сочетанием потребности в уединении и нетерпимости к одиночеству, к которому мы вынуждены приспосабливать наши социальные устройства.

Политические эмоции порой патологически усиливаются, когда они переживаются одновременно большим количеством людей при физическом объединении, однако условия политической жизни в Англии нечасто порождают этот феномен.

Будущее международной политики во многом зависит от вопроса о том, обладаем ли мы специфическим инстинктом ненависти к людям иной расовой принадлежности, чем мы сами. Этот вопрос еще не решен окончательно, но многие факты, которые часто объясняются как результат такого инстинкта, по-видимому, обусловлены другими, более общими инстинктами, видоизмененными в процессе общения.

(Глава II. — Политическая сущность, страница 59)

Политические акты и импульсы являются результатом соприкосновения человеческой природы с ее окружением. За период, изучаемый политиком, человеческая природа изменилась очень мало, но политическое окружение менялось со всё возрастающей быстротой.

Те факты нашего окружения, которые стимулируют импульс и действие, достигают нас через органы чувств и отбираются из массы наших ощущений и воспоминаний благодаря нашему инстинктивному или приобретенному знанию их значимости. В политике распознаваемые вещи по большей части созданы самим человеком, и наше знание их значимости не инстинктивно, а приобретено.

Распознавание имеет тенденцию привязываться к символам, которые заменяют более сложные ощущения и воспоминания. Некоторые из наиболее сложных проблем в политике возникают из взаимосвязи между осознанным использованием в рассуждениях символов, именуемых словами, и их более или менее автоматическим и неосознанным эффектом в стимулировании эмоций и действия. Политический символ, значение которого однажды было установлено посредством ассоциации, может пройти через собственное психологическое развитие, отдельное от истории фактов, которые изначально символизировались им. Это можно видеть на примере названий и эмблем наций и партий; и еще отчетливее — в истории тех коммерческих сущностей («чаев» или «мыл»), которые делаются расхожими благодаря рекламе еще до того, как какие-либо объекты для их символизации были созданы или выбраны. Этические трудности часто создаются взаимосвязью между быстро меняющимися мнениями какого-либо отдельного политика и такими медленно меняющимися сущностями, как его репутация, название его партии или традиционная личность газеты, которую он может контролировать.

(Глава III. — Нерациональное умозаключение в политике, страница 98)

Интеллектуалистические политические мыслители часто предполагают не только то, что политическое действие неизбежно является результатом умозаключений о средствах и целях, но и то, что все умозаключения относятся к одному и тому же «рациональному» типу.

Трудно провести четкую грань между рациональными и нерациональными умозаключениями в потоке ментального опыта, но очевидно, что многие из полусознательных процессов, посредством которых люди формируют свои политические мнения, являются нерациональными. Мы, как правило, можем доверять нерациональным умозаключениям в обыденной жизни, поскольку они не порождают осознанных мнений до тех пор, пока не будут подкреплены большим количеством непреднамеренных совпадений. Но иллюзионисты и другие лица, изучающие наши нерациональные умственные процессы, способны играть на них так, что заставляют нас формировать нелепые убеждения. Эмпирическое искусство политики во многом заключается в создании мнения путем преднамеренной эксплуатации подсознательного нерационального умозаключения. Процесс умозаключения может продолжаться за пределами точки, желаемой политиком, который его запустил, и с равной вероятностью может происходить как в сознании пассивного читателя газет, так и среди членов самой взбудораженной толпы.

(Глава IV. — Материал политического рассуждения, страница 114)

Но люди могут рассуждать и действительно рассуждают, хотя рассуждение — это лишь один из их психических процессов. Правила для правильного рассуждения, сформулированные греками, предназначались прежде всего для использования в политике, однако в политике рассуждение на деле оказалось более трудным и менее успешным, чем в физических науках. Главную причину этого следует искать в характере ее материала. Мы должны отбирать или создавать сущности для рассуждения о них точно так же, как мы отбираем или создаем сущности для стимуляции наших импульсов и нерациональных умозаключений. В физических науках эти отобранные сущности бывают двух типов: либо конкретные вещи, сделанные абсолютно одинаковыми, либо абстрактные качества, в отношении которых вещи, в остальном несходные, могут быть точно сопоставлены. В политике сущности первого типа создать невозможно, и политические философы постоянно искали некую простую сущность второго типа — некий факт или качество, которые могли бы служить точным «стандартом» для политического расчета. Эти поиски до сих пор не увенчались успехом, и аналогия с биологическими науками подсказывает, что политикам с наибольшей вероятностью удастся обрести способность к правильному рассуждению тогда, когда они, подобно врачам, избегают чрезмерного упрощения своего материала и стремятся использовать в своих рассуждениях как можно больше фактов о человеческом типе, его индивидуальных вариациях и его окружении. Биологи показали, что огромное количество фактов об индивидуальных вариациях внутри любого типа можно запомнить, если расположить их в виде непрерывных кривых, а не в качестве единообразных правил или произвольных исключений. С другой стороны, любая попытка расположить факты окружения с тем же приближением к непрерывности, какое возможно для фактов человеческой природы, с большой долей вероятности приведет к ошибке. Изучение истории не может быть приравнено к биологии.

(Глава V. — Метод политического рассуждения, страница 138)

Метод политического рассуждения разделил традиционное чрезмерное упрощение своего предмета исследования.

В экономике, где и метод, и предмет изначально были упрощены еще сильнее, «количественные» методы со времен Джевонса имеют тенденцию вытеснять «качественные». В какой мере аналогичное изменение возможно в политике?

Некоторые политические вопросы очевидно поддаются количественному обсуждению. Другие менее очевидно количественны. Но даже по самым сложным политическим вопросам опытные и ответственные государственные деятели на деле мыслят количественно, хотя методы, с помощью которых они достигают своих результатов, зачастую неосознанны.

Однако когда все политики начинают с интеллектуалистических предпосылок, хотя некоторые полусознательно приобретают количественные привычки мышления, многие и вовсе оставляют политику из-за разочарования и отвращения. В подготовке государственного деятеля требуется вполне осознанная формулировка и принятие тех методов, от которых не придется отучаться.

Такое осознанное изменение уже происходит в работе Королевских комиссий, международных конгрессов и других органов и лиц, которым приходится упорядочивать крупные массивы специально собранных свидетельств и делать из них выводы. Их методы и словарь, даже когда они не являются числовыми, в настоящее время в значительной степени количественны.

Однако в парламентской ораторией старая традиция чрезмерного упрощения имеет свойство сохраняться.

(ЧАСТЬ II. — Глава I. — Политическая мораль, страница 167)

Но каким образом подобные изменения в политической науке могут повлиять на реальное направление политических сил?

Во-первых, отказ политических мыслителей и писателей от интеллектуалистической концепции политики рано или поздно повлияет на моральные суждения практикующего политика. Молодой кандидат начнет с новой концепции своего морального отношения к тем, чью волю и мнения он пытается склонить на свою сторону. В этом отношении он начнет с позиции, до сих пор присущей лишь тем государственным деятелям, которые стали циниками в силу опыта.

Если бы это было единственным результатом нашего нового знания, политическая мораль могла бы измениться к худшему. Но изменение пойдет глубже. Когда люди осознают психологические процессы, в отношении которых они доселе были бессознательны или полусознательны, они не только обретают бдительность против эксплуатации этих процессов в них самих со стороны других, но и получают возможность лучше контролировать их изнутри.

Если же осознанная моральная цель должна быть достаточно сильной, чтобы преодолеть в качестве политической силы наступающее искусство политической эксплуатации, концепция контроля изнутри должна быть оформлена в идеальную сущность, которая подобно «науке» способна воззвать к народному воображению и распространяться посредством организованной системы образования. Трудности в этом деле велики (отчасти из-за нашего неведения относительно разнообразных реакций самосознания на инстинкт), однако широкое распространение идеи причинности не противоречит усилению накала моральной страсти.

(Глава II. — Представительное правление, страница 199)

Изменения, происходящие ныне в нашем понимании психологических основ политики, также вновь откроют дискуссию о представительной демократии.

Некоторые из старых аргументов в этой дискуссии больше не будут приниматься в качестве действенных, и вполне вероятно, что многие политические мыслители (особенно среди тех, кто воспитан на естественных науках) вернутся к предложению Платона о деспотическом правлении, осуществляемом избранным и обученным классом, который живет отдельно от «видимого мира»; хотя британский опыт в Индии показывает, что даже самый тщательно отобранный чиновник все равно должен жить в «видимом мире» и что довод в пользу того, что благое правление требует согласия управляемых, не утрачивает своей силы из-за своих изначальных интеллектуалистических ассоциаций.

Тем не менее наш новый способ мышления о политике определенно изменит форму не только аргументации в пользу согласия, но и институтов, посредством которых это согласие выражается. На выборы (подобно суду присяжных) будут смотреть — и уже начинают смотреть — скорее как на процесс, посредством которого правильные решения формируются в правильных условиях, нежели как на механическое средство, посредством которого выявляются уже сформированные решения.

Предложения по реформированию избирательной системы, которые кажутся продолжающими старую интеллектуалистическую традицию, все еще выдвигаются, и новые трудности в функционировании представительного правления возникнут из-за еще более широкого расширения политической власти. Но может получить распространение та концепция представительства, которая стремится как к повышению осведомленности и гражданственности избирателя, так и к обеспечению того, чтобы на него не возлагалось большее бремя, чем он способен вынести.

(Глава III. — Официальная мысль, страница 241)

Количественное исследование политической силы, создаваемой народными выборами, показывает важность работы неизбираемых должностных лиц в любой эффективной схеме демократии.

Каковы должны быть отношения между этими должностными лицами и избранными представителями? В этом вопросе британское мнение уже демонстрирует заметную реакцию на интеллектуалистическую концепцию представительного правления. Мы принимаем тот факт, что большинство государственных чиновников назначаются по системе, не контролируемой ни отдельными членами парламента, ни парламентом в целом, что они занимают свои должности при условии безупречного поведения и что они являются нашим главным источником информации по некоторым из наиболее сложных вопросов, по которым мы выносим политические суждения. Скорее случайно то, что подобная система не была внедрена в наше местное самоуправление.

Но такого полусознательного принятия частично независимой гражданской службы как свершившегося факта недостаточно. Мы должны поставить перед собой задачу четко уяснить, что именно мы намерены требовать от наших чиновников, и продумать, насколько наши нынешние способы назначения и особенно наши нынешние методы организации чиновничьего труда обеспечивают наиболее эффективное средство для реализации этого намерения.

(Глава IV. — Национальность и человечество, страница 269)

Какое влияние окажут новые тенденции в политической мысли на эмоциональные и интеллектуальные условия политической солидарности?

В старых городах-государствах, где сфера управления совпадала с реальным диапазоном человеческого зрения и памяти, могла развиваться местная эмоция, которая ныне невозможна при «делакализованном» населении. Солидарность современного государства должна поэтому опираться на факты не наблюдения, а воображения.

Создатели существующих европейских национальных государств, Мадзини и Бисмарк, полагали, что возможный масштаб государства зависит от национального однообразия, то есть от возможности того, чтобы каждый отдельный член государства верил, будто все остальные похожи на него самого. Бисмарк считал, что та степень реальной однородности, которая является необходимой основой для этой веры, может быть создана «железом и кровью»; Мадзини считал, что человечество уже разделено на однородные группы, границам которых следует следовать при переустройстве Европы. Оба были убеждены, что эмоция политической солидарности невозможна между индивидами сознательно различных национальных типов.

За последнюю четверть века эту концепцию мира как состоящего из мозаики однородных наций стало труднее поддерживать в силу (a) продолжающегося существования и даже роста сепаратных национальных чувств внутри современных государств и (b) того факта, что европейские и неевропейские расы вступили в более тесные политические взаимоотношения. Попытка перенести традиции национального однообразия и солидарности либо на жителей современной мировой империи в целом, либо на членов доминирующей в ней расы, таким образом, маскирует реальные факты и увеличивает опасность войны.

Можем ли мы, однако, приобрести политическую эмоцию, основанную не на вере в схожесть отдельных людей, а на признании их несхожести? Доказательство Дарвином связи между индивидуальной и расовой изменчивостью могло бы породить такую эмоцию, если бы оно не сопровождалось концепцией «борьбы за существование» как морального долга. В нынешнем же виде межрасовые и даже межъимперские войны могут преподноситься как необходимые этапы в прогрессе вида. Но современные биологи говорят нам, что усовершенствование любой отдельной расы будет происходить наиболее эффективно благодаря осознанному сотрудничеству, а не слепому конфликту индивидов; и может оказаться, что совершенствование всего вида также произойдет скорее благодаря осознанной мировой цели, основанной на признании ценности как расового, так и индивидуального разнообразия, нежели благодаря простой борьбе.

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ПРИРОДА В ПОЛИТИКЕ

ВВЕДЕНИЕ

Изучение политики прямо сейчас (в 1908 г.) находится в странно неудовлетворительном положении.

На первый взгляд главный спор о наилучшей форме правления кажется окончательно разрешенным в пользу представительной демократии. Сорок лет назад еще можно было утверждать, что основывать суверенитет крупной современной нации на широко распространенном народном волеизъявлении — во всяком случае, в Европе — это эксперимент, который никогда успешно не проводился. Англия действительно благодаря «прыжку в неизвестность» 1867 года на тот момент стала единственным крупным европейским государством, чье правление было демократическим и представительным. Но сегодня парламентская республика, основанная на всеобщем избирательном праве, существует во Франции без серьезной оппозиции или протеста. Италия наслаждается по виду стабильной конституционной монархией. Всеобщее избирательное право только что было введено в Австрии. Даже германский император после выборов 1907 года высказывался о себе скорее как об успешном лидере народной избирательной кампании, нежели как о наследнике божественного права. Подавляющее большинство русского народа страстно желает суверенного парламента, и реакционная Дума обнаруживает, что обстоятельства неуклонно подталкивают ее к этой позиции. Наиболее ультрамонтажные католики требуют для папы римского светской власти уже не как идеальной системы мирового правления, а как средства обеспечения на нескольких квадратных милях итальянской территории свободы действий для руководителей церкви, почти все члены которой останутся голосующими гражданами конституционных государств. Ни одно из предложений непредставительной демократии, ассоциировавшихся с коммунистическим и анархистским движениями девятнадцатого века, не получило сколько-нибудь широкого признания и не представило себя в качестве определенной конструктивной схемы; и почти все те, кто ныне надеется на социальные перемены, при которых результаты современной научной промышленности будут распределяться более равномерно, возлагают свои надежды на электоральную активность рабочих классов.

И тем не менее в тех самых нациях, которые наиболее искренне приняли представительную демократию, политики и исследователи политики кажутся озадаченными и разочарованными своим опытом ее применения. Соединенные Штаты Америки провели в этом отношении самый долгий и непрерывный эксперимент. Их конституция просуществовала уже век с четвертью, и, несмотря на споры и даже войны, проистекающие из противоположных толкований ее деталей, ее принципы были и остаются практически бесспорными. Но, насколько может судить английский гость, ни один американец не думает с удовлетворением об избирательной «машине», чья власть как в федеральной политике, так и в политике штатов и муниципалитетов продолжает возрастать.

В Англии наш опыт представительной демократии не только гораздо короче американского, но и наши политические традиции имели тенденцию задерживать полное принятие демократической идеи даже в функционировании демократических институтов. И все же, делая скидку на различия в степени и обстоятельствах, в Англии среди самых преданных демократов, если они сталкивались близко с деталями электоральной организации, можно обнаружить нечто от того же разочарования, которое стало более явным в Америке. Я помогал вести немало парламентских кампаний и сам был кандидатом на пяти подряд лондонских муниципальных выборах. На моих последних выборах я заметил, что двое моих агитаторов, обсуждая дневную работу, независимо друг от друга использовали фразу: «Это странное дело». Мне доводилось слышать почти те же слова в Англии от профессиональных политических агентов, чья эффективность зависит от того, что они видят электоральные факты без иллюзий. У меня нет непосредственных знаний о немецком или итальянском избирательном процессе, но когда год назад я беседовал с моими хозяевами в Парижском муниципальном совете, мне показалось, что я уловил у некоторых из них признаки добродушного разочарования в отношении работы демократической избирательной системы.

В Англии и Америке возникает далее ощущение, что именно растущие, а не увядающие силы общества порождают наиболее тревожные проблемы. В Америке «машина» принимает свою худшую форму в тех великих новых городах, чье население, богатство и энергия представляют собой ту цель, к которой, судя по всему, стремится остальная американская цивилизация. В Англии для всякого, кто заглядывает вперед, безудержное взяточничество старых рыбацких портов или традиционная и респектабельная коррупция соборных городов кажутся сравнительно небольшими и управляемыми золóтами. Более серьезные поводы для опасений проистекают из новейших изобретений богатства и предприимчивости, современных газет, мощи и мастерства людей, направляющих огромные скопления промышленного капитала, организованных политических страстей рабочих, прошедших через стандарты начальных школ и живущих на сотнях квадратных миль новых, здоровых, неотличимых друг от друга пригородных улиц. Каждые несколько лет совершается какое-нибудь изобретение в политическом методе, и в случае его успеха обе партии перенимают его. В политике, как и в футболе, преобладают не те тактики, которые задумывали создатели правил, а те, при помощи которых игроки обнаруживают возможность победить, и люди смутно чувствуют, что те уловки, с помощью которых их партия с наибольшей вероятностью может победить, могут оказаться вовсе не теми, посредством которых государство управляется наилучшим образом.

Еще более показателен страх, часто выражаемый по мере того, как новые вопросы проникают в политику, что существующая избирательная система не вынесет напряжения усиленного социального конфликта. На это намекает множество аргументов, используемых при обсуждении тарифного вопроса в Англии, или концентрации капитала в Америке, или социал-демократии в Германии. Народные выборы, как утверждается, могут функционировать сравнительно успешно до тех пор, пока не поднимаются те вопросы, которые заставляют обладателей богатства и промышленной власти в полной мере использовать свои возможности. Но если бы богатые люди в любом современном государстве сочли для себя целесообразным ради обеспечения тарифа, или легализации треста, или противодействия конфискационному налогу пожертвовать треть своего дохода на политический фонд, никакой из доселе изобретенных законов о коррупционных практиках не помешал бы им потратить его. Если бы они поступили так, можно было бы купить столько мастерства, а искусство использования мастерства для производства эмоций и мнений развилось до такой степени, что все условия политических соревнований изменились бы на будущее. Ни одна существующая партия, если она чудовищно не увеличит собственный фонд или не откроет какой-то новый источник политической силы, не имела бы никаких шансов на перманентный успех.

Однако призывы во имя избирательной чистоты к протекционистам, организаторам трестов и социалистам оставить свои различные движения и тем самым ограничить политику менее волнующими вопросами вполне естественно остаются без ответа.

Предложение же распространить избирательное право на женщин встречает тот род колебаний и уверток, который характерен для политиков, неуверенных в своей интеллектуальной почве. Кандидат, только что выступавший о принципах демократии, обнаруживает во время ответов на каверзные вопросы, что ему очень трудно сформулировать ответ, который оправдывал бы дальнейшее исключение женщин из избирательного права. Соответственно, подавляющее большинство успешных кандидатов от обеих главных партий на всеобщих выборах 1906 года обязались поддержать женское избирательное право. Но в то время как я пишу, многие, возможно, большинство из тех, кто дал это обещание, похоже, пытаются избежать необходимости его выполнения. Нет никаких оснований полагать, что они являются людьми исключительно нечестного склада, и их страх перед возможным эффектом окончательного решения, по-видимому, подлинный. Они осознают, что между мужчинами и женщинами существуют определенные различия, хотя они не знают, что это за различия и каким образом они относятся к вопросу избирательного права. Но они еще менее тверды в своих сомнениях, чем в своих обещаниях, и этот вопрос в сравнительно близком будущем, вероятно, разрешится напористостью с одной стороны и простым попустительством с другой.

Это полусознательное чувство неустойчивости в вопросах, которые в наших явных политических спорах мы трактуем как решенные, усиливается возрастающей острой актуальностью расовой проблемы. Борьба за демократию в Европе и Америке в течение восемнадцатого и раннего девятнадцатого веков велась людьми, которые думали только о европейских расах. Но во время расширения демократии после 1870 года почти все великие державы были заняты приобретением тропических колоний, а улучшения в средствах связи сближали все расы мира. Обычный человек теперь обнаруживает, что суверенный голос (за численно незначительными исключениями) на деле ограничен нациями европейского происхождения. Однако в форме или истории представительного принципа нет ничего, что казалось бы оправдывающим это или подсказывающим какую-либо альтернативу голосу как основе правления. Не может он также сделать никакого вразумительного и последовательного вывода из практики демократических государств, предоставляющих или отказывающих в голосе своим неевропейским подданным. Соединенные Штаты, например, молча и почти единогласно отбросили эксперимент с негритянским избирательным правом. В том случае ввиду широкой интеллектуальной пропасти между западноафриканским негром и белым человеком из Северо-Западной Европы проблема была сравнительно простой; однако никаких серьезных попыток найти новое ее решение еще не предпринималось, и американцы явно пребывают в растерянности, имея дело с более тонкими расовыми вопросами, порожденными иммиграцией китайцев, японцев и славян или управлением смешанным населением на Филиппинах.

Англия и ее колонии демонстрируют сходную неуверенность перед лицом политических вопросов, поднятых как миграцией неазиатских [небелых] рас, так и приобретением тропических зависимых территорий. Даже когда мы обсуждаем политическое будущее независимых азиатских государств, мы не уверены, следует ли считать применимым к ним, например, принцип «никакого налогообложения без представительства». Наше собственное положение как азиатской державы в очень большой степени зависит от развития Китая и Персии, которые населены расами, способными в некоторых отношениях претендовать на наше интеллектуальное превосходительство. Когда они перенимают наши системы инженерии, механики или вооружения, мы не сомневаемся, что они делают хорошее дело для себя, пусть даже мы и можем опасаться их коммерческого или военного соперничества. Но ни один последователь Бентама ныне не жаждет экспортировать для общего азиатского использования наши новейшие изобретения в политической машинерии. Мы слышим, что персы учредили парламент, и наблюдаем за развитием их эксперимента с полным воздержанием от суждений о его вероятном результате. Мы помогли японцам сохранить их независимость как конституционной нации, и большинство англичан смутно сочувствует стремлению китайских прогрессистов как к национальной независимости, так и к внутренним реформам. Тем не менее немногие из нас согласились бы дать какой-либо определенный совет отдельному китайцу, который спросил бы, стоит ли ему бросаться в движение за представительный парламент по европейскому образцу.

Внутри нашей собственной империи эта неуверенность в отношении границ наших политических принципов может в любой момент породить реальное бедствие. В Африке, например, политические отношения между европейскими обитателями наших территорий и неевропейским большинством кафров, негров, индусов, коптов или арабов регулируются по совершенно разным направлениям в Натале, Басутоленде, Египте или Восточной Африке. В каждом случае конституционное различие обусловлено не столько характером местной проблемы, сколько исторической случайностью, и неприятности могут вспыхнуть где угодно и в любое время либо из-за агрессии европейцев на права, зарезервированные британским правительством за неевропейцами, либо из-за бунта самих неевропейцев. Черные и белые одинаково раздражены осознанием того, что в Найроби один закон, а в Дурбане — другой.

Эта позиция, разумеется, наиболее опасна в случае Индии. В течение двух или трех поколений обычный английский либерал откладывал любое решение по индийской политике, потому что верил, что мы обучаем жителей самоуправлению и что в должное время все они получат право голоса в индийском парламенте. Теперь он начинает осознавать, что в Индии много рас и что некоторые из важнейших различий между самими этими расами, а также между любой из них и нами не таковы, чтобы их можно было изгладить с помощью образования. Ему говорят уважаемые им люди, что этот факт делает неизбежным то, что представительная система, подходящая для Англии, никогда не подойдет для Индии, и поэтому он остается в тревожном неведении [с бременем ответственности] за перманентное авторитарное правление трехсот миллионов человек, время от времени вспоминая, что некоторые из этих людей или их соседи могут иметь гораздо более определенные политические идеи, чем его собственные, и что в конечном счете ему, возможно, придется бороться за власть, которую он едва ли желает сохранять.

Между тем существование индийской проблемы полусознательно ослабляет его хватку за демократический принцип в делах, более близких к дому. Газеты, журналы и пароходы постоянно делают Индию более близкой для него, и убежденность либерала в том, что польские иммигранты или лондонские квартиранты, владеющие «ключом от двери», должны иметь право голоса, не столь решительна, какой она была бы, если бы он не смирился с решением отказать в нем раджпутам, бенгальцам и парсам.

Правда, от практических политиков нельзя ожидать, что они остановятся посреди кампании только потому, что у них появилось неприятное ощущение, будто правила игры требуют переформулирования и, возможно, пересмотра. Но выигрыш или проигрыш на выборах не исчерпывает всего политического долга нации, и, пожалуй, еще не было времени, когда беспристрастное исследование политических принципов требовалось бы столь же настоятельно. До сих пор главным стимулом для политических умозрения служили войны и революции, борьба греческих государств против персов и их пагубная борьба за гегемонию между собой, либо религиозные войны шестнадцатого и семнадцатого веков, а также американская и французская революции восемнадцатого века. Однако выдающиеся социальные события в Европе в наше собственное время до сих пор были скорее неудачами великих движений, нежели их успехами; кажущееся растрачивание преданности и мужества в России из-за глубоко укоренившихся интеллектуальных разногласий среди реформаторов и то военное преимущество, которое современное оружие и средства связи дают любому правительству, сколь бы тираничным и коррумпированным оно ни было; сдерживание немецких социал-демократов силами религии и патриотизма и бесплодностью их собственного вероучения; слабость последовательных волн американской демократии перед лицом политической власти капитала.

Но неудача и недоумение могут предъявить столь же суровое требование к мысли, сколь и самая успешная революция, и во многих отношениях это требование ныне находит достойный ответ. Политический опыт фиксируется и исследуется с доселе неизвестной тщательностью. История политического действия в прошлом вместо того, чтобы отдаваться на откуп изолированным ученым, стала предметом организованного и детально раздробленного труда. Новые политические веяния современности — австралийская федерация, референдум в Швейцарии, немецкие государственные финансы, партийная система в Англии и Америке и бесчисленные другие — постоянно фиксируются, обсуждаются и сопоставляются в монографиях и специализированных журналах, циркулирующих по всем университетам земного шара.

Единственной формой исследования, которую политический мыслитель сто- или двухвековой давности счел бы ныне отсутствующей, является любая попытка рассмотреть политику в ее отношении к природе человека. Мыслители прошлого, от Платона до Бентама и Милля, каждый имели собственный взгляд на человеческую природу, и эти взгляды они клали в основу своих умозаключений о правлении. Но ни один современный трактат по политической науке, будь то озабоченный институтами или финансами, ныне не начинается ни с чего, что соответствовало бы открывающим слова «Принципов морали и законодательства» Бентама: «Природа поставила человечество под управление двух суверенных владык: страдания и удовольствия», — или «первому общему положению» «Политической экономии» Нассау Сениора: «Каждый человек стремится приобрести дополнительное богатство с наименьшей возможной жертвой»[1]. В большинстве случаев нельзя даже обнаружить, осознает ли писатель вообще наличие у себя какой-либо концепции человеческой природы.

Понять, как это произошло, несложно. Политология лишь начинает возвращать себе определенную долю авторитета после признанного провала ее самоуверенных заявлений в первой половине XIX века. Утилитаризм Бентама, вытеснив как естественное право, так и слепую традицию юристов и послужив основой бесчисленных правовых и конституционных реформ по всей Европе, был уничтожен неопровержимым отказом простого человека верить в то, что идеи удовольствия и страдания являются единственными источниками человеческих мотивов. «Классическая» политическая экономия университетов и газет, политология МакКуллоха, Сениора и архиепископа Уотели, оказалась еще более несостоятельной в своей попытке дедуцировать целое индустриальное устройство из «нескольких простых принципов» человеческой природы. Она стала ассоциироваться с поверхностным догматизмом, посредством которого состоятельные люди в первую половину правления королевы Виктории пытались убедить рабочих в том, что любое изменение в распределении жизненных благ «научно невозможно». Маркс, Рескин и Карлейль были мастерами сарказма, и процесс, посредством которого они медленно заставили даже газеты отказаться от «законов политической экономии», стоявших с 1815 по 1870 год подобно гигантским чучелам полицейских на страже ренты и прибылей, до сих пор не забыт.

В разгар борьбы против «политической экономии» «Происхождение видов» Дарвина открыло вселенную, в которой «несколько простых принципов» выглядели несколько нелепо, и до сих пор ничто не заняло их место. Мистер Герберт Спенсер, правда, попытался превратить одно поспешное обозрение из истории биологической эволюции в собственную целостную социальную философию и проповедовал «благотворную частную войну» [2], которую он считал точно эквивалентной той степени торговой конкуренции, что царила среди английских провинциальных лавотчников около 1884 года. Мистеру Спенсеру не удалось заручиться даже полной поддержкой газет; но в той мере, в какой его система приобретала популярность, она способствовала дальнейшей дискредитации любых попыток связать политическую науку с изучением человеческой природы.

Поэтому на данный момент почти все исследователи политики анализируют институты и избегают анализа человека. Изучение человеческой природы психологами, правда, колоссально продвинулось со времен открытия человеческой эволюции, однако оно продвинулось независимо от изучения политики, не оказывая на него влияния и не испытывая его на себе. Современные учебники по психологии иллюстрируются бесчисленными фактами из жизни семьи, школы, больницы и психологической лаборатории; однако политика в них почти не упоминается. Профессора новой науки социологии, правда, начинают рассматривать человеческую природу в ее отношении не только к семье, религии и промышленности, но также и к определенным политическим институтам. Тем не менее социология пока еще оказала лишь слабое влияние на политическую науку.

Сам я считаю, что эта тенденция отделять изучение политики от изучения человеческой природы окажется лишь кратковременным этапом мысли, что пока он длится, его последствия — как для науки, так и для практики политики — вероятнее всего, будут пагубными, и что уже налицо признаки того, что этот этап подходит к концу.

Иногда утверждают, что для качественной работы необходимо, как в физических, так и в моральных науках, разделение труда. Однако поддержать это конкретное разделение на деле невозможно. Исследователь политики должен — сознательно или бессознательно — сформировать концепцию человеческой природы, и чем менее он осознает свою концепцию, тем сильнее он оказывается во власти последней. Если он обладает обширным личным опытом политической жизни, его бессознательные предпосылки могут оказаться полезными; если же нет, они неминуемо приведут к заблуждению. Небольшая книга эссе мистера Рузвельта «Американские идеалы», например, полезна, потому что, когда он размышляет о людях в политике, он думает о тех политиках, которых знал лично. После ее прочтения возникает ощущение, что многие из более систематических книг о политике, написанных американскими университетскими профессорами, бесполезны именно потому, что их авторы имели дело с абстрактными людьми, сформированными на основе неосознанных ими предпосылок, которые они никогда не проверяли ни опытом, ни учебой.

В других науках, имеющих дело с человеческими поступками, такое разделение между изучением содеянного и изучением существа, которое это совершает, не наблюдается. В криминологии Беккария и Бентам давным-давно показали, сколь опасной была та юриспруденция, которая отделяла классификацию преступлений от изучения преступника. Понятия о человеческой природе, которых они придерживались, были вытеснены эволюционной психологией, однако современные мыслители вроде Ломброзо поставили новую психологию на службу новой и плодотворной криминологии.

В педагогике Локк, Руссо, Гербарт и многогранный Бентам также основывали свои теории образования на своих представлениях о человеческой природе. Эти представления были теми же самыми, что лежали в основе их политических теорий, и точно так же претерпели изменения под воздействием современных знаний. Некоторое время казалось даже, что преподаватели в английских педагогических колледжах проведут такое же различие между изучением человеческих институтов и человеческой природы, какое было сделано в политике. Лекции по школьной методике в этот период отличались от лекций по теории образования. Первые представляли собой лишь описания и сравнения организации и преподавания в лучших школах. Вторые состояли из изложений с эпизодическими комментариями и критикой таких классических авторов, как Коменский, Локк или Руссо, и удивительно напоминали те неформальные беседы об Аристотеле, Гоббсе, Локке и Руссо, которые под названием теории политики составляли в мое время столь приятную интерлюдию в оксфордском курсе гуманитарных наук. Но в то время как оксфордские курсы лекций, судя по всему, дожили до наших дней почти без изменений, лекции по теории образования в педагогических колледжах начинают демонстрировать признаки столь же масштабных перемен, какие произошли в подготовке студентов-медиков, когда преподаватели анатомии вместо толкования классических авторитетов стали давать — на собственную ответственность — наилучшее из возможных описаний фактов человеческого строения.

Причина этого различия кроется, по-видимому, в том факте, что в то время как оксфордские лекторы по теории политики редко являются практичаскими политиками, лекторы по теории преподавания в педагогических колледжах всегда были преподавателями, для которых вопрос о том, можно ли применить какое-то новое знание с пользой в их ремесле, представлял жизненную и насущную важность. Соответственно, мы обнаруживаем, что под руководством таких людей, как профессора Уильям Джеймс, Ллойд Морган и Стэнли Холл, развивается прогрессивная наука преподавания, объединяющая изучение типов школьной организации и методов с решительной попыткой узнать из специальных экспериментов, самонаблюдения и других наук, что представляет собой ребенок.

Современная педагогика, основанная на современной психологии, уже оказывает влияние на школы, учителя которых прошли профессиональную подготовку. Ее база фактов ежегодно пополняется; она уже привела к отказу от множества унылых пустых трат времени, открыла перед многими тысячами учителей новые перспективы в их работе и увеличила объем знаний и счастье многих десятков тысяч детей.

Это мое эссе предлагается как призыв к тому, что аналогичное изменение условий политической науки вполне возможно. В великом университете, составными частями которого являются университеты всего мира, неуклонно растет число профессоров и студентов, занимающихся политикой и отдающих этой работе все свое время. Я не могу не думать, что с годами все больше из них будут призывать на помощь то изучение человека, которое является древним союзником моральных наук. Внутри каждого крупного города существуют группы мужчин и женщин, которых объединяет по вечерам стремление найти нечто более удовлетворяющее, чем текущие политические споры. У них есть свои неофициальные лидеры и учителя, и среди них уже можно заметить нетерпение по отношению к предлагаемой альтернативе: либо работать путем простого сравнения существующих институтов, либо обсуждать пригодность социализма или индивидуализма, демократии или аристократии для людей, чья природа принимается как нечто само собой разумеющееся.

Если моя книга будет прочитана кем-то из этих официальных или неофициальных мыслителей, я хотел бы настоятельно призвать к тому, чтобы изучение человеческой природы в политике — если оно когда-либо будет предпринято объединенными и организованными усилиями сотен ученых мужей — не только углубило и расширило наши знания о политических институтах, но и открыло нетронутый пласт политической изобретательности.

ЧАСТЬ I

Условия проблемы

ГЛАВА I

ИМПУЛЬС И ИНСТИНКТ В ПОЛИТИКЕ

Всякий, кто ставит своей целью основать свои политические размышления на пересмотре работы человеческой природы, должен начать с попытки преодолеть собственную склонность преувеличивать интеллектуальность человечества.

Мы склонны предполагать, что каждое человеческое действие является результатом интеллектуального процесса, посредством которого человек сначала обдумывает некую желанную для себя цель, а затем рассчитывает средства, с помощью которых эта цель может быть достигнута. Инвестор, например, желает надежности в сочетании с пятью процентами годовых. Он тратит час на непредвзятое изучение прейскуранта акций и в конце концов делает вывод, что покупка пивоваренных облигаций позволит ему наиболее полно реализовать свое желание. При наличии изначального стремления к надежности его поступок по покупке облигаций представляется неизбежным результатом умозаключения. Само стремление к надежности может в дальнейшем показаться лишь интеллектуальным умозаключением относительно средств удовлетворения некоего более общего желания, разделяемого всем человечеством — «счастья», нашего «интереса» или тому подобного. Удовлетворение этого общего желания может затем рассматриваться как высшая «цель» жизни, из которой все наши поступки и импульсы, большие и малые, проистекают посредством того же интеллектуального процесса, посредством которого вывод следует из посылок аргумента.