«Исторические здания: Очерки о знаменитых памятниках архитектуры»

ДЖАМА-МАСДЖИД, ИНДИЯ.

Исторические здания

Взгляд и описание знаменитых писателей

ПОД РЕДАКЦИЕЙ И В ПЕРЕВОДЕ

ЭСТЕР СИНГЛТОН

АВТОРА КНИГ «БАШНИ, ВЫШКИ И ХРАМЫ», «ВЕЛИКИЕ КАРТИНЫ», «ЧУДЕСА ПРИРОДЫ», «ЗНАМЕНИТЫЕ ПОЛОТНА», «ПАРИЖ», «ЛОНДОН», «ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ОПЕРЕ» И ДР.

С многочисленными иллюстрациями

НЬЮ-ЙОРК

DODD, MEAD & COMPANY

1903

Copyright, 1903

© Dodd, Mead & Company

Published October, 1903

Предисловие

При подготовке этой книги, шестой в серии, встреченной читателями с теплотой, я руководствовалась двумя принципами отбора. Первый — красота или интерес с художественной точки зрения; второй — исторические ассоциации. Если читатель не обнаружит в книге некоторых знаменитых сооружений, прошу его учесть, что небольшой том не может вместить полную коллекцию всех сохранившихся исторических зданий, а многие другие исторические памятники уже были представлены в моих предыдущих книгах этой серии: «Башни, вышки и храмы» и «Романтические замки и дворцы».

Я постаралась подобрать описания, охватывающие оба аспекта: историю самого здания и описание его архитектурных особенностей. Поскольку в результате книга содержит большое разнообразие построек всех эпох и многих стран, изучающий искусство и историю читатель, несомненно, получит удовольствие, сравнивая эти архитектурные стили и выстраивая в воображении картину событий, происходивших в их стенах.

Некоторые здания помогут ему, возможно, полнее, чем прежде, осознать влияние различных факторов на развитие определенных народов; например, изучение текста и иллюстраций, посвященных соборам Монреале и Палермо, продемонстрирует присутствие норманнов и сарацинов на Сицилии. В других случаях речь идет не об исчезнувшем народе, а о до сих пор ощутимом присутствии сильной личности, такой как Шах-Джахан, чьи мечети, дворцы и Тадж-Махал стоят как памятники не только великому завоевателю, но и великолепию его вкуса.

В эту книгу я включила несколько башен и крепостей, а также замков и баронских залов, Чертозу в Павии и Гранд-Шартрёз — историческую обитель, откуда недавно были изгнаны картезианские монахи Франции. В дополнение к соборам и храмам, ставшим ареной памятных исторических событий, я добавила особо почитаемые святыни: Храм Гроба Господня, Святой дом в Лорето и Кампо-Санто в Пизе, привлекающие тысячи верующих.

Многие отрывки я перевела специально для этой книги и не позволяла себе вольностей с текстом, за исключением небольших сокращений, продиктованных ограниченным объемом.

Э. С.

New York, September, 1903.

Contents

The Jumma Musjid, Delhi 1

G. W. Steevens.

San Donato, Murano 5

John Ruskin.

The Palace of the Popes, Avignon 20

Charles Dickens.

The Church of the Holy Sepulchre, Jerusalem 29

Pierre Loti.

La Grande Chartreuse 40

William Beckford.

The Temples of Hatchiman, Kamakoura 54

Aimé Humbert.

Cathedral Church of Wells 62

Edward Augustus Freeman.

The Coliseum, Rome 75

I. Edward Gibbon.

II. Charles Dickens.

Golden Temple of the Sikhs, Lahore 84

G. W. Steevens.

The Giralda, Seville 92

Théophile Gautier.

The Cathedral of Monreale 95

John Addington Symonds.

The Luxembourg Palace, Paris 102

Augustus J. C. Hare.

The Great Lama Temple, Pekin 107

C. F. Gordon-Cumming.

Haddon Hall 112

John Leyland.

Cathedral of Palermo 125

John Addington Symonds.

The Fortress and Palace of Gwalior 129

Louis Rousselet.

The Holy House of Loretto 135

Arthur Penrhyn Stanley.

The Alcazar of Seville 145

Edmundo De Amicis.

The Tower of Belem, Lisbon 149

Arthur Shadwell Martin.

Venetian Palaces 156

Théophile Gautier

Saint Ouen, Rouen 163

L. de Fourcaud.

Carisbrooke Castle, Isle of Wight 172

Sir James D. Mackenzie.

The Pantheon, Rome 178

Augustus J. C. Hare.

St. Laurence, Nuremberg 182

Linda Villari.

The Torre del Oro, Seville 190

Edmundo De Amicis.

Cathedral of Orvieto 193

John Addington Symonds.

The Buildings of Shah Jehan, Agra 206

G. W. Steevens.

The Priory and Church of St. Bartholomew, London 216

Charles Knight.

Kutb Minar, Delhi 228

I. G. W. Steevens.

II. André Chévrillon.

Kenilworth Castle 234

Sir James D. Mackenzie.

Santa Maria Della Salute, Venice 244

John Ruskin.

The Ramparts of Carcassonne 247

A. Molinier.

The Cathedral of Modena 254

Edward Augustus Freeman.

The Cathedral of Rheims 257

Louis Gonse.

The Castle of S. Angelo, Rome 267

Augustus J. C. Hare.

Salisbury Cathedral 276

W. J. Loftie.

The Castle of Angers 286

Henry Jouin.

The Pagoda of Tanjore 294

G. W. Steevens.

The Vendramin-Calergi, Venice 300

Théophile Gautier.

A Visit to the Old Seraglio, Constantinople 303

Pierre Loti.

The Duomo, Leaning Tower, the Baptistery and the Campo-Santo, Pisa 310

H. A. Taine.

Rochester Castle 317

Arthur Shadwell Martin.

Santa Croce, Florence 326

John Ruskin.

The Certosa of Pavia 336

John Addington Symonds.

Иллюстрации

The Jumma Musjid India Frontispiece

PAGE

San Donato Italy 5

The Palace of the Popes France 20

The Church of the Holy Sepulchre Palestine 29

The Daïboudhs Kamakoura 54

Cathedral of Wells England 62

The Coliseum Italy 75

Golden Temple of the Sikhs India 84

The Giralda Spain 92

The Cathedral of Monreale Italy 95

The Luxembourg Palace France 102

Haddon Hall England 112

Cathedral of Palermo Italy 125

Fortress and Palace of Gwalior India 129

The Holy House of Loretto Italy 135

The Alcazar of Seville Spain 145

The Tower of Belem Portugal 149

The Foscari Palace Italy 156

Saint Ouen France 163

Carisbrooke Castle England 172

The Pantheon Italy 178

St. Laurence Germany 182

The Torre del Oro Spain 190

Cathedral of Orvieto Italy 193

The Pearl Mosque India 206

The Church of St. Bartholomew England 216

The Kutb Minar Delhi 228

Kenilworth Castle England 234

Santa Maria Della Salute Italy 244

The Ramparts of Carcassonne France 247

The Cathedral of Modena Italy 254

The Cathedral of Rheims France 257

The Castle of St. Angelo Italy 267

Salisbury Cathedral England 276

The Castle of Angers France 286

The Pagoda of Tanjore India 294

The Vendramin-Calergi Italy 300

Fountain of the Old Seraglio Turkey 303

The Duomo, Leaning Tower, Baptistery and Campo-Santo Italy 310

Rochester Castle England 317

Santa Croce Italy 326

The Certosa of Pavia Italy 336

Исторические здания

ДЖАМА-МАСДЖИД Г. У. СТИВЕНС

Дели — самый исторический город во всей исторической Индии.

Возможно, он не самый древний — кто возьмется сказать, какой из соперников, ровесников самого времени, древнее? — хотя и претендует на почтенный возраст, насчитывающий около 1000 лет до н. э. В нем есть по крайней мере один подлинный памятник, которому определенно полторы тысячи лет. В то время правитель Дели называл себя Повелителем мира, и с тех пор императоры, по крайней мере Индии, правили здесь почти непрерывно. Мухаммед, афганец из Гура, захватил его в 1193 году; Тамерлан, могол, разграбил его двести лет спустя; Надир-шах, перс, в 1739 году; Ахмед-шах Дуррани, другой афганец, в 1756 году; три года спустя его взяли маратхи. Полвека спустя, в 1803 году, генерал Лейк захватил столицу Индии для Британии. И с тех пор она остается британской — за исключением тех нескольких месяцев 1857 года, когда восстание на короткое время вернуло к жизни призрачную империю Великих Моголов, пока Николсон не взял штурмом брешь в Кашмирских воротах, навсегда окрасив Дели британской кровью.

Посмотрите с Гряды, откуда колонны войск выступили к тому последнему захвату: потрепанный трофей стольких завоевателей остается удивительно свежим и прекрасным. Он больше похож на лес, чем на город. Зеленые холмы лишь кое-где усыпаны белым, словно это пригород вилл, стоящих в садах. Только белоснежные купола и высокие минареты, своды и позолоченные шпили выдают все еще великий и густонаселенный город, который притаился внизу и переводит дух после тысячи своих бед.

Вернемся в город. Здесь, по крайней мере, находится Джама-Масджид, великая мечеть, уцелевшая в бурях — конечно, «младенец» возрастом чуть более двухсот лет, но все же нечто значимое. Говорят, это самая большая мечеть в мире — огромное пространство из красного песчаника, белого мрамора и золота, возвышающееся на платформе, к которой с трех сторон ведут лестницы, настолько высокие и величественно широкие, что они кажутся каменной горой, укрощенной и приведенной к порядку и пропорции волей императора. Над дверями с латунными накладками поднимаются красные порталы, настолько огромные, что они почти затмевают собой все остальное — над ними красные галереи, выше — купола из белого мрамора, еще выше — белые мраморные минареты, а над всем этим — колонны, своды и позолоченные шпили. Рядом с воротами стены четырехугольного двора словно стелются по земле; затем по углам поднимаются башни с открытыми камерами, новыми сводами и позолоченными шпилями. Внутри, над крытым двором, возвышаются три чисто белых купола — не полусферы, как западные купола, а полные сферы, лишь срезанные у основания и сужающиеся к острию наверху, — и по бокам их фланкируют стройные минареты.

В целом, на западный взгляд, это производит странное впечатление. Наши собственные здания более компактны, сгруппированы и сфокусированы в одном взгляде; над Джама-Масджид ваш взгляд должен блуждать, а затем разум должен соединить представления о разных частях. Если смотреть вблизи, нельзя увидеть все здание целиком; если издалека — оно кажется низким и разбросанным. Запад едва ли назвал бы его красивым: в нем есть пропорция, но нет охвата. Поэтому оно не подавляет вас, как другие великие здания: почему-то возникает чувство покровительства по отношению к нему. И все же при всей своей массивности оно очень легкое и изящное: кажется, оно подходит Индии, так широко раскинувшись, чтобы впитать тепло солнца. Оно выглядит богатым и роскошным, словно пространство для него не имеет значения.

Вы прошли под увенчанными облаками башнями, вышли из великолепных дворцов — и вот Серебряная улица, главная магистраль Дели. Пышное зрелище угасает, и вы погружаетесь в густую нищету, которая тоже является Индией. Вдоль домов тянутся балконы и колоннады; здесь вы также видите перспективы колонн и решеток, но камень грязный, штукатурка облупилась, дерево нуждается в покраске. Дома шатаются и клонятся друг к другу. Улица — это масса приземистых, пестрых людей; быки в ожерельях из белых и желтых цветов спят на тротуарах, ослы забредают в лавки, козы грызут овощи, сложенные для продажи посреди улицы, белка дерется с попугаем в клетке. Вот лавка ювелира, украшенная безвкусной краской; рядом — пекарня, где лавочник храпит на низком прилавке, и все покрыто слоем пыли в дюйм толщиной. На одном шагу вы чувствуете запах благовоний; на следующем — мусора.

Неподражаемая, противоречивая Индия! И выходя из-за стен, все еще разрушающихся от пушек Николсона, вы видите фабричные трубы, чернящие небо. Говорят, Дели с местным хлопком может прясть не хуже Манчестера. Еще одно противоречие! Железная колонна, разрушенная мечеть, украшенные драгоценностями залы, обшарпанная улица и теперь — грохочущая фабрика. Такова последняя из мириад реинкарнаций Дели.

САН-ДОНАТО, ИТАЛИЯ.

МУРАНО ДЖОН РЁСКИН

Мы пробираемся между большими баржами, груженными пресной водой из Фузины в круглых белых чанах семи футов в диаметре, и сложными лодками, полными всяческих сетей, которые, кажется, невозможно распутать, свисающих с мачт и через борта; и вскоре проходим под мостом со львом Святого Марка на архивольте и другим на колонне в конце парапета — маленьким красным львом с лицом, напоминающим щенячье, который бессмысленно смотрит в небо (мимоходом отметим, что его крылья покрыты не перьями, а шерстью, и в ряде других моментов манера его скульптуры небезынтересна). Вскоре канал немного поворачивает влево и становится тише, так как основная суета водной улицы обычно ограничивается первым прямым участком длиной около четверти мили, Чипсайдом Мурано. Мы проезжаем мимо значительной церкви слева, Сан-Пьетро, и небольшой площади напротив с несколькими акациями, а затем нашу лодку внезапно подхватывает сильный зеленый водоворот и увлекает в поток одного из главных каналов лагуны, который делит город Мурано на две части глубоким руслом шириной около пятидесяти ярдов, пересекаемым лишь одним деревянным мостом. Мы позволяем себе дрейфовать по течению, глядя на низкую линию коттеджей на другой стороне, едва понимая, чего больше — радости или меланхолии — в том, как солнечный свет сияет на их разрушающихся, но побеленных стенах и искрится на стремительной зеленой воде у поросшей травой набережной. Требуется сильный гребок веслом, чтобы направить нас в устье другого тихого канала на дальней стороне протока, и у нас все еще немного кружится голова, когда мы втыкаем нос гондолы в песок на левой стороне этого более вялого потока и высаживаемся под восточным фасадом церкви Сан-Донато, «Matrice», или «Материнской» церкви Мурано.

Она стоит, сама церковь и тяжелая кампанила, отделенная от нее несколькими ярдами, на небольшом треугольном поле с травой, несколько более свежей, чем обычно бывает близ Венеции, пересеченном мощеной дорожкой с зеленым мозаичным узором из короткой травы между грубыми квадратами камней, ограниченном с одной стороны разрушающимися садовыми стенами, с другой — линией низких коттеджей, а с третьей, основанием треугольника, — неглубоким каналом, от которого мы только что высадились. Близ вершины треугольного пространства находится простой колодец, датированный 1502 годом; в самой широкой его части, между каналом и кампанилой, стоит четырехгранная полая колонна, каждая сторона которой образована отдельной каменной плитой, к которой до сих пор прикреплены железные скобы, когда-то удерживавшие венецианский штандарт.

Сам собор занимает северный угол поля, обремененный современными постройками, небольшими часовнями, похожими на флигели, и пустырями с белыми стенами с пустыми квадратными окнами, и сам он совершенно обезображен во всей своей основной части, пощажена была лишь апсида; первоначальный план можно обнаружить только при тщательном изучении, и даже тогда лишь частично. Общее впечатление и эффект от здания безвозвратно утрачены, но его фрагменты все еще очень ценны.

Мы должны сначала кратко изложить то, что известно о его истории.

Легенды Римской церкви, хотя обычно более пресные и менее разнообразные, чем легенды язычества, заслуживают нашего внимания хотя бы потому, что в них когда-то искренне верили добрые люди и они сыграли немалую роль в формировании существующего европейского сознания. Поэтому читатель не должен обвинять меня в пустяках, когда я записываю для него первую информацию, которую мне удалось собрать относительно собора Мурано: а именно, что император Оттон Великий, застигнутый бурей на Адриатике, поклялся, если будет спасен, построить и посвятить церковь Деве Марии в том месте, которое будет ей наиболее угодно; что буря после этого утихла; и Дева Мария, явившись Оттону во сне, показала ему, покрытое красными лилиями, то самое треугольное поле, на котором мы только что стояли среди рваных сорняков и разбитой мостовой. Император исполнил видение, и церковь была освящена 15 августа 957 года.

Какую бы степень доверия мы ни были склонны придавать этому историческому факту, нет сомнений, что церковь была построена на этом месте до конца X века: поскольку в 999 году мы находим настоятеля базилики (заметьте это слово, оно имеет некоторое значение) di Santa Maria Plebania di Murano, приносящего клятву послушания епископу Альтинатской церкви и обязующегося в то же время угостить упомянутого епископа обедом в Domenica in Albis, когда прелат проводил конфирмацию в материнской церкви, как ее тогда обычно называли, Мурано. С этого периода и более чем на столетие я не могу найти записей о каких-либо изменениях, внесенных в структуру церкви, но существуют весьма подробные сведения о ссорах, возникавших между ее настоятелями и настоятелями Сан-Стефано, Сан-Чиприано, Сан-Сальваторе и других церквей Мурано по поводу должного послушания, которое их менее многочисленные или менее древние братства должны были оказывать церкви Святой Марии.

Эти разногласия, по-видимому, возобновлялись при избрании каждого нового аббата каждым из братств и, должно быть, стали серьезными, когда патриарх Градо, Генрих Дандоло, вмешался в 1102 году и, чтобы заключить мир между двумя главными противниками, приказал, чтобы аббат церкви Святого Стефана присутствовал на службе в церкви Святой Марии в ночь Богоявления, а аббат церкви Святой Марии посетил аббата церкви Святого Стефана в день Святого Стефана; и чтобы тогда два аббата «вместе ели яблоки и пили доброе вино в мире и милосердии».

Но даже эта добрая попытка, по-видимому, не принесла результатов: уязвленная гордость антагонистов не была смягчена праздничной трапезой в день Святого Стефана; и раскол продолжал шириться, пока аббат церкви Святой Марии не получил своевременное укрепление своей власти в 1125 году. Дож Доменико Микеле, обеспечив во время Второго крестового похода такие существенные выгоды для венецианцев, которые вполне могли компенсировать потерю части их торговли с Востоком, увенчал свои успехи получением в Кефалонии тела святого Донато, епископа Эврейского; преподнеся это сокровище по возвращении в базилику Мурано, церковь с тех пор стала называться церковью Святых Марии и Донато. И тело святого было не единственным приобретением: главным подвигом святого Донато было уничтожение ужасного дракона в Эпире; Микеле привез домой кости дракона, так же как и святого; последние были помещены в мраморный саркофаг, а первые повешены над главным алтарем.

Но духовенство церкви Святого Стефана было неукротимо. В тот самый момент, когда их противники получили это грозное приращение силы, они имели дерзость «ad onta de’ replicati giuramenti, e dell’ inveterata consuetudine» отказаться продолжать послушание, которое они обещали своей материнской церкви. Дело рассматривалось на провинциальном соборе; приверженцы Святого Стефана были осуждены и оставались спокойными около двадцати лет, в здоровом страхе перед властью, предоставленной аббату Сан-Донато папским легатом, отстранять от должности любого из священнослужителей острова, если они откажутся от подчинения. Однако в 1172 году они обратились к Папе Александру III и снова были осуждены: и мы находим, что борьба возобновлялась при каждой многообещающей возможности в течение XII и XIII веков; пока, наконец, обнаружив, что святой Донато и дракон вместе взятые слишком сильны для него, аббат церкви Святого Стефана «обнаружил» в своей церкви тела двухсот мучеников сразу! — открытие, которое, следует помнить, в те времена было в некотором роде равносильно открытию Калифорнии в наши дни. Надпись, однако, на фасаде церкви зафиксировала это с тихим достоинством: «MCCCLXXIV. a dì XIV, di Aprile. Furono trovati nella presente chiesa del protomartire San Stefano, duecento e più corpi de’ Santi Martin, dal Ven. Prete Matteo Fradello, piovano della chiesa». Корнер, который приводит эту надпись, ныне не существующую, продолжает объяснять с бесконечной серьезностью, что упомянутые тела, «будучи детской формы и роста, по преданию принадлежали тем счастливым невинным, которые приняли мученическую смерть при царе Ироде; но когда или кем церковь была обогащена столь огромным сокровищем, ни одним документом не подтверждается».

Исход борьбы не входит в наши текущие задачи. Мы уже дошли до XIV века, не найдя записей о каких-либо усилиях духовенства церкви Святой Марии сохранить свое влияние путем реставрации или украшения своей базилики; что является единственным важным для нас моментом в настоящее время. Однако весьма вероятно, что большие изменения были внесены в нее во время приобретения тела святого Донато, а мозаичный пол интерьера, на котором начертана дата 1140 год, вероятно, является последним из дополнений. Я полагаю, что никакая часть древней церкви не может быть датирована более поздним временем, чем это; и я не буду занимать время читателя никакими расспросами относительно эпох или авторов разрушительных современных реставраций; обломки старой ткани, проступающие из-под них кое-где, обычно отличимы от них с первого взгляда; и читателю достаточно знать, что ни один из этих поистине древних фрагментов не может быть отнесен к более поздней дате, чем 1140 год, и что некоторые из них с большой вероятностью можно рассматривать как остатки остова первой церкви, возведенной во второй половине X века.

Она перекрыта конхой, или полукуполом; и внешнее устройство ее стен обеспечивает безопасность этого купола с помощью системы контрфорсов, столь же эффективной и определенной, как и в любой из северных церквей, хотя контрфорсы получены полностью путем адаптации римского столба и арки, причем нижний ярус образован толстой массой стены, облегченной обычными полукруглыми нишами с закругленным верхом, подобными тем, что так широко использовались впоследствии в архитектуре Возрождения, каждая ниша фланкирована парой столбов, стоящих отдельно от стены и несущих глубоко профилированные арки, переброшенные над нишей. Стены с их столбами таким образом образуют ряд массивных контрфорсов, на вершине которых находится открытая галерея, подкрепленная более тонкой стеной и перекрытая арками, чьи столбы установлены над парами столбов внизу. На вершинах этих арок покоится крыша. Таким образом, снаружи мы имеем семиугольную апсиду, в основном из грубого и обычного кирпича, лишь с мраморными столбами и несколькими мраморными украшениями; но именно поэтому она тем более интересна, что показывает нам, что можно сделать и что было сделано с материалами, которые сейчас находятся в нашем распоряжении; и потому, что в своих пропорциях и в использовании немногих украшений, которыми она обладает, она демонстрирует тонкость чувства, ставшую вдвойне примечательной из-за грубости работы, в которой соблюдаются столь тонкие законы и с которой ассоциируется столь вдумчивое орнаментирование.

Теперь мы должны посмотреть, что осталось интересного внутри стен.

Всякая надежда исчезает при первом же взгляде; ибо он падает на ряд столбов, основания которых скрыты деревянными панелями, и которые поддерживают арки, украшенные в самом одобренном стиле ренессансной обивки, со штукатурными розами в квадратах под софитами и молдингами из яиц и стрел на архитравах, позолоченными, на фоне пятнистого черного и зеленого цветов, с маленьким розоволицым и черноглазым херувимом на каждом замковом камне; остальная часть церкви по большей части скрыта либо грязными драпировками, либо еще более грязной побелкой, либо тусклыми картинами на покоробленном и разрушающемся холсте; все вульгарно, тщеславно и скверно. И все же не будем поворачивать назад, ибо в тени апсиды наш более внимательный взгляд показывает нам греческую Мадонну, изображенную на золотом фоне; и у нас кружится голова при первом же шаге, который мы делаем по полу, ибо он тоже из греческой мозаики, волнистой, как море, и окрашенной, как шея голубя.

Не являются полностью неразборчивыми и первоначальные черты остальной части здания; вся серия столбов, отмеченных на плане этажа по обе стороны нефа, от западного входа до апсиды, почти не повреждена; и я полагаю, что стрельчатые арки, которые они поддерживают, являются арками первоначальной постройки, хотя кладка покрыта ренессансными штукатурными молдингами. Их капители, на удивление, оставлены обнаженными и, по-видимому, не получили иных повреждений, кроме тех, что возникли в результате вставки большой латунной люстры в каждый из их абаков, причем каждая люстра несет возвышенную восковую свечу толщиной в два дюйма, прикрепленную проволокой к стене выше. Должное расположение этих приспособлений перед праздничными днями может быть выполнено только с лестницы, приставленной к углу абака; и за десять минут до того, как я написал это предложение, я имел честь наблюдать за работой свечника, который колотил своей лестницей по головам капителей, как будто они нанесли ему личное оскорбление. Ему наконец удалось полностью отбить одну из ламп вместе с кусочком мрамора абака; все это с грохотом упало на мостовую, вызвав много совещаний и шума среди племени нищих, которые помогали ризничему своей мудростью относительно праздничного убранства.

К счастью, сами капители, будучи вырезаны несколько грубо, могут выдержать такое обращение лучше, чем большинство капителей в Венеции. Все они основаны на коринфском типе, но листья в каждой из них разные: листья самой восточной капители южного ряда — лучшие и очень красивые, но не представляют собой ничего особенно интересного, так как их мастерство уступает большинству имитаций коринфского стиля, обычных для того периода; тем более богатым фантазиям, которые мы видели в Торчелло. Сама апсида сегодня (12 сентября 1851 года) не поддается описанию; ибо прямо перед ней, за алтарем, находится великолепная занавесь из нового красного бархата с позолоченным краем и двумя золотыми кистями, изящно придерживаемая двумя ангелами на службе у обойщика; и, прежде всего, для концентрации эффекта — звезда или солнце шириной около пяти футов, шипы которого скрывают всю фигуру Мадонны, кроме головы и рук.

Пол, однако, все еще остается открытым, и он представляет бесконечный интерес, хотя и прискорбно искажен и обезображен. Ибо всякий раз, когда строилась новая часовня или воздвигался новый алтарь, пол разбивали и переделывали так, чтобы окружить вновь вставленные ступени или камни с некоторым подобием симметрии; части его либо покрывали, либо уносили, другие безжалостно разбивали или заменяли современными имитациями, причем разных периодов, с кусками старого пола, оставленными кое-где посреди них и обработанными так, чтобы обмануть глаз и заставить принять все это за древность. Та часть, однако, которая занимает западную оконечность нефа, и части, непосредственно примыкающие к ней в боковых нефах, я полагаю, находятся на своих первоначальных местах и очень мало повреждены: они состоят в основном из групп павлинов, львов, оленей и грифонов — по два в группе, пьющих из одной вазы или пожимающих друг другу лапы, — окруженных переплетающимися лентами и чередующихся с шахматными или звездными узорами, а кое-где и попыткой изображения архитектуры, все выполнено в мраморной мозаике. Полы Торчелло и собора Святого Марка выполнены в той же манере; но то, что осталось в Мурано, лучше и того, и другого в необычайной игре цвета, полученной за счет использования пестрого мрамора. В соборе Святого Марка узоры более сложные, а куски подогнаны гораздо искуснее; но каждый кусок там обычно одного цвета: в Мурано каждый фрагмент сам по себе пестрый, и все они расположены с мастерством и чувством, которым нельзя научить и на которые нужно смотреть с глубоким почтением, ибо этот пол не лишен даты, как остальная часть церкви; он несет свою дату на одном из своих центральных кругов, 1140 год, и является, на мой взгляд, одним из самых драгоценных памятников в Италии, показывая так рано, и в тех грубых шахматных клетках, которые обнаженное колено муранского рыбака протирает в своем ежедневном поклоне, начало того могучего духа венецианского цвета, который должен был быть завершен в Тициане.

Но мы должны покинуть церковь на данный момент, ибо ее украшения завершены; свечи стоят прямо в своих гнездах, занавеси собраны в фестоны, а картонный полумесяц, украшенный искусственными цветами, прикреплен к капители каждого столба, чтобы вместе с позолоченными ангелами сделать это место как можно более похожим на Рай. Если мы вернемся завтра, мы найдем его заполненным скорбными группами пожилых мужчин и женщин, истощенных и охваченных лихорадкой, застывших в паралитической мольбе, полустоящих на коленях, полулежащих на мостовой; согбенных, отчасти от слабости, отчасти от страшной преданности, с серыми одеждами, наброшенными далеко на лица, мертвенно-бледных и погруженных в мрачную животную нищету, за исключением сверкающих глаз и бормочущих губ.

Подходящие обитатели для того, что когда-то было Садом Венеции, «земным раем — местом нимф и полубогов!»

Мы возвращаемся еще раз на следующий день. Молящиеся и объекты поклонения, болезненная толпа и позолоченные ангелы — все исчезло; и там, в глубине апсиды, видна печальная Мадонна, стоящая в своем складчатом одеянии, воздевающая руки в тщетности благословения. Мало что еще может отвлечь наши мысли от этого одинокого образа. Старая деревянная доска, вырезанная в виде грубого изображения святого Донато, занимающая центральную нишу в нижней части трибуны, имеет свой собственный интерес, но не связана с историей более старой церкви. Выцветшие фрески святых, покрывающие верхний ярус стены апсиды, также сравнительно недавнего происхождения, тем более произведение ренессансного мастерства, столб и антаблемент над алтарем, которые были втиснуты посреди всего и отсекли часть ног Мадонны. Ничего не осталось от первоначальной структуры, кроме самого полукупола, карниза, от которого он берет начало, который такой же, как тот, что используется на внешней стороне церкви, и бордюра и лицевой арки, которые окружают его. Фон купола золотой, не нарушенный ничем, кроме стоящей Мадонны и обычной надписи, M R [** символ] V. Фигура одета в синее одеяние, глубоко окаймленное золотом, которое, кажется, собрано на голове и откинуто назад на плечи, пересекая грудь и падая многими складками на землю. Нижнее одеяние, показанное под ним там, где оно открывается на груди, того же цвета; все, кроме глубокой золотой каймы, — просто одежда женщин того времени. Le donne, anco elle del 1100, vestivano di turchino con manti in spalla, che le coprivano dinanzi e di dietro.

Вокруг купола есть цветная мозаичная кайма; а на краю его арки, читаемая всей паствой, эта надпись:

“Quos Eva contrivit, pia Virgo Maria redemit;

Hanc cuncti laudent, qui Christi munere gaudent.”[4]

Все здание, следовательно, является просто храмом Девы Марии: ей приписывается факт Искупления, и ей — его хвала.

«И это ли, — спросят меня, — то время, это ли то поклонение, на которое вы хотели бы, чтобы мы оглядывались с почтением и сожалением?» Поскольку искупление приписывается Деве Марии, нет. Поскольку искупление — это вещь желанная, в которую верят, которой радуются, да — и да тысячу раз. Насколько Деве Марии поклоняются вместо Бога, нет; но насколько есть свидетельство самого поклонения и чувства Божественного присутствия, да. Ибо существует более широкое разделение людей, чем на христиан и язычников: мы спрашиваем, чему поклоняется человек, мы должны спросить, поклоняется ли он вообще. Понаблюдайте за собственными словами Христа на этот счет: «Бог есть дух; и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине». Поклонение в духе стоит на первом месте и не обязательно подразумевает поклонение в истине. Поэтому существует, во-первых, широкое разделение людей на поклоняющихся Духу и поклоняющихся Плоти; а затем, среди поклоняющихся Духу, дальнейшее разделение на христиан и язычников — поклоняющихся во Лжи или в Истине. Я поэтому, на данный момент, опускаю всякое исследование того, насколько мариолатрия ранней церкви действительно затмила Христа, или какая мера более глубокого почтения к Сыну Божьему все еще ощущалась через все более грубые формы поклонения Мадонне. Пусть это поклонение будет взято в худшем его проявлении; пусть богиня этого купола Мурано рассматривается в том же смысле как идол, что и Афина Акрополя или сирийская Царица Небесная; и тогда, при этом самом мрачном предположении, хорошо взвесьте разницу между теми, кто поклоняется, и теми, кто не поклоняется; — ту разницу, которая есть в очах Божьих, во все века, между расчетливым, улыбающимся, самодостаточным, самоуправляемым человеком и верующим, плачущим, удивляющимся, борющимся, управляемым Небесами человеком; — между людьми, которые говорят в своих сердцах «нет Бога», и теми, кто признает Бога на каждом шагу, «не ощутят ли Его и не найдут ли Его». Ибо это действительно та разница, которую мы обнаружим в конце концов между строителями того дня и строителями на том песчаном острове давным-давно. Они действительно почитали нечто вне себя; они действительно верили в духовное присутствие, судящее, оживляющее, искупающее их; они строили в его честь и для его обитания; и были довольны уйти в безымянных толпах, лишь бы труд их рук мог закрепить в морской пустыне трон для их ангела-хранителя. В этом была их сила, и действительно был Дух, ходящий с ними по водам, хотя они не могли различить Его облик, хотя голос Учителя не доходил до них: «Это Я». Во что обошлась им их ошибка, мы увидим позже; ибо она осталась, когда величие и искренность их поклонения ушли, и остается по сей день. Мариолатрия не является особой характеристикой XII века; на внешней стороне той самой трибуны Сан-Донато, в ее центральной нише, находится изображение Девы Марии, которая получает почтение, когда-то воздаваемое синему видению на внутреннем куполе. С накрашенными щеками и подведенными бровями ужасная кукла стоит в нищете лохмотьев, почерневшая от дыма вотивной лампады у ее ног; и если мы хотим знать, что было потеряно или приобретено Италией за шестьсот лет, которые износили мрамор Мурано, давайте подумаем, насколько священники, установившие это для поклонения, и народ, который имеет это для обожания, могут быть благороднее тех людей, которые задумали эту одинокую фигуру, стоящую на золотом поле, или тех, кому казалось, что она принимает их молитву вечером, далеко, где они видели только синие облака, поднимающиеся из горящего моря.

ДВОРЕЦ ПАП ЧАРЛЬЗ ДИККЕНС

Рядом с собором стоит древний Дворец Пап, часть которого сейчас является обычной тюрьмой, а другая — шумной казармой: в то время как мрачные анфилады комнат, закрытые и заброшенные, насмехаются над своим прежним величием и славой, подобно набальзамированным телам королей. Но мы отправились туда не для того, чтобы смотреть парадные залы, солдатские казармы или обычную тюрьму, хотя мы бросили немного денег в ящик для заключенных снаружи, в то время как сами заключенные смотрели сквозь железные решетки высоко наверху и жадно наблюдали за нами. Мы пошли посмотреть руины тех ужасных комнат, в которых заседала инквизиция.

ДВОРЕЦ ПАП, ФРАНЦИЯ.

Маленькая, старая, смуглая женщина с парой сверкающих черных глаз — доказательство того, что мир не изгнал дьявола из нее, хотя у него было на это от шестидесяти до семидесяти лет, — вышла из казарменного кабаре, которым она заведовала, с большими ключами в руках и указала нам путь, по которому мы должны идти. Как она рассказывала нам по дороге, что она государственный служащий (concierge du palais apostolique) и была им, не знаю сколько лет; и как она показывала эти подземелья принцам; и как она была лучшим демонстратором подземелий; и как она жила во дворце с младенчества — родилась там, если я правильно помню, — мне не нужно рассказывать. Но такую свирепую, маленькую, быструю, искрящуюся, энергичную чертовку я никогда не видел. Она была в огне и пылала все время. Ее действия были крайне бурными. Она никогда не говорила, не останавливаясь специально для этой цели. Она топала ногами, хватала нас за руки, принимала позы, стучала ключами по стенам для пущего акцента: то шептала, как будто инквизиция была там до сих пор: то визжала, как будто сама была на дыбе; и у нее была таинственная, похожая на ведьму манера с указательным пальцем, когда она приближалась к останкам какого-то нового ужаса — оглядываясь назад и ступая украдкой, и делая ужасные гримасы, — что само по себе могло бы квалифицировать ее для того, чтобы ходить взад-вперед по покрывалу больного человека, исключая все другие фигуры, в течение всей лихорадки.

Проходя через двор среди групп праздношатающихся солдат, мы свернули к воротам, которые этот «гоблин в юбке» отпер для нашего входа и снова запер за нами: и вошли в узкий двор, ставший еще уже из-за упавших камней и куч мусора; часть его забивала устье разрушенного подземного хода, который когда-то сообщался (или, как говорят, сообщался) с другим замком на противоположном берегу реки. Рядом с этим двором находится подземелье — мы стояли внутри него через минуту — в мрачной башне des oubliettes, где был заключен Риенци, прикованный железной цепью к той самой стене, которая стоит там и сейчас, но отрезанный от неба, которое теперь смотрит в него сверху. Несколько шагов привели нас к Cachots, в которых заключенные инквизиции содержались в течение сорока восьми часов после их захвата, без еды и питья, чтобы их стойкость могла быть поколеблена еще до того, как они предстанут перед своими мрачными судьями. Дневной свет еще не проник туда, это все еще маленькие камеры, замкнутые четырьмя непреклонными, тесными, твердыми стенами; все еще глубоко темные; все еще массивно запертые и заколоченные, как в старину.

Гоблин, оглядываясь назад, как я описал, тихо пошла дальше в сводчатую камеру, ныне используемую как кладовая: когда-то часовню Святого Офиса. Место, где заседал трибунал, было простым. Платформу могли убрать только вчера. Представьте себе притчу о добром самаритянине, нарисованную на стене одной из этих камер инквизиции! Но это было так, и ее можно проследить там до сих пор.

Высоко в подозрительной стене есть ниши, где слышались и записывались дрожащие ответы обвиняемых. Многих из них выводили из той самой камеры, в которую мы только что заглянули, так ужасно: по тому же каменному коридору. Мы ступали по их следам.

Я оглядываюсь вокруг с ужасом, который внушает это место, когда Гоблин хватает меня за запястье и кладет не свой костлявый палец, а рукоятку ключа на свои губы. Она приглашает меня рывком следовать за ней. Я делаю это. Она ведет меня в соседнюю комнату — суровую комнату с воронкообразной, сужающейся крышей, открытой сверху яркому дню. Я спрашиваю ее, что это. Она складывает руки, отвратительно ухмыляется и смотрит. Я спрашиваю снова. Она оглядывается, чтобы убедиться, что вся маленькая компания на месте; садится на груду камней; вскидывает руки и вопит, как демон: «La Salle de la Question!»

Камера пыток! И крыша была сделана такой формы, чтобы заглушать крики жертвы! О, Гоблин, Гоблин, давайте подумаем об этом немного в тишине. Тише, Гоблин! Посидите со своими короткими руками, скрещенными на коротких ногах, на этой куче камней всего пять минут, а потом снова вспыхивайте.

Минуты! Секунды не отмечены на дворцовых часах, когда, с глазами, сверкающими огнем, Гоблин уже посреди камеры, описывая своими загорелыми руками колесо тяжелых ударов. Так оно вращалось! — кричит Гоблин. Маш, маш, маш! Бесконечная рутина тяжелых молотов. Маш, маш, маш! по конечностям страдальца. Видите каменное корыто! — говорит Гоблин. Для пытки водой! Булькайте, пейте, раздувайтесь, лопайтесь во славу Искупителя! Соси окровавленную тряпку, глубоко внутри своего неверующего тела, еретик, с каждым вдохом, который ты делаешь. И когда палач вырывает ее, дымящуюся меньшими тайнами Божьего Образа, знайте нас как Его избранных слуг, истинных верующих в Нагорную проповедь, избранных учеников Того, кто никогда не совершал чуда, кроме как для исцеления: кто никогда не поражал человека параличом, слепотой, глухотой, немотой, любым недугом человечества; и никогда не протягивал Свою благословенную руку, кроме как для того, чтобы дать облегчение и покой!

Смотрите! — кричит Гоблин. Там была печь. Там они делали железо раскаленным докрасна. Те отверстия поддерживали острый кол, на котором висели пытаемые, раскачиваясь под собственным весом с крыши. «Но» — и Гоблин шепчет это — «месье слышал об этой башне? Да? Тогда пусть месье посмотрит вниз!»

Холодный воздух, наполненный землистым запахом, падает на лицо месье; ибо она открыла, пока говорила, люк в стене. Месье заглядывает внутрь. Вниз до самого дна, вверх до самого верха крутой, темной, высокой башни: очень мрачной, очень темной, очень холодной. Палач инквизиции, говорит Гоблин, просовывая голову, чтобы тоже посмотреть вниз, бросал тех, кто был уже не в состоянии терпеть дальнейшие пытки, сюда. «Но посмотрите! Видит ли месье черные пятна на стене?» Взгляд через плечо на острый глаз Гоблина показывает месье — и показал бы без помощи направляющего ключа — где они. «Что это?» «Кровь!»

В октябре 1791 года, когда Революция была здесь в самом разгаре, шестьдесят человек: мужчин и женщин («и священников», говорит Гоблин, «священников»): были убиты и брошены, умирающие и мертвые, в эту ужасную яму, куда на их тела было насыпано количество негашеной извести. Те ужасные знаки резни вскоре исчезли; но пока один камень прочного здания, в котором было совершено деяние, остается на другом, они будут лежать в памяти людей, так же ясно видимые, как брызги их крови на стене сейчас.

Было ли частью великих планов Возмездия то, что жестокое деяние должно было быть совершено в этом месте? Что часть злодеяний и чудовищных институтов, которые десятки лет работали над тем, чтобы изменить природу людей, должна была в своем последнем служении искусить их готовыми средствами удовлетворения их яростной и звериной ярости! Должна была позволить им показать себя в разгар своего безумия не хуже, чем великое, торжественное, законное учреждение в разгар своей власти? Не хуже! Гораздо лучше. Они использовали Башню Забытых во имя Свободы — их свободы; земного существа, вскормленного в черной грязи рвов и подземелий Бастилии и неизбежно проявляющего многие признаки своего нездорового воспитания, — но инквизиция использовала ее во имя Небес.

Палец Гоблина поднят; и она крадется обратно в часовню Святого Офиса. Она останавливается в определенной части пола. Ее великий эффект близок. Она ждет остальных. Она бросается к Бравому Курьеру, который что-то объясняет; наносит ему звучный удар по шляпе самым большим ключом: и велит ему молчать. Она собирает нас всех вокруг маленького люка в полу, как вокруг могилы. «Voilà!» она бросается к кольцу и с грохотом распахивает дверь в своей гоблинской энергии, хотя она совсем не легкая. «Voilà les oubliettes! Voilà les oubliettes! Подземные! Ужасные! Черные! Страшные! Смертельные! Les oubliettes de l’Inquisition!»

Моя кровь застыла, когда я смотрел от Гоблина вниз, в своды, где эти забытые существа, с воспоминаниями о мире снаружи: о женах, друзьях, детях, братьях: умирали от голода и заставляли камни звенеть от своих тщетных стонов. Но трепет, который я почувствовал, увидев проклятую стену внизу, разрушенную и проломленную, и солнце, сияющее сквозь ее зияющие раны, был подобен чувству победы и триумфа. Я чувствовал себя возвышенным от гордого восторга жизни в эти вырождающиеся времена, видя это. Как будто я был героем какого-то высокого достижения! Свет в скорбных сводах был типичен для света, который пролился на все преследования во имя Божье, но который еще не в зените! Он не может выглядеть более прекрасным для слепого, только что восстановившего зрение, чем для путешественника, который видит его, спокойно и величественно попирающим тьму того Адского Колодца.

Гоблин, показав les oubliettes, почувствовала, что ее великий coup был нанесен. Она позволила двери упасть с грохотом и стояла на ней, уперев руки в бока, с шумом принюхиваясь.

Когда мы покинули это место, я сопровождал ее в ее дом под внешними воротами крепости, чтобы купить небольшую историю здания. Ее кабаре, темная низкая комната, освещенная маленькими окнами, утопленными в толстой стене — в мягком свете, с ее похожим на кузницу дымоходом; маленьким прилавком у двери с бутылками, банками и стаканами на нем; домашней утварью и обрывками одежды на стене; и трезвой на вид женщиной (у нее, должно быть, с Гоблином жизнь, полная согласия), вяжущей у двери, — выглядела точно как картина Остаде.

Я ходил вокруг здания снаружи, как во сне, и все же с восхитительным чувством пробуждения от него, которое свет в сводах дал мне в качестве заверения. Огромная толщина и головокружительная высота стен, колоссальная прочность массивных башен, большой масштаб здания, его гигантские пропорции, хмурый вид и варварская неправильность пробуждают трепет и удивление. Воспоминание о его противоположных старых применениях: неприступная крепость, роскошный дворец, ужасная тюрьма, место пыток, двор инквизиции: в одно и то же время дом пиршеств, сражений, религии и крови: придает каждому камню в его огромной форме страшный интерес и придает новый смысл его противоречиям. Я мог думать о малом, однако, тогда или долго после, кроме солнца в подземельях. Дворец, ставший местом отдыха шумных солдат и вынужденный вторить их грубым разговорам и обычным ругательствам, и иметь их одежду, развевающуюся из его грязных окон, был некоторым снижением его статуса и чем-то, чему можно радоваться; но день в его камерах и небо вместо крыши его камер жестокости — это было его запустение и поражение! Если бы я увидел его в огне от рва до вала, я бы почувствовал, что не тот свет, ни весь свет во всем огне, который горит, не мог бы опустошить его, как солнечные лучи в его тайном совете и его тюрьмах.

Прежде чем я покину этот Дворец пап, позвольте мне перевести из упомянутой только что небольшой истории короткий анекдот, вполне подходящий к нему самому и связанный с его приключениями.

«Древнее предание гласит, что в 1441 году племянник Пьера де Люда, папского легата, серьезно оскорбил нескольких знатных дам Авиньона, чьи родственники в отместку схватили юношу и ужасно изувечили его. В течение нескольких лет легат хранил свою месть в глубине души, но не стал менее решительным в ее осуществлении в конечном итоге. Со временем он даже пошел на сближение ради полного примирения; и когда их кажущаяся искренность возобладала, он пригласил на пышный пир в этот дворец некоторые семьи, которые стремился истребить. Величайшее веселье оживляло трапезу, но меры легата были хорошо продуманы. Когда на столе появился десерт, явился швейцарец с объявлением, что некий странный посол просит об экстренной аудиенции. Легат, извинившись на мгновение перед гостями, удалился в сопровождении своих офицеров. Через несколько мгновений после этого пятьсот человек превратились в пепел; все крыло здания было взлетело в воздух от ужасного взрыва!»

Осмотрев церкви (я не буду утомлять вас церквями прямо сейчас), мы покинули Авиньон в тот же день после обеда. Из-за сильной жары дороги за стенами были усеяны людьми, крепко спавшими в каждом клочке тени, и ленивыми группами, полусонными и полубодрствующими, которые ждали, пока солнце опустится достаточно низко, чтобы можно было поиграть в шары среди выжженных деревьев и на пыльной дороге. Урожай здесь уже был собран, и мулы с лошадьми молотили зерно в полях. В сумерках мы выехали на дикую и холмистую местность, некогда знаменитую своими разбойниками, и медленно потянулись вверх по крутому подъему. Так мы ехали до одиннадцати часов ночи, когда остановились на ночлег в городе Экс (в двух этапах пути от Марселя).

ХРАМ ГРОБА ГОСПОДНЯ. ПАЛЕСТИНА.

ХРАМ ГРОБА ГОСПОДНЯ ПЬЕР ЛОТИ

Дождь почти закончился. Небо печально проясняется и показывает первые голубые просветы. Сыро и холодно, и вода течет вдоль основания старых стен.

Пешком, с арабом в качестве проводника, я в одиночку выбираюсь из отеля, чтобы наконец поспешить к Гробу Господню. Он находится в направлении, противоположном доминиканскому монастырю, почти в самом сердце Иерусалима, среди узких извилистых улиц между стенами, старыми, как времена крестовых походов, без окон и без крыш. По мокрым мостовым и под все еще темным небом циркулируют восточные костюмы — турки, бедуины или евреи, и женщины, задрапированные, словно призраки: мусульманки под темными вуалями и христианки под белыми.

Город остался сарацинским. Смутно я замечаю, что мы проходим мимо восточного базара, где в лавках сидят торговцы в тюрбанах; в тени крытых улиц медленно проходит вереница огромных верблюдов, вынуждающая нас войти в одну из дверей. Теперь нам нужно уступить дорогу странной и длинной процессии русских женщин, всем не моложе шестидесяти лет, которые быстро идут, опираясь на палки; старые выцветшие платья, старые зонтики, старые меховые тулупы, лица, полные усталости и страдания, обрамленные черными платками; черная и скорбная картина посреди этого цветного Востока. Они идут быстро, с движением одновременно возбужденным и изнуренным, все толкаются, ничего не видя, словно сомнамбулы, с анестезированными глазами, широко открытыми в небесном сне. И сотни мужиков с таким же выражением экстаза следуют за ними; все они старые, оборванные, с длинными седыми бородами и длинными седыми волосами, выбивающимися из-под фетровых шляп; на груди множество медалей, указывающих на то, что они старые солдаты. Войдя в святой город вчера, они возвращаются со своего первого посещения того священного места, куда в свою очередь направляюсь я; бедные паломники, которые приходят сюда тысячами, пешком, ночуя под открытым небом под дождем или снегом, страдая от голода и умирая в пути.

По мере приближения восточные товары в лавках уступают место предметам неясного христианского благочестия: тысячи четок, крестов, религиозных лампад и образов или икон. И толпа становится плотнее, и другие паломники, старые мужики и старые матушки, останавливаются, чтобы купить дешевые маленькие деревянные четки и дешевые маленькие распятия за два су, которые они увезут отсюда как реликвии, чтобы считать их священными навсегда.

Наконец, в старой и обветшалой стене, напоминающей скалу, открывается грубая дверь, очень низкая и узкая, и по ряду спускающихся ступеней вы попадаете на площадку, выступающую из высоких мрачных стен перед базиликой Гроба Господня.

В этом месте принято снимать головной убор, как только появляется Гроб Господень; каждый проходит с непокрытой головой, даже если он просто идет мимо по своим делам в Иерусалиме. Здесь полно бедняков, которые просят милостыню, напевая; паломников, которые молятся; продавцов крестов и четок, у которых есть свои маленькие лавки на земле прямо на старых и почтенных плитах. На мостовой и среди ступеней возвышаются все еще не выкорчеванные основания колонн, которые когда-то поддерживали базилики и которые были разрушены, подобно храму Святого Стефана, в далекие и сомнительные времена; все здесь — это собрание обломков в городе, который подвергался двадцати осадам и который был разграблен всеми видами фанатизма.

Высокие стены из красновато-коричневого камня, образующие стороны этой площади, — это монастыри или часовни, а говорят, что и крепости. На заднем плане, выше и мрачнее всего остального, возвышается та изношенная и разрушенная масса, которая является фасадом Гроба Господня и которая приняла вид и неровности большой скалы; у него две огромные двери XII века, обрамленные необычайно архаичными украшениями; одна из них заложена камнем, другая широко открыта, позволяя видеть тысячи маленьких огоньков в тенистом интерьере. Песни, крики и диссонирующие плачи, скорбные на слух, вырываются оттуда вместе с ароматом ладана.

Пройдя через дверь, вы оказываетесь в почтенной тени своего рода вестибюля, который открывает великолепные глубины, где горят бесчисленные лампады. Несколько турецких стражников, вооруженных так, словно для резни, занимают этот вход по-военному; сидя, как суверены, на большом диване, они наблюдают за верующими, проходящими через это место, которое с их точки зрения всегда является позором мусульманского Иерусалима и которое самые дикие из них никогда не переставали называть Эль-Комама (нечистоты).

О! Неожиданное и неизгладимое впечатление, когда входишь сюда впервые. Лабиринт мрачных святилищ всех эпох и всех видов, соединенных проемами, дверями и великолепными колоннами, а также маленькими темными дверцами, отдушинами и пещеристыми углублениями. Некоторые из них возвышаются, как высокие трибуны, где вы замечаете в отдалении группы женщин в длинных вуалях; другие — подземные, где вас толкают тени между стенами скалы, которые остались нетронутыми, сочащимися влагой и черными. Все это в сумерках, где несколько лучей света падают и подчеркивают окружающую тьму; все это усеяно бесконечным числом маленьких огоньков в лампадах из серебра и золота, свисающих со сводов тысячами. И повсюду толпа, движущаяся в замешательстве, как в Вавилоне, или совершенно неподвижная, кажущаяся сгруппированной по национальностям вокруг золотых дарохранительниц, где кто-то совершает богослужение.

Псалмопение, плач и радостные песни наполняют высокие своды или эхом отдаются в погребальных глубинах внизу; назальная мелопея греков прерывается воем коптов. И во всех этих голосах — экзальтация слез и молитв, которые создают диссонанс и объединяют их; весь эффект становится не знаю чем, странной вещью, которая делает это место похожим на великий плач человечества и высший крик отчаяния перед лицом смерти.

Ротонда с очень высоким куполом, в которую входишь первой и которая позволяет угадать между ее колоннами темный хаос других святилищ, занята в центре большим мраморным киоском, роскошь которого наполовину варварская и перегружена серебряными лампадами, заключающим в себе камень гробницы. Вокруг этого священного киоска толпа волнуется или стоит неподвижно: с одной стороны сотни мужиков и матушек стоят на коленях на плитах; с другой — женщины Иерусалима, стоящие в длинных белых вуалях — группы древних дев, можно было бы сказать, в призрачной тени; в другом месте абиссинцы и арабы в тюрбанах, простертые ниц; турки с саблей в руке; люди всех вероисповеданий и всех языков.

Вы не задерживаетесь долго в этом жилище Гроба Господня, которое на самом деле является самым сердцем этой массы базилик и часовен, люди проходят один за другим; склонив голову, вы входите в него через очень маленькую дверь из резного и украшенного гирляндами мрамора; гробница находится внутри, заключенная в мрамор и окруженная золотыми иконами и золотыми лампадами. В то же время, что и я, вошли русский солдат, бедная старуха в лохмотьях, восточная женщина в богатой парче; все целовали крышку гробницы и плакали. И другие следовали, и другие вечно следуют, чтобы коснуться, обнять и смочить слезами эти же камни.

В этом собрании церквей и часовен, которые теснятся вокруг этого святейшего киоска, нет единого плана; есть большие, которые удивительно роскошны, и маленькие, которые скромны и примитивны, разрушающиеся от времени в этих зловещих уголках, вырытых в естественной скале и темных, как ночь. И здесь и там скала Голгофы, оставленная обнаженной, появляется посреди богатства и архаичных золотых изделий. Контраст странен между таким количеством собранных сокровищ — иконами из золота, крестами из золота и лампадами из золота — и лохмотьями паломников, и ветхостью стен и столбов, изношенных, разъеденных, бесформенных и сальных от прикосновений стольких человеческих тел.

Все алтари и все различные исповедальни здесь так перемешаны, что это приводит к постоянному перемещению священников и процессий; они прорезают толпу, неся дароносицы и предваряемые вооруженными янычарами, которые стучат по резонирующим плитам рукоятями своих алебард. Дайте дорогу! Вот латиняне, которые проходят в золотых облачениях. Снова дайте дорогу! Вот сирийский епископ с длинной белой бородой под черным куколем, который выходит из своей маленькой подземной часовни. Затем вот греки, все еще византийские в убранстве, и абиссинцы с черными лицами. Быстро, быстро они проходят в своих роскошных облачениях, в то время как перед ними серебряные кадила, раскачиваемые детьми, ударяются о толпу, которая приходит в замешательство и расступается. В этом человеческом море постоянный гул и непрерывный шум псалмопения и священных колоколов. Почти везде так темно, что для того, чтобы ходить, необходимо иметь свечу в руке, и под высокими колоннами и в темных коридорах тысячи маленьких огоньков следуют или пересекают друг друга. Люди, молящиеся в полный голос, плачущие и рыдающие, бегут из одной часовни в другую, здесь — поцеловать скалу, где был воздвигнут Крест, там — простереться ниц, где плакали Мария и Магдалина; некоторые священники, притаившиеся в тенях, манят вас, чтобы провести через погребальные маленькие двери в отверстия гробниц; старухи с дикими глазами и слезами, бегущими по щекам, поднимаются из подземной черноты, чтобы поцеловать камни гробниц.

В кромешной тьме вы спускаетесь в часовню Святой Елены по широкой лестнице из около тридцати ступеней, изношенных, сломанных, опасных, словно находящихся в руинах, и окаймленных сидящими на корточках призраками. Проходя мимо, наши свечи осветили смутных неподвижных существ того же цвета, что и бок скалы, которые являются страдающими нищими, безумцами, покрытыми язвами, зловещими, все они, с подбородками на руках и длинными волосами, падающими на лица. Среди этих ужасных существ есть слепой юноша с великолепными светлыми кудрями, окутывающими его, как мантия, который так же прекрасен, как Христос, на которого он похож.