«Harper's New Monthly Magazine, Том 1, № 3, август 1850 г.»

HARPER'S

NEW MONTHLY MAGAZINE.

№ III. — АВГУСТ, 1850. — ТОМ I.

Примечание транскрибера: исправлены мелкие опечатки, сноски перенесены в конец статьи. Для HTML-версии создано оглавление.

Contents

ПАЛОМНИЧЕСТВО В ДОМ СЭРА ТОМАСА МОРА. ОХОТА НА БУЙВОЛА. ЗЕМНЫЕ ЖАТВЫ. БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК О ПОКОЙНОМ ПРЕЗИДЕНТЕ. СТОЛКНОВЕНИЕ С ЛЬВИЦЕЙ. ЮНЫЙ АДВОКАТ. РЕВОЛЮЦИОННОСТЬ МИРАБО. «КОММУНИСТИЧЕСКИЙ» ВОРОБЕЙ — АНЕКДОТ О КЮВЬЕ. ОХОТА НА ЖИРАФА. ПРИКЛЮЧЕНИЕ В ТУРЕЦКОМ ГАРЕМЕ. ЖЕНА КОНГА ТОЛЬВА. МОРИС ТИРНЕЙ, СОЛДАТ УДАЧИ. СТАЛИ ЛИ ВЕЛИКИЕ ПОЭТЫ НЕВОЗМОЖНЫМИ? ВОСПОМИНАНИЯ О ТОМАСЕ КЭМПБЕЛЛЕ. ГАЛИЛЕЙ И ЕГО ДОЧЬ. ЭБЕНЕЗЕР ЭЛЛИОТТ. КОНФЛИКТ СО СЛОНОМ. ЛЕТТИС АРНОЛЬД. ВОСПОМИНАНИЯ О ДОКТОРЕ ЧАЛМЕРСЕ. ЗАВЕЩАНИЕ СТАРИКА; ИСТОРИЯ О ЗОЛОТЕ. ОХОТА НА СЛОНОВ. СИЛА МИЛОСЕРДИЯ. БОРНЫЕ ЛАГУНЫ ТОСКАНЫ. УОЛЛЕС И ФОДОН. ЧТО СТАНОВИТСЯ СО ВСЕМИ УМНЫМИ ДЕТЬМИ? ОТСУТСТВИЕ ПОЭЗИИ В АМЕРИКЕ. СЭР РОБЕРТ ПИЛЬ. ГУБКИ. ЖЕЛЕЗНОДОРОЖНЫЕ МАСТЕРСКИЕ В КРУ. ПАРОПЛАВНЫЙ МОСТ АТЛАНТИКИ. МАЛЕНЬКИЙ ГЕРОЙ ИЗ ХАРЛЕМА. ПРИКЛЮЧЕНИЕ СО ЗМЕЕЙ. ЕЖЕМЕСЯЧНЫЙ ОБЗОР ТЕКУЩИХ СОБЫТИЙ. ЛИТЕРАТУРНЫЕ ЗАМЕТКИ. ЛЕТНЯЯ МОДА.

[Из «Art-Journal».]

ПАЛОМНИЧЕСТВО В ДОМ СЭРА ТОМАСА МОРА.

МИССИС С. К. ХОЛЛ.

SIR THOMAS MORE.

Живя по соседству с Челси, мы решили взглянуть на те немногие разрушенные стены, что некогда окружали резиденцию сэра Томаса Мора — человека, который, несмотря на ожесточенность, неотделимую от эпохи гонений, обладал удивительной добротой и интеллектуальной силой. Сначала мы перечитали воспоминания о нем, сохраненные Эразмом, Ходдесдоном, Ропером, Обри, его однофамильцем и другими. Приятно размышлять о прошлом; приятно знать, что многое из злобы и фанатизма ушло, чтобы никогда не вернуться, что дух, способный сделать даже сэра Томаса Мора несправедливым и, по-видимому, жестоким, постепенно исчезает. Хотя мы твердо верим, что и в наши дни нашлось бы немало великих и храбрых сердец, если бы возникла необходимость подвергнуть их испытанию, все же мало было людей, подобных ему. Это приятная и полезная задача — просеивать минувшие века, отделять зерна от плевел и видеть, как по мере того, как партийные чувства и предрассудки теряют свое значение, моральное величие предстает в собственном достоинстве — яркое, славное и вечное. Сент-Эвремон подчеркивает твердость и постоянство Петрония Арбитра в его последние минуты и полагает, что обнаруживает в них более мягкое благородство ума и решимость, чем в смерти Сенеки, Катона или самого Сократа; но Аддисон говорит, и мы не можем не согласиться, что «если он был так доволен веселостью духа умирающего человека, то мог бы найти гораздо более благородный пример этого в сэре Томасе Море, который умер из-за религиозных убеждений и почитается мучеником той стороной, за которую пострадал». То, что было благочестивой философией у этого необыкновенного человека, могло показаться безумием у любого, кто не был столь же жизнерадостен, как он, и не обладал такой же святостью жизни и нравов.

О, если бы такой человек, как он, сидел сейчас на нашем судейском кресле; что бы подумал мир, если бы, когда могущественный оракул приказал рассматривать следующее дело, ответом было бы: «Милостивый государь, других дел нет!» Справедливо писал остроумный эпиграмматист:

When More some time had chancellor been,

No more suits did remain;

The same shall never more be seen,

Till More be there again!

Мы размышляли об истории его времени, пока не уснули, и нам приснилось: сначала во сне мы увидели прекрасный луг, усеянный белыми маргаритками, и на нем пасся бык; и по мере того, как мы смотрели на него, он становился все толще и толще, и ревел в неистовстве власти и силы, так что земля дрожала; он срывал ветви с деревьев и топтал древние ограды луга, и пока он бушевал, ревел и разрушал, маргаритки превращались в человеческие головы, и существо разбрасывало их, согревая копыта в горячей крови, которая текла из них, и нам становилось тошно и горько на душе, и мы думали: неужели нет никого, кто мог бы убить разрушителя? И когда мы посмотрели снова, Генрих VIII был один на лугу; и в то время как на траве лежало множество голов, некоторые постоянно кланялись перед ним, другие же воспевали его как мудрого, справедливого и милосердного. Затем мы услышали трубу, чья алая музыка звенела в воздухе, и мы стояли на старом турнирном дворе в Уайтхолле, и напыщенный Уолси, раздувшийся король, еще живой Гольбейн, живописный Суррей, арагонская Екатерина, кроткая Джейн, легкомысленная Анна Болейн, грубоватая, но мудрая Анна Клевская, строгая Кэтрин Говард и решительная Кэтрин Парр прошли мимо нас так близко, что мы могли бы коснуться их одежд; затем проследовал кланяющийся отряд придворных щеголей; другие, чьи имена и деяния вы можете прочесть в истории; а затем герой наших мыслей, сэр Томас Мор — хорошо одетый, ибо это было время празднеств — беседовал несколько в стороне со своим бледнолицым другом Эразмом, в то время как «сын Ропер», как любил называть канцлер своего зятя, стоял настороженно и почтительно чуть поодаль. Даже если бы мы никогда не видели картин, которые Гольбейн написал со своего первого покровителя, мы узнали бы его по яркому доброжелательству его облика, исключительной чистоте цвета лица, проницательным, но кротким глазам и несравненному величию, с которым добродетель и независимость облагораживали даже заурядную фигуру. Его улыбка была настолько заразительна, что самые убитые горем люди забывали о своих печалях; а его голос, хотя и тихий и приятный, был настолько отчетлив, что мы слышали его поверх всех грубых шуток, громкой музыки и трубных призывов тщеславной и праздной толпы. И пока мы слушали, мы проснулись, решив на следующий день совершить наше паломничество, будучи в самом начале полностью удовлетворены тем, что, хотя не менее четырех домов в Челси претендуют на честь быть местом его проживания, доводы доктора Кинга в пользу того, что это место совпадает с местом нахождения Бофорт-хауса — на большей части которого сейчас стоит Бофорт-роу — являются наиболее убедительными; те, кто интересуется этим вопросом, могут пойти и посмотреть его рукописи в Британском музее. Миновав Бофорт-роу, мы направились прямо к повороту, ведущему к Челси-Клокхаус.

CLOCK HOUSE.

Это старое, залатанное, шаткое жилище, содержащее, возможно, лишь немногие из оригинальных камней, но интересное как вход в сторожку, ведущую к служебным помещениям Бофорт-хауса; примечательно оно также как жилище семьи по фамилии Говард, которая занимала его более ста лет, причем первый владелец был садовником у сэра Ганса Слоуна, в чье владение, спустя годы и многие перемены, перешла часть собственности сэра Томаса Мора. Этот Говард был искусен в дистилляции трав и духов, чем его потомок занимается и по сей день. Мы подняли тяжелый латунный дверной молоток и были допущены в «старый часовой дом». Интерьер обнаруживает явные следы глубокой старости, пол неровный и испещренный трещинами, которые издают недовольный скрип, подобно тайному ропоту увядающей красавицы на свои морщины! На прилавке стояло несколько обмороженных гераней, а вдоль стен были расставлены ящики с различными кореньями и семенами, над которыми возвышались добротные квартовые и пинтовые бутыли с дистиллированной водой. Человек настаивал на том, что «часовой дом» был «настоящим оригинальным» входом в «Бофорт-хаус»; и мы согласились, что так оно могло быть, но, «возможно», не было построено при жизни сэра Томаса Мора. На это замечание он не обратил внимания, уверяя нас, что его семья, прожив там так долго, должна знать все об этом, и что брат садовника сэра Ганса Слоуна сделал большие часы в старой церкви Челси, что могут подтвердить церковные книги. «Вы можете, если хотите, — сказал он, — пройти под аркой сбоку от этого дома, ведущей в моравскую часовню и на кладбище, где висит объявление о том, что «внутри находятся школы Парковой часовни»». И это совершенно верно; моравы теперь используют часовню, которая была возведена на их кладбище, только для совершения случайных похоронных служб, и поэтому они «сдают ее» для детского сада. Кладбище очень красиво летом. Его площадь занимает лишь небольшую часть сада канцлера; часть его стен очень старая, а южная стена, безусловно, принадлежала Бофорт-хаусу. Были люди, которые находили там тюдоровскую арку и одно или два готических окна, заложенных более современной кладкой: но это может быть лишь плодом воображения. Похоже, нет сомнений, что моравская часовня стоит на месте старых конюшен.

«Тогда, — сказали мы, — часовой дом мог находиться только у входа в служебные помещения». Человек на мгновение выглядел несколько задетым этим замечанием, как унижающим достоинство его жилища, но улыбнулся и сказал: «Возможно, так оно и есть», — и очень добродушно показал нам кладбище этого интересного народа. Действительно, их первоначальное поселение в Челси — это целая романтическая история. Часовня стоит слева от кладбища, вход на которое осуществляется через примитивную калитку; оно представляет собой квадрат густой травы, пересеченный широкими гравийными дорожками, которые содержатся в величайшей чистоте. Надгробия — это все, что есть, и могилы не возвышаются над уровнем дерна. Они бывают только двух размеров: большие для взрослых, меньшие для детей. Надписи на надгробиях, как правило, редко содержат что-либо, кроме имен и возраста погребенных. Мужчины похоронены в одном секторе, женщины — в другом. Мы прочитали одно или два имени, и они были причудливыми и странными: «Анна Риферия Хурлох»; «Анна Бенигна Ла Тробе»; и одно было особенно интересным — Джеймс Гилрей, сорок лет бывший могильщиком этого простого кладбища и отец Гилрея, того самого H. B. прошлого века. Одно обстоятельство нас чрезвычайно порадовало — преклонный возраст, которого, по-видимому, достигали обитатели этого дома.

Ряд древних деревьев тянется вдоль задней части узких садов Милманс-роу, которая идет параллельно Бофорт-роу, но дальше от города, и дает приятную тень в летнее время. Мы решили спокойно обойти вокруг, а затем войти в часовню. Как странны перемены в мире! Могилы простого, миролюбивого, неамбициозного народа лежали вокруг нас, и все же это было место, которое Эразм описывает как «поместье сэра Томаса Мора, купленное в Челси», где «он построил себе дом, не убогий и не вызывающий зависти, но достаточно великолепный и удобный». Как сильно он любил это место и как много заботы уделял ему, можно судить по различным документам, сохранившимся до сих пор. [1] Храбрость, с которой вскоре после избрания в парламент он выступил против субсидии, потребованной Генрихом VII, с такой силой, что склонил парламент на свою сторону и настолько разгневал короля, что тот в отместку заключил отца молодого адвоката в Тауэр и оштрафовал его на сто фунтов! Эта храбрость оставалась с ним до конца, и с ней смешивалась простота, которая так часто и так красиво сочетается с интеллектуальностью, принадлежащей, кажется, более высокому миру, чем этот. Когда он «собрался жениться», он увлекся второй дочерью некоего мистера Кольта, джентльмена из Эссекса; однако, когда он подумал о боли, которую должна причинить старшей сестре мысль о том, что предпочтение отдано младшей, он отказался от своей первой любви и обратил свое внимание на старшую. Эта леди умерла, родив ему четверых детей; но его второй выбор, дама Элис, всегда казалась нам наказанием и суровым испытанием. И все же как прекрасно Эразм описывает его образ жизни в этом самом месте: «Он общается со своей женой, сыном, невесткой, тремя дочерьми и их мужьями, с одиннадцатью внуками. Нет человека, живущего на свете, который был бы так привязан к своим детям, как он. Он любит свою старую жену, как если бы она была юной девой; он убеждает ее играть на лютне, и так же мягко он управляет своей семьей. Таково превосходство его нрава, что все, что случается и чего нельзя было избежать, он любит, как если бы ничего не могло случиться более счастливо. Вы сказали бы, что в этом месте находится академия Платона; но я наношу его дому оскорбление, сравнивая его с академией Платона, где были только споры о числах и геометрических фигурах, а иногда и о моральных добродетелях. Я бы скорее назвал его дом школой или университетом христианской религии; ибо, хотя нет в нем никого, кто не читал бы и не изучал свободные науки, их особая забота — благочестие и добродетель». [2]

MORE'S HOUSE.

Король имел обыкновение навещать своего «возлюбленного канцлера» здесь по нескольку дней подряд, чтобы полюбоваться его террасой, нависающей над Темзой, покататься на его парадной барке, спросить мнения по разным вопросам, и говорят, что королевский ответ Лютеру был составлен под присмотром канцлера. Тем не менее, проницательный взгляд сэра Томаса нисколько не был затуманен этим блеском. Однажды король неожиданно приехал в Челси и, пообедав, прогуливался с сэром Томасом в течение часа в саду, обняв его за шею. Мы тешили себя мыслью, что они гуляли там, где стояли мы! Справедливо такое снисхождение могло побудить его зятя Ропера — к которому он питал столь теплую привязанность — поздравить отца с таким расположением и напомнить ему, что он никогда не видел, чтобы его величество проявлял такую фамильярность с кем-либо, кроме одного раза, когда его видели идущим под руку с кардиналом Уолси. «Благодарю Господа нашего, — ответил сэр Томас, — я нахожу его светлость действительно моим очень добрым господином; и я верю, что он любит меня так же исключительно, как любой подданный в королевстве; однако, сын Ропер, я могу сказать тебе, что у меня нет причин гордиться этим, ибо если бы моя голова могла принести ему замок во Франции, она бы не преминула слететь с плеч».

За исключением его собственной семьи (и его жена здесь составляла исключение), мало кто из его современников, несмотря на похвалы, которыми они склонны его осыпать, понимал возвышенный и неземной характер этого необыкновенного человека.

Герцог Норфолк, придя однажды обедать к нему, застал его в церкви Челси поющим в хоре в стихаре. «Что! что! — воскликнул герцог, — что, что, лорд-канцлер — церковный староста! церковный староста! Вы позорите короля и его должность». И как изыскан был его ответ: «Нет, вы не можете думать, что ваш господин и мой будет оскорблен тем, что я служу Богу, его господину, или что тем самым его должность будет обесчещена». Другой ответ тому же раболепному вельможе хорошо врезался нам в память. Он увещевал его, как и многие другие его друзья, не навлекать на себя гнев короля. «Клянусь мессой, мастер Мор, — сказал он, — опасно бороться с принцами; поэтому я желаю вам несколько склониться к воле короля, ибо «indignatio Principis mors est» (гнев принца — это смерть)». «И это все, милорд?» — ответил этот человек, стоявший выше всех мелочных соображений. — «Тогда, по правде говоря, разница между вашей светлостью и мной лишь в том, что я могу умереть сегодня, а вы — завтра».

CHELSEA CHURCH.

Он находил большое удовольствие в украшении церкви Челси, хотя у него была собственная частная часовня; и когда мы были там в последний раз, нам сказали, что расписное окно было его даром. Должно быть, это было редкое зрелище — видеть канцлера Англии, сидящего с хором; и все же была изрядная доля помпезности в том, как его слуга кланялся у скамьи его леди, когда служба мессы заканчивалась, и говорил: «Мой лорд ушел вперед». Но на следующий день после того, как он сложил с себя полномочия лорда-канцлера Англии (о чем его жена ничего не знала), сэр Томас подошел к дверце скамьи и, подражая своему слуге, причудливо сказал: «Мадам, мой лорд ушел». Тщеславная женщина не могла понять его смысла, и когда во время их короткой прогулки домой он полностью объяснил его, она была глубоко опечалена этим, оплакивая это с величайшей горечью духа.

Нам показалось, что мы можем различить готическую дверь или окно в стене; но нашим величайшим желанием было обнаружить водяные ворота, через которые он отправился в путь тем утром, когда его вызвали в Ламбет для принесения присяги о верховенстве. Верный тому, что он считал правильным, он вознес свои молитвы и исповедался в церкви Челси, а затем, вернувшись в свой дом, нежно попрощался с женой и детьми, запретив им сопровождать его к водяным воротам, как было принято, опасаясь, несомненно, что его могучее сердце не выдержит затянувшегося прощания. Кто мог бы описать молчаливое расставание между ним и всеми, кого он так любил — лодка, ожидающая у подножия лестницы — гребцы в своих богатых ливреях, чьи сердца, отягощенные предчувствием судьбы того, кому они служили, все еще верили, что ничто не может причинить вред столь доброму господину — бледное и серьезное лицо «сына Ропера», удивляющегося спокойствию в такое время, которое больше всего остального свидетельствует о мастерском уме. На мгновение его рука задержалась на воротах, и при застегивании простой задвижки его пальцы дрожали, а затем он занял место рядом с сыном; и в следующее мгновение лодка уже летела по воде. Некоторое время он не произносил ни слова, но общался со своим великим сердцем и укреплял его святыми мыслями; затем, глядя прямо в глаза своему сыну Роперу, в то время как его собственные просияли славным триумфом, он воскликнул во весь свой богатый голос: «Благодарю Господа нашего, поле битвы выиграно». Неудивительно, что, охваченный тревогой, его зять не мог понять его смысла тогда, но впоследствии подумал, что он имел в виду, как он победил мир.

Аббат Вестминстера в тот же день взял его под стражу из-за его отказа «признать короля главой его Церкви»; и после повторения этого отказа четыре дня спустя он был заключен в Тауэр. Тогда, действительно, эти некогда обители блаженства отозвались слабыми и колеблющимися жалобами его гордой жены, которая беспокоила его также в тюрьме своими желаниями, столь тщеславными и мирскими по сравнению с возвышенными чувствами его дорогой дочери Маргарет.

Как же эта любящая, глупая женщина пыталась поколебать его решимость! «Видя, — говорила она, — что у вас есть дом в Челси, поистине прекрасный дом, ваша библиотека, ваша галерея, ваш сад, ваш фруктовый сад и все другие необходимые вещи, столь удобные вокруг вас, где вы могли бы в компании со мной, вашей женой, вашими детьми и домочадцами быть веселы, я удивляюсь, что вы, которого всегда считали столь мудрым человеком, можете довольствоваться тем, что заперты среди мышей и крыс, и это тогда, когда вы могли бы быть на свободе, и с благосклонностью и доброй волей как короля, так и его совета, если бы вы только сделали то, что сделали все епископы и самые ученые люди королевства».

И тогда, даже не разгневавшись на ее глупость, видя, как мало ей дано понять, он спросил ее, был ли дом в Челси хоть немного ближе к Небу, чем тот мрачный, который он тогда занимал? закончив свою приятную, но мудрую беседу простым вопросом:

«Скажи мне, — сказал он, — добрая госпожа Элис, как долго, по-твоему, мы могли бы жить и наслаждаться этим самым домом?»

Она ответила: «Лет двадцать».

«Поистине, — ответил он, — если бы ты сказала лет тысячу, это могло бы быть кое-что; и все же он был бы очень плохим купцом, кто подверг бы себя опасности потерять вечность ради тысячи лет. Насколько же больше, если мы не уверены, что насладимся им хоть один день до конца?»

К славе женщин можно отнести то, что его дочь Маргарет, хотя она любила и почитала его больше всяких слов, укрепляла его благородную натуру; ибо, написав ему во время его пятнадцатимесячного заключения в Тауэре, она спрашивает словами, которые нельзя забыть: «Что, по-вашему, самый дорогой отец, утешает нас в Челси в ваше отсутствие? Конечно, воспоминание о вашем образе жизни среди нас — ваше святое общение — ваши полезные советы — ваши примеры добродетели, о которых есть надежда, что они не только сохраняются с вами, но и по Божьей милости значительно приумножаются».

После пятнадцати месяцев заключения он был привлечен к суду, судим и признан виновным в отрицании верховенства короля.

Увы! неужели нет художника английской истории, достаточно смелого, чтобы обессмертить себя, написав этот суд? Сэр Томас Мор был обезглавлен на Тауэр-Хилл в ярком солнечном свете пятого дня июля 1535 года, причем король отменил отвратительное четвертование трепещущей плоти из-за его «высокой должности». Когда ему сказали о «милосердии» короля, он сказал: «Теперь, Боже упаси, чтобы король использовал еще что-то подобное по отношению к кому-либо из моих друзей; и да благословит Бог все мое потомство от таких помилований».

Один человек из всей толпы, плакавшей о его смерти, упрекнул его в решении, которое он вынес в Канцлерском суде. Мор, нисколько не смутившись, ответил, что если бы это нужно было сделать снова, он принял бы то же решение. Это произошло двенадцать месяцев назад. И пока последняя сцена разыгрывалась на Тауэр-Хилл, король, который гулял в этом самом саду, обняв за шею того, которую по его приказу отсек топор, играл в кости в Уайтхолле, а королева Анна Болейн наблюдала за этим; и когда ему сказали, что сэр Томас Мор мертв, он, бросив взгляд на хорошенькую дурочку, которая блистала на его празднествах, сказал: «Ты причина смерти этого человека». ТРУС! искать возможность переложить на существо столь слабое, как она, тяжкий грех, который цеплялся за его собственную душу!

TOMB.

Некоторые говорят, что тело покоится в церкви Челси, под гробницей, которую мы зарисовали — эпитафия была написана им самим до того, как он предвидел способ своей смерти. [3] Она слишком длинна, чтобы ее вставлять; но строки в заключении очень похожи на этого человека. Эпитафия и стихи на латыни: мы даем перевод:

"For Alice and for Thomas More's remains

Prepared, this tomb Johanna's form contains

One, married young; with mutual ardor blest,

A boy and three fair girls our joy confest.

The other (no small praise) of these appear'd

As fond as if by her own pangs endeared.

One lived with me, one lives in such sweet strife,

Slight preference could I give to either wife.

Oh! had it met Heaven's sanction and decree,

One hallowed bond might have united three;

Yet still be ours one grave, one lot on high!

Thus death, what life denied us, shall supply."

ROPER's HOUSE.

Другие говорят, что его останки были погребены в Тауэре, [4] а некоторые записывают, что голова была найдена и сохранена той самой дочерью Маргарет, которая распорядилась похоронить ее в семейном склепе Роперов в церкви Святого Дунстана в Кентербери; [5] и они добавляют красивую легенду о том, как, когда его голова была на Лондонском мосту, Маргарет просила провезти ее под ней на лодке и, нисколько не ужаснувшись при виде этого, говорила вслух: «Эта голова много раз лежала у меня на коленях; дай Бог, дай Бог, чтобы она упала мне на колени, когда я проплываю под ней сейчас», и голова действительно упала, и она несла ее на своих «коленях», пока не поместила в склеп своего мужа, «сына Ропера», в Кентербери.

Король завладел этими прекрасными землями в Челси и всей другой собственностью канцлера, а именно Данкингтоном, Тренкфордом и Бенли-парком в Оксфордшире, позволив вдове, которую он создал, двадцать фунтов в год на всю жизнь и предаваясь своей мелкой тирании еще больше, заключив в тюрьму дочь сэра Томаса, Маргарет, «как потому, что она хранила голову своего отца как реликвию, так и потому, что она намеревалась напечатать труды своего отца».

Мы вспоминали более мелкие подробности благотворительности и добрых дел этого великого человека, когда, стоя в этот момент напротив могилы, где чья-то любящая рука посадила два куста роз, мы внезапно услышали пение детских голосов — ученики детского сада пели свой маленький гимн; мелодия тоже была хорошо известной и популярной, очень милой, но грустной на слух; это была именно такая музыка, которая из-за своей простоты была бы приятна могучим мертвецам; и, когда мы вошли среди маленьких певцов, прошлое исчезло, и мы обнаружили, что размышляем о многообещающем настоящем.

Мы завершаем приятные очерки миссис Холл о сэре Томасе Море и его местах кратким описанием сцены в его тюрьме, которую прекрасно изобразил карандаш мистера Герберта из Королевской академии. Следует помнить, что Мор был ревностным католиком. Он был заключен в Тауэр в 1534 году распутным Генрихом VIII, отчасти чтобы наказать его за отказ помочь этому монарху в его браке с Анной Болейн, «хорошенькой дурочкой», как называет ее миссис Холл; но особенно потому, что он отказался признать церковное верховенство короля как главы Реформатской церкви. Там он оставался до своей казни в следующем году. «Во время своего заключения, — говорит его зять и биограф Ропер, который женился на его любимой дочери Маргарет, — однажды, глядя из своего окна, он увидел четырех монахов (которые также отказались от присяги о верховенстве), идущих на казнь, и, сожалея, что не может составить им компанию, сказал: «Посмотри, Мэгги, разве ты не видишь, что эти блаженные отцы идут сейчас на смерть так же весело, как женихи на свою свадьбу? Из чего ты можешь видеть, моя собственная добрая дочь, какая большая разница между теми, кто провел все свои дни в религиозной, тяжелой и покаянной жизни, и теми, кто (как твой бедный отец) потратил все свое время в удовольствиях и покое»; и так он продолжал распространяться об их заслугах и мученичестве. Его внук, Кресакр Мор, ссылаясь на эту сцену, говорит: «Из чего, благодаря этому самому смиренному и небесному размышлению, мы можем легко догадаться, какой дух милосердия он обрел благодаря частым размышлениям, что каждое зрелище приносило ему новый материал для практики самых героических решений».

SIR THOMAS MORE AND HIS DAUGHTER.

СНОСКИ:

[1] После смерти Мора этот его любимый дом, где он так часто собирал «избранную компанию людей, выдающихся своим гением и ученостью», перешел в алчные руки его плохого государя и был подарен им сэру Уильяму Полету, в конечном итоге лорду-верховному казначею и маркизу Уинчестеру; из его рук он перешел к лорду Дакру, которому наследовал лорд Берли; затем последовал его сын, граф Солсбери, как его хозяин; от него он переходил последовательно к графу Линкольну, сэру Артуру Горджесу, графу Миддлсексу, Вильерсу, герцогу Бекингему, сэру Бульстроду Уайтлоку, второму герцогу Бекингему, графу Бристолю, герцогу Бофорту и, в конечном итоге, сэру Гансу Слоуну, который приобрел его в 1738 году и, продержав два года, сровнял с землей; печальное отсутствие почтения со стороны великого натуралиста к дому стольких великих людей. Существует гравюра Дж. Кнайффа 1699 года, которая скопирована (стр. 292); она показывает некоторые старые черты, но к тому времени он был расширен и изменен. Эразм хорошо описал его таким, каким он был при жизни Мора. В нем были «часовня, библиотека и галерея, называемые Новыми зданиями, на хорошем расстоянии от его главного дома, где он имел обыкновение заниматься молитвой и размышлениями, когда бы он ни был свободен». Хейвуд в своем «II Moro» (Флоренция, 1556) описывает «сад как удивительно очаровательный, как из-за преимуществ его расположения, ибо из одной части был виден почти весь благородный город Лондон, а из другой — прекрасная Темза с зелеными лугами у лесистых возвышенностей вокруг, так и из-за его собственной красоты, ибо он был увенчан почти вечной зеленью». С одной стороны была небольшая зеленая возвышенность, чтобы обозревать окрестности.

[2] Управление домом этого великого человека было образцом для всех и настолько близким приближением к его собственной Утопии, насколько это было возможно. Эразм говорит: «Я бы скорее назвал его дом школой или университетом христианской религии, ибо хотя нет в нем никого, кто не читал бы и не изучал свободные науки, их особая забота — благочестие и добродетель; не слышно никаких ссор или невоздержанных слов; никто не виден праздным; каковой домашней дисциплиной этот достойный джентльмен управляет не иначе, как со всей доброй и любезной благожелательностью». Слуги-мужчины жили с одной стороны дома, женщины — с другой, и встречались во время молитвы или в церковные праздники, когда Мор читал и разъяснял им. Он не терпел карт или костей, но давал каждому свой участок сада для отдыха или заставлял их петь или играть музыку. Он питал привязанность ко всем, кто верно служил ему, и няня его дочерей вспоминается в его письмах из дома так же нежно, как и они сами. «Томас Мор шлет привет своим самым дорогим дочерям Маргарет, Элизабет и Сесилии; и Маргарет Гиггс, такой же дорогой ему, как если бы она была его собственной», — таковы его слова в одном письме; и его ценные и надежные слуги появляются на семейных картинах Гольбейна. Они отплатили за его привязанность самой искренней верностью и любовью; и его дочь Маргарет, в их последнем страстном интервью с отцом по пути в Тауэр, сменилась Маргарет Гиггс и служанкой, которые обнимали и целовали своего осужденного господина, «о чем он сказал после, что это было сделано по-домашнему, но очень любяще». Об этих и других своих слугах Эразм замечает: «после смерти сэра Томаса Мора никто никогда не был затронут малейшим подозрением в какой-либо дурной славе».

[3] Вуд и Уивер оба утверждают, что тело Мора было сначала помещено в часовню Тауэра, но впоследствии было получено его преданной и образованной дочерью Маргарет Ропер и перезахоронено в церкви Челси, в гробнице, которую он закончил в 1532 году, в год, когда он сложил с себя полномочия канцлера и решил ждать исхода своего добросовестного противостояния желаниям короля, как если бы он чувствовал, что гробница должна быть подготовлена тогда.

[4] Фолкнер в своей истории Челси придерживается этого мнения и говорит, что гробница в той церкви — лишь «пустой кенотаф». Его внук в своей «Жизни» говорит: «его тело было похоронено в часовне Святого Петра в Тауэре, на колокольне, или, как говорят некоторые, при входе в ризницу»; и он не упоминает историю о перезахоронении его дочерью где-либо еще.

[5] Роперы жили в Кентербери, на улице Святого Дунстана. Дом разрушен, и на его месте находится пивоварня; но живописные старые ворота из красного кирпича все еще остаются и выгравированы выше. Маргарет Ропер, благородная, образованная и любимая дочь Мора, проживала здесь со своим мужем до своей смерти в 1544 году, через девять лет после казни отца, когда она была похоронена в семейном склепе в церкви Святого Дунстана, куда она благоговейно поместила голову своего отца. История ее благочестия рассказана Кресакром Мором в его жизни его деда, сэра Томаса: «Его голова, пробыв около месяца на Лондонском мосту, должна была быть брошена в Темзу, потому что нужно было освободить место для многих других, которые в большом количестве приняли мученическую смерть за то же верховенство, вскоре после этого была куплена его дочерью Маргарет, чтобы, как она твердо заявила перед советом, будучи вызванной перед ними позже по этому делу, она не стала пищей для рыб; которую она похоронила там, где сочла наиболее подходящим». Энтони-а-Вуд говорит, что она хранила ее в свинцовой коробке и поместила в свою гробницу «с великим благочестием»; и в 1715 году доктор Роулинсон сказал антиквару Хирну, что он видел ее там «заключенной в железную решетку». Это было полностью подтверждено в 1835 году, когда при ремонте алтаря церкви склеп Роперов был открыт, и несколько человек спустились в него и увидели череп в свинцовой коробке, чем-то похожей на улей, открытой спереди, которая была помещена в квадратную нишу в стене с железной решеткой перед ней. Был сделан рисунок, который был выгравирован в «Gentleman's Magazine» за май 1837 года, который мы скопировали в нашей заглавной букве; Саммерли в своем «Руководстве по Кентербери» говорит: «На гравюре там, однако, отверстие в свинцовой коробке, заключающей голову, сделано овальным, тогда как оно должно быть в форме треугольника». Поэтому мы исправили нашу копию».

[Из «Охотничьих приключений в Южной Африке».]

ОХОТА НА БУЙВОЛА.

Рано утром 4-го числа мы запрягли и продолжили наш путь к Буби, большая группа дикарей все еще следовала за фургонами. Не успев далеко уйти, я был искушен прекрасным видом местности и решил оседлать лошадей, чтобы поохотиться в горах к западу от моего курса. Я направил фургоны двигаться несколько миль под руководством туземцев и ждать там моего прибытия. Меня сопровождал Исаак, который ехал на Старом Сером и вез мою неуклюжую голландскую винтовку калибра шесть фунтов на фунт. Два бечуана следовали за нами, ведя четырех моих собак. Перейдя через хорошо облесенную долину, мы достигли маленькой кристально чистой реки, берег которой был истоптан следами большого разнообразия тяжелой дичи, но особенно буйвола и носорога. Мы взяли след стада буйволов, за которым последовали по тропе, проложенной тяжелыми лесными зверями через перешеек в холмах; и, выйдя из чащи, мы увидели на другой стороне долины, которая открылась перед нами, стадо из около десяти огромных быков-буйволов. Я попытался подкрасться к ним, но потерпел неудачу из-за большого стада зебр, которые, почуяв нас, пронеслись мимо и спугнули буйволов. Я приказал бечуанам отпустить собак; и, пришпорив Колсберга, на котором я ехал впервые после случая с львицей, я бросился в погоню. Буйволы пересекли долину передо мной и направились к ряду густых зарослей в холмах на севере. Когда они пересекали долину, я, скача во весь опор, получил возможность выстрелить в бок последнему быку и выпустил в него оба ствола. Он, однако, продолжал свой путь, но вскоре я отделил его вместе с двумя другими быками от стада. Моя винтовка была двухканавочной, которую трудно заряжать, поэтому я не мог сделать это верхом и следовал с ней пустой в надежде загнать их в тупик. Проходя через рощу колючих деревьев, я потерял из виду раненого буйвола; он резко повернул и бросился назад, что является обычной практикой у них, когда они ранены. Проследовав за двумя другими тяжелым галопом около двух миль, я ехал в пяти ярдах от их огромных широких крупов. Они источали сильный бычий запах, который горячим потоком ударил мне в лицо. Я ожидал каждую минуту, что они остановятся и дадут мне время зарядиться; но они, казалось, не были расположены к этому. Наконец, обнаружив, что я быстрее их, я увеличил темп; и, вырвавшись вперед, я поместил себя прямо перед самым лучшим быком, ожидая таким образом заставить его остановиться; на что он мгновенно бросился на меня с низким ревом, очень похожим на голос льва. Колсберг ловко избежал атаки, и бык возобновил свой северный курс. Теперь мы вступили на каменистую почву, и лес стал более густым по мере нашего продвижения. Буйволы явно направлялись к какому-то сильному убежищу. Я, однако, с большим трудом умудрялся держать их в поле зрения, следуя как мог через колючие заросли. Исаак ехал в сотне ярдов позади и продолжал кричать мне, чтобы я прекратил преследование, иначе я буду убит. Наконец буйволы внезапно остановились и встали в тупик в зарослях, в двадцати ярдах от меня. Спрыгнув с лошади, я поспешно зарядил свою двухканавочную винтовку, что едва успел закончить, когда Исаак подъехал и спросил, что стало с буйволами, даже не подозревая, что они стоят в двадцати ярдах от него. Я ответил, направив винтовку через нос его лошади и выстрелив резко вправо и влево в двух буйволов. Результатом стала стремительная атака, сопровождаемая приглушенным ревом. В одно мгновение я оказался за кустом запутанных колючих деревьев; но Исаак, из-за ярости своих усилий заставить лошадь двигаться, потерял равновесие, и в тот же момент, когда его подпруги лопнули, он сам, его седло и большая голландская винтовка — все рухнуло на землю с тяжелым грохотом прямо на пути разъяренных буйволов. Две собаки, которые, к счастью, в тот момент присоединились к нам, встретили их в атаке и, отвлекая их внимание, вероятно, спасли Исаака от неминуемой гибели. Буйволы теперь заняли другую позицию в соседних зарослях. Они оба были тяжело ранены, пятна и лужи крови отмечали землю, где они стояли. Собаки оказали мне помощь, отвлекая их внимание, и через несколько минут эти два благородных быка испустили дух под сенью мимозовой рощи. Каждый из них, умирая, неоднократно издавал очень поразительный, низкий, глубокий стон. Это, как я впоследствии установил, буйвол неизменно издает в момент смерти.

Подойдя к ним, я был поражен их размерами и мощным видом. Их рога напоминали мне грубый ствол дуба. Каждый рог был более фута в ширину у основания, и вместе они эффективно защищали череп массивным и непробиваемым щитом. Рога, опускаясь и распространяясь горизонтально, полностью заслоняли глаза животного, придавая ему самый свирепый и зловещий вид, который только можно вообразить. По пути к фургонам я застрелил оленя-сассеби, и пока я был занят удалением его головы, стадо из около тридцати самок палла проскакало мимо меня, за которыми следовал один княжеский старый самец. Схватив винтовку, я сделал отличный выстрел и повалил его в траву.

Рано днем я отправил людей с вьючной лошадью, чтобы принести более красивую из двух голов буйволов. Она была настолько тяжелой, что два сильных человека с трудом могли поднять ее с земли. Бечуаны, которые сопровождали меня, услышав о моем успехе, схватили свои щиты и ассегаи и поспешили обеспечить мясо, и я больше не видел их, за исключением двух баквайнов, которые остались со мной, будучи вовлеченными в заговор с моим переводчиком, чтобы помешать мне проникнуть в Бамангвато. Исаак не скоро забыл свое приключение с буйволами; и ночью у костра он сообщил моим людям, что я сумасшедший и что любой человек, который следует за мной, идет прямиком к собственной гибели. Рано утром 5-го числа я продолжил свой путь через великолепную страну холмов и долин, по всей которой воды было в изобилии.

[Из «Household Words».]

ЗЕМНЫЕ ЖАТВЫ.

"Peace hath her victories, no less renowned than War."

Milton's Sonnet to Cromwell.

Two hundred years ago,[6] the moon

Shone on a battle plain;

Cold through that glowing night of June

Lay steeds and riders slain;

And daisies, bending 'neath strange dew,

Wept in the silver light;

The very turf a regal hue

Assumed that fatal night.

Time past—but long, to tell the tale,

Some battle-ax or shield,

Or cloven skull, or shattered mail,

Were found upon the field;

The grass grew thickest on the spot

Where high were heaped the dead,

And well it marked had men forgot,

Where the great charge was made.

To-day—the sun looks laughing down

Upon the harvest plain,

The little gleaners, rosy-brown,

The merry reapers' train;

The rich sheaves heaped together stand,

And resting in their shade,

A mother, working close at hand,

Her sleeping babe hath laid.

A battle-field it was, and is,

For serried spears are there,

And against mighty foes upreared—

Gaunt hunger, pale despair.

We'll thank God for the hearts of old,

Their strife our freedom sealed;

We'll praise Him for the sheaves of gold

Now on the battle-field.

СНОСКИ:

[6] Нейсби, 14 июня 1646 г.

[From a Daguerreotype by Brady.]

БИОГРАФИЧЕСКИЙ ОЧЕРК О ПОКОЙНОМ ПРЕЗИДЕНТЕ.

Кто не слышал вступительных слов, которыми придворный проповедник Массильон поразил титулованную толпу, собравшуюся в Нотр-Дам, чтобы отдать последние почести тому монарху, чье правление было самым долгим и самым блестящим во французских анналах: «Бог единственно велик!» Как часто погребальный звон исчезнувшей власти повторяет этот урок! Как постоянно уход наших собственных могучих людей учит нас, что

The paths of glory lead but to the grave!

Смерть снова утвердила свое верховенство, сразив самого возвышенного правителя страны. Последняя печальная каденция, прах к праху, только что прозвучала над тем, кто был гордостью, радостью и силой нашей страны. Любовь, благодарность и почитание нации не смогли спасти его. Острая нужда в охваченной опасностью республике не смогла помиловать его. Его смертная борьба окончена, его назначенная задача выполнена, он сошел в холодные объятия могилы, и там, как воин, отдыхающий после битвы, он лежит и будет лежать вечно. Но он оставил после себя то, что не может умереть — память о благородных целях и героических делах. Простая история его жизни — его лучшая эпитафия.

Закари Тейлор родился в округе Ориндж, штат Вирджиния, в ноябре 1784 года. Он был вторым сыном полковника Ричарда Тейлора, чьи предки эмигрировали из Англии около двух столетий назад и поселились в Восточной Вирджинии. Отец, одинаково выдающийся патриотизмом и доблестью, служил полковником в революционной войне и принимал участие во многих важных сражениях. Около 1790 года он покинул свою вирджинскую ферму и эмигрировал с семьей в Кентукки. Он поселился на «темной и кровавой земле» и годами сталкивался со всеми испытаниями, присущими тогда пограничной жизни. Самыми ранними впечатлениями юного Закари были внезапные набеги диких врагов, пронзительный боевой клич, ответный крик вызова, блеск томагавка, треск винтовки, усадьба, спасенная отцовской отвагой, соседний коттедж, охваченный пламенем, или его очаг, красный от крови. Такие сцены закалили его юные нервы железом и зажгли его свежую душу воинственным пылом; воздействуя на его превосходную натуру, они сделали оружие его наслаждением, а героизм — его судьбой. Закари был отдан в школу в раннем возрасте, и его учитель, который сейчас проживает в Престоне, штат Коннектикут, до сих пор любит рассказывать о прилежности его привычек, быстроте его восприятия, скромности его поведения, твердости и решительности его характера, а также об общей вдумчивости, проницательности и стабильности, которые сделали его лидером для сверстников и гордостью для учителя.

После окончания школы военный дух юного Тейлора постоянно подогревался общественным возбуждением против постоянных посягательств Англии; и вскоре после убийственной атаки британского корабля «Леопард» на «Чесапик» в 1808 году он поступил в армию в качестве первого лейтенанта в 7-й пехотный полк. Он быстро завоевал признание в пограничных стычках с индейцами, и объявление войны с Англией застало его в звании капитана. В течение шестидесяти дней после начала военных действий в 1812 году слабоумие Халла лишило страну ее территории Мичиган и страшно поставило под угрозу весь северо-западный регион. Было крайне важно доверить немногие и слабые форты этого великого владения людям с признанной доблестью и осмотрительностью. Капитан Тейлор был немедленно наделен командованием фортом Харрисон, расположенным на Уобаше, в самом сердце индейской страны. Оборонительные сооружения этого поста были в жалком состоянии, а его гарнизон состоял всего из пятидесяти человек, из которых тридцать были выведены из строя болезнью. С этой маленькой горсткой солдат молодой командир немедленно приступил к ремонту укреплений. Он едва закончил свою работу, когда в ночь на 4 сентября тревожный выстрел одного из его часовых разбудил его с постели больного, чтобы встретить атаку крупных сил индейцев майами. Каждый человек был немедленно приказан на свой пост. Соседний блокгауз был подожжен врагом, и по форту был открыт густой огонь из пуль и стрел. Темнота ночи, вой дикарей, крики женщин и детей, быстро приближающееся пламя и паника ослабленных солдат создавали сцену ужаса, но не могли поколебать решимость или суждение молодого вождя. Он вдохновил своих людей собственным мужеством и энергией. Пламя было потушено, сгоревшие брустверы были обновлены, и залп отвечал на залп в течение шести долгих часов, пока рассвет не позволил американцам целиться с убийственной точностью, которая вскоре рассеяла их врагов. Этот доблестный отпор, при столь неблагоприятных обстоятельствах, побудил генерал-майора Хопкинса доложить губернатору Шелби, что «твердая и почти беспримерная оборона форта Харрисон воздвигла для капитана Закари Тейлора здание характера, которое не может быть затронуто похвалой»; и немедленно добился от президента Мэдисона повышения до звания бревет-майора, первого бревета, как говорят, когда-либо присвоенного в американской армии.

Майор Тейлор продолжал активно участвовать в войне; но, не имея отдельного командования, у него не было возможности снова отличиться каким-либо выдающимся достижением. После мирного договора он оставался на Западе, добросовестно выполняя свои обязанности на различных военных постах и готовя себя к любому будущему призыву на более активную службу. В 1832 году он был повышен до звания полковника; и вскоре после начала войны во Флориде он был направлен на эту территорию. Здесь он находился на постоянной службе и отличился своей осмотрительностью и доблестью в обстоятельствах самых трудных испытаний и опасностей. Вся его карьера завоевала ему всеобщее уважение и доверие.

Величайшим достижением полковника Тейлора во Флориде стала победа при Окичоби, одержанная 25 декабря 1837 года. Бой был очень ожесточенным и продолжался почти четыре часа. Индейцы под командованием Аллигатора и Сэма Джонса насчитывали около 700 воинов и занимали позиции в густом лесу, прикрытые с фронта небольшим ручьем, почти непроходимым из-за зыбучих песков, а с флангов — болотами, преграждавшими любой доступ. Силы полковника Тейлора составляли около 500 человек, часть из которых были неопытными добровольцами. Благодаря чрезвычайным усилиям наши солдаты, погружаясь по пояс в трясину, форсировали ручей под самым губительным огнем противника. Завязался ближний и отчаянный бой, в ходе которого пять рот шестого пехотного полка, принявшие на себя основной удар, потеряли всех офицеров, кроме одного, а в одной из этих рот уцелели лишь четыре рядовых. Линия противника была наконец прорвана, а его правый фланг обойден. Вскоре индейцы были рассеяны во всех направлениях и преследовались почти до самой ночи. Американские потери составили 26 человек убитыми и 112 ранеными; потери индейцев были очень велики, но так и не были точно установлены. На протяжении всего сражения полковник Тейлор на своем коне перемещался от одного участка к другому в зоне досягаемости индейских винтовок, воодушевляя и направляя своих людей, не проявляя при этом ни малейшей видимой заботы о собственной безопасности. Эта победа оказала решающее влияние на ход войны; правительство немедленно засвидетельствовало свое понимание ее важности, присвоив доблестному победителю звание бригадного генерала по бревету.

В мае следующего года генерал Тейлор сменил генерала Джесупа на посту командующего флоридской армией и в этом качестве в течение двух лет оказывал огромные услуги стране, подавляя жестокости индейской войны и восстанавливая мир и безопасность на южной границе. В 1840 году по собственной просьбе он был сменен бригадным генералом Армистедом и переведен в Юго-западный департамент. Здесь он оставался в различных штабах, пока у правительства не возникла потребность в его услугах в Техасе.

Проект аннексии Техаса, впервые официально озвученный в последний год президентства Тайлера, приобретал все больший вес и влияние, пока наконец в марте 1845 года соответствующий акт не был принят обеими палатами Конгресса и вскоре после этого ратифицирован техасским правительством. Мексика, хотя независимость Техаса была де-факто обеспечена задолго до этого, решительно протестовала против аннексии. Специальному американскому посланнику, направленному в мексиканскую столицу для попытки урегулирования этого и других разногласий, было отказано в приеме, и мексиканское правительство начало масштабную подготовку к новому вторжению в Техас. В июне генерал Тейлор получил приказ продвинуться со своими войсками за Сабин и защищать всю территорию к востоку от Рио-Гранде, над которой Техас осуществлял юрисдикцию. Соответственно, он вступил в Техас и в августе сосредоточил свои силы, насчитывавшие около 3000 человек, в Корпус-Кристи. Получив из Вашингтона приказ следовать к Рио-Гранде, генерал со своей небольшой армией двинулся на запад в марте 1846 года и после значительных страданий от жары и нехватки продовольствия и воды 28-го числа того же месяца достиг берегов реки напротив Матамороса. Полковник Твиггс с отрядом драгун тем временем занял Пойнт-Изабель, расположенный на рукаве залива примерно в 25 милях к востоку. Генерал Тейлор принял все меры, чтобы заверить мексиканцев в том, что его целью является не война и не насилие в какой бы то ни было форме, а исключительно занятие техасской территории до Рио-Гранде, пока граница не будет окончательно установлена двумя республиками.

Разбив лагерь напротив Матамороса, американский генерал с большой энергией подготовился к мексиканской агрессии, возводя укрепления и устанавливая батареи. Мексиканцы быстро проявили враждебные намерения. Генерал Ампудиа прибыл в Матаморос с 1000 кавалеристов и 1500 пехотинцев и обратился к нашим иностранным солдатам с призывом «отделиться от янки-бандитов и встать под трехцветный флаг!». Подобные призывы, разумеется, были отвергнуты с презрением. Американскому генералу было предписано отвести свои войска под угрозой обращения с ним как с врагом; он ответил, что, избегая всякого повода для враждебных действий, он будет верно исполнять волю своего правительства. Вскоре в Матаморос прибыл генерал Ариста и, сместив Ампудиа, издал прокламацию к американским солдатам, умоляя их не быть «слепыми орудиями нечестивых и безумных амбиций и не бросаться навстречу верной смерти». Он немедленно переправил через реку крупный отряд войск, чтобы отрезать всякое сообщение между генералом Тейлором и его складом в Пойнт-Изабель. Отряд из 61 солдата под командованием капитана Торнтона был застигнут врасплох мексиканскими силами, превосходившими их числом в десять раз, и после кровавого столкновения и потери многих жизней был вынужден сдаться. Имея продовольствия лишь на восемь дней, а страну к востоку, стремительно заполнявшуюся мексиканскими войсками, положение генерала Тейлора стало весьма критическим. Он немедленно решил любой ценой добыть дополнительные припасы и, оставив форт под командованием майора Брауна, 1 мая отправился с большой частью своей армии в Пойнт-Изабель. Он достиг этого места на следующий день без препятствий. Вскоре после его ухода мексиканцы открыли огонь из своих батарей по форту Браун. Гарнизон, насчитывавший около 900 человек, стойко отвечал огнем из двух длинных восемнадцатифунтовых и шестнадцати шестифунтовых латунных орудий. Бомбардировка форта с перерывами велась с батарей в тылу, а также из города в течение шести дней. Американцы, хотя и располагавшие небольшим количеством боеприпасов и оплакивавшие гибель своего доблестного командира, выдерживали канонаду с непоколебимой твердостью до полудня 8-го числа, когда их сердца наполнились ликованием при звуках ответных залпов генерала Тейлора при Пало-Альто.

Вечером 7-го числа американский генерал с примерно 2000 человек и 250 фургонами покинул Пойнт-Изабель для помощи форту Браун и, пройдя семь миль, разбил лагерь. На следующее утро он возобновил марш и в полдень встретил 6000 мексиканских солдат под командованием Аристы, с 800 кавалеристами и семью полевыми орудиями, выстроенными в боевой порядок на равнине, фланкированной с обеих сторон небольшими водоемами и частично прикрытой с фронта зарослями чапарраля и Пало-Альто. Генерал Тейлор немедленно остановился, дал людям отдохнуть, продвинулся на расстояние четверти мили от мексиканской линии и принял бой. Конфликт начался с артиллерийской перестрелки, и в течение двух часов батареи Рингголда, Дункана и Черчилля косили ряды противника. Пехота оставалась праздным зрителем, пока генерал Торрехон с отрядом улан не предпринял вылазку против нашего обоза. Наступающие колонны были встречены мощнейшим огнем, дрогнули, смешались и обратились в бегство. Битва стала всеобщей и на некоторое время разгорелась с ужасающим величием среди зловещего облака дыма от артиллерии и горящей травы прерии. На час наступило затишье, а затем бой возобновился. Американские батареи открыли огонь с еще большей силой, чем прежде; однако ряды противника редели лишь для того, чтобы вновь пополниться свежими людьми, ищущими погибели. Капитан Мэй атаковал левый фланг, но с недостаточным количеством людей, чтобы добиться успеха. Рыцарственный Рингголд пал. Кавалерия противника продвинулась к нашей артиллерии на правом фланге на близкое расстояние, когда шквал картечи смел их, словно торнадо. Их пехота предприняла отчаянную атаку на нашу пехоту, но отступила перед ужасающим приемом. Они снова сплотились и снова были отбиты. Паника охватила поверженного врага, и вскоре эскадроны и колонны в полном беспорядке отступили. Конфликт длился пять часов, потери американцев составили 7 убитых и 37 раненых, а мексиканцев — не менее 250 убитых и раненых.

Вечером состоялся военный совет по вопросу о целесообразности продолжения наступления на форт Браун, несмотря на значительно превосходящие силы противника. Из тринадцати присутствовавших офицеров некоторые выступали за отступление к Пойнт-Изабель, другие — за укрепление на месте, и только четверо — за движение вперед. Генерал, выслушав все мнения, решил вопрос лаконичным заявлением: «Если буду жив, завтра к вечеру я буду в форте Браун». Утром армия снова выступила в поход.

Противник был снова встречен на крайне выгодной позиции в овраге Ресака-де-ла-Пальма в трех милях от форта Браун. Около 16:00 битва началась с великой яростью. Артиллерия с обеих сторон вела ужасающий огонь. По приказу генерала Тейлора Мэй со своими драгунами атаковал батареи противника. Мексиканцы приберегли огонь до тех пор, пока лошади не оказались у самых дул пушек, а затем дали залп, который скосил многих гордых воинов. Те из драгун, кто не был выведен из строя, устремились вперед, перепрыгнули через батареи и захватили орудия. Противник отступил, снова сплотился и с примкнутыми штыками вернулся в атаку. Снова они были отбиты. «Тампикские ветераны» пришли на помощь, были встречены драгунами, теперь усиленными пехотой, и все, кроме семнадцати, пали с мечом в руках после борьбы с отчаянной храбростью. Это решило исход битвы. Фланги противника были обойдены, и вскоре бегство стало всеобщим. Мексиканцы бросились к плоскодонным лодкам на реке, и крики преследователей и вопли тонущих завершили сцену. Большое количество пленных, включая 14 офицеров, восемь артиллерийских орудий и огромное количество лагерного имущества попали в руки победителей. Американские потери составили 39 убитых и 71 раненого; потери противника в двух сражениях составили не менее 1000 убитых и раненых. Форт Браун был деблокирован, а на следующий день Барита на мексиканском берегу была взята полковником Уилсоном без сопротивления.

Победы 8-го и 9-го чисел наполнили нашу страну ликованием. Правительство признало выдающиеся заслуги генерала Тейлора, присвоив ему звание генерал-майора по бревету; Конгресс принял резолюции с высокой оценкой; Луизиана преподнесла ему меч, а пресса повсюду была полна хвалы в его адрес.

Как только удалось добыть средства, генерал Тейлор переправился через Рио-Гранде, без сопротивления занял Матаморос и назначил полковника Твиггса его губернатором. Армия вскоре получила значительные подкрепления из добровольцев, и 5 августа американский генерал покинул Матаморос, направившись в Камарго, а оттуда через Серальво в Монтеррей, куда прибыл 19 сентября. Мексиканцы под командованием генерала Ампудиа привели этот сильно укрепленный город в состояние полной обороны. Стены и парапеты были не только уставлены пушками, но и улицы и дома были забаррикадированы и оснащены артиллерией. Епископский дворец на холме недалеко к западу от города был превращен в настоящую крепость. Город был хорошо обеспечен боеприпасами и укомплектован 7000 линейных войск и от 2000 до 3000 иррегулярных формирований. Атака началась 21-го числа, и два важных редута за пределами города и одно важное укрепление внутри были взяты с потерей для американцев убитыми и ранеными не менее 394 человек. В три часа следующего утра значительные силы под командованием генерала Уорта с огромным трудом втащили свои гаубицы на холм и атаковали дворец. Противник предпринял отчаянную вылазку, но был отброшен в беспорядке, и укрепление вскоре было взято американцами с потерей всего 7 убитых и 12 раненых. На следующую ночь мексиканцы эвакуировали почти все свои оборонительные сооружения в нижней части города. Американцы вошли на следующий день и в ходе жесточайших боев медленно продвигались от улицы к улице и от площади к площади, пока не достигли центра города. Генерал Ампудиа увидел, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и утром 24-го числа предложил эвакуировать город при условии, что он сможет забрать с собой личный состав и материальную часть своей армии. Это условие было отклонено американским генералом. Последовала личная встреча двух командующих, которая привела к капитуляции города, позволив мексиканцам отступить со своими силами и определенной частью материальной части за линию, образованную перевалом Ринконада и Сан-Фернандо-де-Пресас, и обязав американцев не переходить эту линию в течение восьми недель. Наши общие потери во время операций составили 12 офицеров и 108 рядовых убитыми, 31 офицер и 337 рядовых ранеными; потери противника неизвестны, но были значительно больше. Условия, предоставленные победителем, были либеральными и продиктованы заботой об интересах мира; они увенчали доблестную победу оружия более возвышенной победой великодушия.