«От моря до моря: Путевые заметки»

"God made the pine with its root in the earth,

Its top in the sky;

They have burned the pine to increase the worth

Of the wheat and the silver rye.

"Go weigh the cost of the soul of the pine

Cut off from the sky;

And the price of the wheat that grows so fine

And the worth of the silver rye!"

Тонкогубые, зоркие люди, садившиеся в поезд, не стали бы читать эти стихи, а если бы и прочли, то не поняли бы. Да хранят небеса ту бедную сосну в пустыне и пусть «ее верхушка остается в небе»!

Когда поезд взял дополнительный паровоз и начал тяжело дышать, кто-то сказал, что мы поднимаемся на горы Сискию. Мы неуклонно поднимались от Сан-Франциско и наконец достигли высоты более четырех тысяч футов над уровнем моря, все время проходя через лес. Затем, вполне естественно, мы пошли вниз, но сбросили две тысячи двести футов примерно за тринадцать миль. Не столько скрежет тормозов вдоль состава, или вид трех изгибов пути, казалось, в милях под нами, или даже вид товарного поезда, казалось, прямо под нашими колесами, или даже туннели заставили меня задуматься; это были эстакады, по которым мы ползли, — эстакады высотой чуть более ста футов, похожие на груду спичек.

«Полагаю, наш лес — это в такой же мере проклятие, как и благословение, — сказал старик из Южной Калифорнии. — Эти эстакады отлично стоят пять-шесть лет; потом они приходят в негодность, и поезд проваливается сквозь них, или же их уничтожает лесной пожар».

Это было сказано посреди стонущей, дрожащей эстакады. Случайный путевой рабочий бросал на нас взгляд, пока мы спускались, но эта железная дорога не тратила людей на инспекционные обязанности. Очень часто на путях был скот, против которого паровоз использовал дьявольскую форму свиста. Старик в молодости был машинистом и развлекал нас по пути веселыми анекдотами о том, чего можно ожидать, если мы зацепим молодого теленка.

«Видите ли, они попадают ногами под скотоотбойник, и это может сбросить паровоз с рельсов. Помню, как свинья пустила под откос экскурсионный поезд и убила шестьдесят человек. Впрочем, думаю, машинист будет смотреть в оба».

В этой огромной нации слишком много «полагают». Как выразился один из них довольно резко: «Мы полагаем, что эстакада простоит вечно, и мы полагаем, что можем залатать размыв на путях, и мы полагаем, что дорога свободна, а иногда мы полагаем себя на станцию, а иногда мы полагаем себя в ад».

Спуск привел нас далеко в Орегон, в край лесов и пшеницы. Мы ехали через чередующиеся участки пшеницы и сосен, но в основном сосен, пока не достигли Портленда, города с населением в пятьдесят тысяч человек, обладающего, конечно, электрическим освещением, столь же, конечно, лишенного мостовых, и порта, находящегося примерно в ста милях от моря, где могут грузиться большие пароходы. Это плохой город, который не может сказать, что ему нет равных на тихоокеанском побережье. Портленд кричит об этом соснам, которые спускаются с тысячефутового хребта прямо к городу. Вы можете сидеть в роскошном баре, оборудованном телефоном и телеграфным аппаратом, и через полчаса оказаться в лесу.

Портленд производит пиломатериалы и детали для домов, выпиленные лобзиком, а также пиво, экипажи, кирпичи и печенье; и, на случай, если вы упустите этот факт, в общественных местах развешаны прославляющие виды города с указанием стоимости продукции в долларах. Все это превосходно и в точности подходит для освоения новой страны; но когда человек говорит вам, что это цивилизация, вы возражаете. Первое, чему учится цивилизованный человек, — это держать доллары на заднем плане, потому что они лишь масло в машине, которая заставляет жизнь идти гладко.

Портленд настолько занят, что не может позаботиться о собственной канализации или мощении, и четырехэтажные кирпичные кварталы выходят фасадами на булыжники, дощатые тротуары и вещи куда похуже. Я видел, как рыли фундамент. Канализационные стоки, возможно, двадцатилетней давности, насквозь пропитали почву, и в компосте, который вылетал с каждой лопатой, было что-то знакомое и восточное. И все же местные газеты, как и подобает, клялись, что нет места лучше Портленда, штат Орегон, США, описывали подвиги орегонцев, «присваивали» себе видных граждан из других мест как орегонцев и зубами и когтями боролись за проекты доков, железных дорог и причалов. И можно было найти людей, которые связали свою жизнь с городом, которые были с ним неразрывно связаны и работали до изнеможения ради того, что они считали его материальным процветанием. Жаль записывать, что в этом напряженном, работящем городе неделю назад произошла стрельба. Один известный человек застрелил другого на улице и теперь ссылался на самооборону, потому что у другого человека был, или убийца думал, что был, при себе пистолет. Не довольствуясь тем, что застрелил его насмерть, он разрядил свой револьвер в него, когда тот лежал. Я читал показания, и они вызвали у меня тошноту. Насколько я мог судить, если бы у тела убитого нашли пистолет, стрелявший вышел бы сухим из воды. Помимо самого убийства, достаточно трусливого по своей сути, в этом оправдании была утонченная трусость. Здесь, в этом цивилизованном городе, выживший зверь боялся, что его застрелят — вообразил, что видел, как другой человек сделал движение к карману брюк, и так далее. В конечном итоге присяжные не пришли к единому мнению. И унизительно было то, что об этом процессе писали люди, которые явно все понимали в пистолетах, судили его присяжные, сведущие в этике карманного ношения, и обсуждали его на улицах люди, столь же посвященные.

Но вернемся к более веселым вещам. Страховой агент представил нас как друзей агенту по недвижимости, который тут же велел нам отправиться на день вверх по реке Колумбия, пока он будет наводить справки о рыбалке. Не было никакой чрезмерной формальности. Старика называли «Калифорния», я безразлично откликался на «Англию» или «Джонни Булля», а агент по недвижимости был «Портлендом». Это была возвышенная и просторная форма обращения.

Итак, Калифорния и я сели на пароход и роскошным сине-золотым утром направились вверх по реке Уилламетт, на которой стоит Портленд, в великую Колумбию — реку, которая приносит лосося, попадающего в консервную банку, которую опустошают в тарелку, когда в Индии появляется нежданный гость. Калифорния познакомил меня с лодкой и пейзажем, показал мне «техас», разницу между «топляком» и «корягой» и точную природу «протоки». Все, что я помню, — это восхитительное чувство, что «Гекльберри Финн» и «Лоцман с Миссисипи» Марка Твена — чистая правда, и что я почти узнавал те самые изгибы, по которым дрейфовали Гек и Джим. Мы были на границе между штатом Орегон и территорией Вашингтон, но это не имело значения. Колумбия была Миссисипи, насколько это касалось меня. Мы шли вдоль берегов лесистых островов, чьи берега обрушивались с постоянным грохотом, и мы перескакивали с одной стороны на другую мильной ширины потока в поисках канала, точно как пароход на Миссисипи, и когда нам нужно было подобрать или высадить пассажира, мы выбирали мягкое и безопасное место на берегу и утыкались в него нашим тупым носом. Калифорния заговаривал с каждым новым пассажиром, когда тот поднимался на борт, и называл мне место рождения этого человека. Длинноволосый пастух вырвался из подлеска, помахал шляпой и был немедленно взят на борт. «Южная Каролина», — сказал Калифорния, почти не глядя на него. — «Когда он заговорит, вы услышите более мягкий диалект, чем мой». И вышло, как он сказал: чему я изумился, а Калифорния усмехнулся. Каждый остров на реке нес поля богатой пшеницы, сады и белый деревянный дом; или же, если сосны росли очень густо, лесопилку, дрожащий вой пил которой мерцал над водой, как гудение усталой пчелы. Из замечаний, которые он ронял, я понял, что Калифорния владел лесовозными судами и торговал лесом, имел также ранчо, партнера и все, что к этому прилагается; в дополнение к пестрой карьере лет тридцати пяти. Но он выглядел почти таким же сомнительным бездельником, как и я.

«Слушай, парень, сейчас мы увидим пейзаж. Кричи и пой», — сказал Калифорния, когда мягкие лесистые острова уступили место более смелым очертаниям, и пароход загнал себя в осиное гнездо черных, как клыки, скал не в футе под кипящей разбитой водой. Мы пытались подняться по протоке, или заднему каналу, коротким путем, и кормовое колесо никогда не вращалось дважды в одном направлении. Затем мы ударились о плавающее бревно с толчком, который прошел через всю нашу систему, а затем, белобрюхий, с открытыми жабрами, мимо проплыл мертвый лосось — величественный двадцатифунтовый лосось чавыча, который погиб в своей гордости. «Скоро увидите лососевые колеса», — сказал человек, который жил «далеко на Уошугле» и чья шляпа была усыпана форелевыми мушками. — «Эти лососи чавыча никогда не берут на мушку. Консервные заводы берут их колесом». На следующем повороте мы увидели колесо — адское устройство из проволочных отсеков, приводимое в действие течением и выдвинутое с баржи у берега, чтобы зачерпывать лосося, когда он мчится вверх по реке. Калифорния долго и бегло ругался при виде этого, и тем беглее, когда ему рассказали о весе хорошего ночного улова — несколько тысяч фунтов. Подумайте о черном и кровавом убийстве этого! Но вы там, вдали, настаиваете на покупке консервированного лосося, а консервные заводы не могут жить, забрасывая лески.

Примерно в это время на Калифорнию нашло безумие. Я обнаружил его танцующим на передней палубе и кричащим: «Разве она не прелесть? Разве она не милашка?» Он нашел водопад — дунутую нить белого пара, которая срывалась с гребня холма, — водопад высотой восемьсот пятьдесят футов, чей голос был даже громче голоса реки. «Вуаль невесты», — отрывисто бросил казначей. «К черту этого казначея и людей, которые ее окрестили! Почему они не назвали ее водопадом Мехеленского кружева по пятьдесят долларов за ярд, пока были при деле?» — сказал Калифорния. И я согласился с ним. В этой стране много водопадов «Вуаль невесты», но мало, говорят люди, более прекрасных, чем те, что спускаются к реке Колумбия. Затем начался пейзаж — излитый с безрассудной щедростью Природы, которая, когда хочет быть любезной, преуспевает лишь в том, чтобы быть гнетуще великолепной. Река была зажата между гигантскими каменными стенами, увенчанными разрушенными бастионами восточных дворцов. Полоса зеленой воды расширялась и охранялась покрытыми соснами холмами высотой в три тысячи футов. Злой дьявольский ноготь скалы взметнулся на сто футов посреди потока. Песчаная коса из ослепительно белого песка давала обещание равнинной местности, которое следующий поворот опроверг; ибо, о чудо! мы бежали под тройным ярусом укреплений, покрытых лавой, заросших соснами и ужасных. Позади них белый купол горы Худ уходил на четырнадцать тысяч футов в синеву, а у их подножия река молотила среди пояса тополей. Там я сел и посмотрел на Калифорнию, наполовину высунувшегося из лодки в своем стремлении увидеть оба берега реки сразу. Он увидел мой блокнот, и это оскорбило его. «Парень, отпусти ее — и закрой рот. Это не ты и никто вроде тебя не может это записать. Блэк, романист, он мог. Он может описать ловлю лосося, может». И он уставился на меня так, будто ожидал, что я пойду и сделаю то же самое.

«Я не могу. Я знаю это», — смиренно сказал я.

«Тогда благодари Бога, что ты пришел этим путем».

Мы достигли небольшой железной дороги на острове, которая должна была доставить нас ко второму пароходу, потому что, как объяснил казначей, река была «немного разбита». У нас был шестимильный пробег, сидя на солнце на вагонетке, проносящейся прямо по краю речных обрывов. Иногда мы ныряли в ароматные сосновые леса, пылающие цветами; но в основном мы наблюдали за рекой, теперь сузившейся в бурный мельничный поток. Как раз там, где вся масса воды разбивалась в буйстве о серию каскадов, правительство Соединенных Штатов решило построить шлюз для пароходов, и поток был одной кипящей, брызжущей толпой воды. Бревно пронеслось вниз по потоку, ударилось о скалу, раскололось от конца до конца и перевернулось в белой пене. Я вздрогнул, потому что мои пальцы ног были не более чем в шестидесяти футах над бревном, и я боялся, что случайная щепка могла найти меня. Но поезд въехал в реку по своего рода плавучей эстакаде, и я оказался на другом пароходе, прежде чем полностью понял, почему. Каскады были не в двухстах ярдах под нами, и когда мы отчалили, чтобы идти вверх по течению, напор реки, прежде чем колесо ударило по воде, потащил нас, как будто нас буксировали. Затем местность открылась; и Калифорния оплакивал свои потерянные обрывы и скалы, пока мы не наткнулись на каменную стену высотой четыреста футов, увенчанную гигантской фигурой человека, наблюдающего за нами. На скалистом острове мы увидели белую гробницу старого поселенца, который заработал свои деньги в Сан-Франциско, но решил быть похороненным на индейском кладбище. Разрушенный деревянный «викиап», где лежат кости индейских мертвецов, почти касался гробницы. Река впадала в канал из базальтовой скалы, раскрашенный в желтый, киноварный и зеленый цвета индейцами и, низшими зверями, украшенный рекламой «таблеток от желчи». Мы достигли Те-Даллс — центра большого овцеводческого и шерстяного района и начала судоходства.

Когда американец прибывает в новый город, его святая обязанность — «осмотреть его». Калифорния закинул пальто на плечо с жестом человека, привыкшего к долгим прогулкам, и вместе, в восемь вечера, мы исследовали Те-Даллс. Солнце еще не село, и будет светло еще по крайней мере час. Казалось, все жители владеют маленькой виллой и одной церковью на каждого. Молодые люди гуляли с молодыми девушками, старики сидели на крыльце — не на том, что вело в религиозно закрытую парадную гостиную, а на боковом крыльце, — а мужья и жены подвязывали грушевые деревья или собирали вишню. До меня донесся запах сена, и в тишине мы могли слышать коровьи колокольчики, когда коровы возвращались домой через усыпанные лавой поля. Калифорния шагал по деревянным тротуарам, вслух критикуя мальвы домохозяек и более совершенные способы прививки груш, и, когда проходили молодые люди и девушки, рассказывал причудливые истории своей юности. Я чувствовал, что знал всех этих людей раньше, я был так заинтересован ими и их жизнью. Женщина висела на воротах, разговаривая с другой женщиной, и, проходя мимо, я услышал, как она сказала: «юбки», и снова: «юбки», и «я пришлю тебе выкройку»; и я знал, что они говорят о платье. Мы наткнулись на молодую пару, прощавшуюся в сумерках, и «Когда я увижу тебя снова?» — сказал он; и я понял, что для сомневающегося сердца крошечный городок, по которому мы гуляли двадцать минут, может быть таким же большим, как весь Лондон, и таким же непроходимым, как вооруженный лагерь. Я дал им обоим свое благословение, потому что «Когда я увижу тебя снова?» — это вопрос, который очень близок сердцам всего мира. Последняя садовая калитка захлопнулась с щелчком, который разнесся далеко по улице, и огни уютных семей начали светить в доверчиво незашторенных окнах.

«Скажи, Джонни Булль, разве все это не заставляет тебя чувствовать себя одиноким? — сказал Калифорния. — У тебя есть кто-нибудь дома? У меня есть — жена и пятеро детей — а я только в отпуске».

«А я только в отпуске», — сказал я, и мы вернулись в отель «Плевательница». Увы! за мир и чистоту маленького городка, о котором я болтал. В задней части магазина, за скромными занавесками, была комната, где молодые люди, которые разговаривали с молодыми девушками, могли играть в покер, пить и ругаться, а в магазине были бульварные романы о кровопролитии, чтобы развратить ум маленького мальчика, и похотливые рассказы о служанках, чтобы отравить ум девушки. Калифорния только мрачно рассмеялся. Он сказал, что все эти маленькие одноэтажные городки почти одинаковы по всем Штатам.

Той ночью мне приснилось, что я снова в Индии, и мне негде спать; я хожу взад-вперед по аллее станции и спрашиваю всех: «Когда я увижу тебя снова?»

№ XXVII

ПОКАЗЫВАЕТ, КАК Я ЛОВИЛ ЛОСОСЯ В КЛАКАМАСЕ.

«Не проворным достается успешный бег, не храбрым — победа... но время и случай для всех их».

Я жил! Американский континент может теперь погрузиться под воду, ибо я взял лучшее, что он дает, и лучшее было не доллары, не любовь и не недвижимость. Слушайте теперь, джентльмены из Пенджабского рыболовного клуба, которые хлещут плесами Тави, и вы, кто мучительно завозит форель в Утакамунд, и я расскажу вам, как «старик Калифорния» и я ходили на рыбалку, и вы будете завидовать. Мы вернулись из Те-Даллс в Портленд тем же путем, что и пришли, пароход останавливался по пути, чтобы забрать ночной улов одного из лососевых колес на реке и доставить его на консервный завод вниз по течению. Когда владелец колеса объявил, что его улов составил две тысячи двести тридцать фунтов рыбы, «и не такой уж большой улов, к тому же», я подумал, что он лжет. Но он отправил ящики на борт, и я пересчитал лососей сотнями — огромные пятидесятифунтовые, едва мертвые, десятки двадцати- и тридцатифунтовых и множество рыбы поменьше.

Пароход остановился у грубого деревянного склада, построенного на сваях в уединенном плесе реки, и сдал рыбу. Я последовал за ними вверх по усыпанному чешуей, рыбному склону, который вел к консервному заводу. Безумное здание дрожало от механизмов на своих этажах, а блестящий банк жестяных обрезков высотой двадцать футов показывал, куда выбрасывались отходы после того, как банки были пробиты. На работе были заняты только китайцы, и они выглядели как окровавленные желтые дьяволы, когда пересекали полосы солнечного света, лежавшие на полу. Когда наш груз прибыл, грубые деревянные ящики ломались сами собой, когда их сбрасывали под струю воды, и лосось вырывался потоком ртути. Китаец дернул двадцатифунтовую рыбину, обезглавил и отрезал хвост двумя быстрыми ударами ножа, выкинул внутренности третьим и бросил ее в окрашенный кровью бак. Безголовые рыбы прыгали из-под его рук, как будто они сталкивались с порогом. Другие китайцы вытаскивали их из чана и совали под штуку, похожую на соломорезку, которая, опускаясь, рубила их на неприглядные красные куски, пригодные для консервирования. Больше китайцев с желтыми, кривыми пальцами запихивали это в банки, которые тут же соскальзывали вниз по какой-то чудесной машине, запаивая свои крышки по мере прохождения. Каждая банка была поспешно проверена на наличие дефектов, а затем погружена вместе с сотней собратьев в чан с кипящей водой, чтобы там наполовину приготовиться за несколько минут. Банки слегка раздувались после операции, и поэтому их сдвигали тележками к людям с иглами и паяльниками, которые вентилировали их и запаивали отверстие. За исключением этикетки, «лучший лосось Колумбии» был готов к рынку. Я был впечатлен не столько скоростью производства, сколько характером фабрики. Внутри, на этаже девяносто на сорок, самая цивилизованная и убийственная техника. Снаружи, в трех шагах, густо растущие сосны и необъятное одиночество холмов. Наш пароход пробыл на этом месте всего двадцать минут, но я насчитал двести сорок готовых банок, сделанных из улова предыдущей ночи, прежде чем покинул скользкие, окровавленные, усыпанные чешуей, маслянистые полы и измазанных отходами китайцев.

Мы достигли Портленда, Калифорния и я, крича о лососе, и агент по недвижимости, которому нас доверил «Портленд», страховой агент, встретил нас на улице, сказав, что в пятнадцати милях отсюда, через всю страну, мы наткнемся на место под названием Клакамас, где, возможно, найдем то, что желаем. И Калифорния, его полы пальто развевались на ветру, побежал к конюшне и тут же нанял фургон и упряжку. Я мог толкать фургон одной рукой, настолько легкой была его конструкция. Упряжка была чисто американской — то есть почти человеческой по своему интеллекту и послушанию. Кто-то сказал, что дороги на пути к Клакамасу не очень хорошие, и предупредил нас, чтобы мы не сломали рессоры. «Портленд», который наблюдал за приготовлениями, наконец решил, что «он тоже поедет», и под небесными небесами мы, трое спутников на один день, отправились в путь; Калифорния осторожно привязывал наши удочки к экипажу, а прохожие засыпали нас указаниями относительно лесопилок, мимо которых мы должны проехать, паромов, которые мы должны пересечь, и дорожных указателей, знаки с которых мы должны искать. В полумиле от этого города пятидесяти тысяч душ мы наткнулись (и это нужно воспринимать буквально) на дощатую дорогу, которая была бы позором для ирландской деревни.

Затем шесть миль мощеной дороги показали нам, что упряжка может двигаться. Железная дорога проходила между нами и берегами Уилламетта, а другая над нами через горы. Вся земля была усеяна маленькими городками, а дороги были полны фермеров в своих городских фургонах, кучки белобрысых, пучеглазых мальчишек сидели в сене позади. Мужчины в основном выглядели как бездельники, но их женщины были хорошо одеты. Коричневая гусарская тесьма на сшитом на заказ жакете, однако, не сочетается с возами сена. Затем мы свернули в лес вдоль того, что Калифорния называл «camina reale» — хорошая дорога, — а Портленд — «сносный путь». Она вилась среди почерневших от огня пней, под соснами, вдоль углов бревенчатых заборов, через лощины, которые должны быть безнадежным болотом зимой, и вверх по нелепым уклонам. Но нигде на всем ее протяжении я не видел никаких признаков дорожного строительства. Был путь — вы не могли легко с него сойти, — и это было все, что вы могли сделать, чтобы остаться на нем. Пыль лежала толщиной в фут в слепых колеях, и под пылью мы находили куски досок и связки хвороста, которые заставляли фургон подпрыгивать в воздух. Иногда мы прорывались сквозь папоротник; вскоре, там, где ежевика росла гуще всего, мы находили одинокое маленькое кладбище, деревянные перила все перекошены, а жалкие пеньковые надгробия пьяно кивали мягким зеленым коровякам. Затем с ругательствами и звуком рвущегося подлеска пара могучих быков спускалась по «волоку» — дороге, волоча сорокафутовое бревно по грубо сделанному желобу. Долина, полная пшеницы и вишневых деревьев, сменила ее, и, остановившись у дома, мы купили десять фунтов сочной черной вишни за что-то меньше рупии и получили напиток ледяной воды бесплатно, пока упряжка без присмотра мудро паслась у обочины. Однажды мы нашли придорожный лагерь торговцев лошадьми, отдыхающих у пруда, готовых к продаже или обмену, и однажды два загорелых юноши пронеслись вниз с холма на индейских пони, их полные корзины гремели от седел с высокими луками. Они рыбачили и поэтому были нашими братьями. Мы громко кричали хором, чтобы напугать дикую кошку; мы спорили о причинах, которые заставили змею пересечь дорогу; мы бросали куски коры в предприимчивого бурундука, который на самом деле был маленькой серой белкой из Индии и пришел навестить меня; мы сбились с пути и так красиво застряли на фургоне на крутой дороге, что нам пришлось привязать два задних колеса, чтобы спустить его. Прежде всего, Калифорния рассказывал истории о Неваде и Аризоне, об одиноких ночах, проведенных в поисках полезных ископаемых, об убийстве оленей и охоте на людей; о женщине, прекрасной женщине, которая является поджигателем в западном городе и ведет к стрельбе из пистолетов, и о внезапных переменах и шансах Фортуны, которая любит делать шахтера или лесоруба четырехкратным миллионером и «разорять» железнодорожного короля. Это был день, который стоило запомнить, и он только начался, когда мы натянули поводья у крошечной фермы на берегу Клакамаса и искали корм для лошадей и ночлег, прежде чем поспешить к реке, которая разбивалась о плотину не в четверти мили отсюда.

Представьте себе поток шириной семьдесят ярдов, разделенный галечным островом, бегущий по соблазнительным перекатам и закручивающийся в глубокие, тихие омуты, куда хороший лосось идет покурить трубку после еды. Поместите такой поток среди полей с урожаем по грудь, окруженных холмами сосен, добавьте, где хотите, тихую воду, огороженные бревнами луга и стофутовый обрыв, просто чтобы пейзаж не стал слишком монотонным, и вы получите слабое представление о Клакамасе.

У Портленда не было удочки. Он держал багор и виски. Калифорния принюхался вверх и вниз по течению через бурлящую воду, выбрал место и позволил яркой блесне упасть в хвост переката. Я собирал свою удочку, когда услышал радостный визг катушки и крики Калифорнии, и три фута живого серебра прыгнули в воздух далеко через воду. Силы вступили в бой. Лосось рванулся вверх по течению, напряженная леска разрезала воду, как приливное течение позади него, и легкий бамбук согнулся до предела. Что произошло потом, я не могу сказать. Калифорния ругался и молился, Портленд выкрикивал советы, а я делал все три вещи в течение того, что казалось полдня, но на самом деле было чуть больше четверти часа, и угрюмо наша рыба вернулась домой с всплесками темперамента, бросками в лоб и сарабандами в воздухе; но домой к берегу пришел он, и безжалостная катушка дюйм за дюймом собирала нить его жизни. Мы вытащили его в маленькую бухту, и пружинные весы показали одиннадцать с половиной фунтов. Одиннадцать с половиной фунтов сражающегося лосося! Мы станцевали военный танец на гальке, и Калифорния обхватил меня за талию в объятии, которое чуть не сломало мне ребра, крича: «Партнер! Партнер! Это слава! Теперь ты лови свою рыбу! Двадцать четыре года я ждал этого!»

Я вошел в эту ледяную реку и сделал заброс прямо над плотиной, и чуть не зацепил сине-черную водяную змею с коралловым ртом, которая свернулась на камне и шипела проклятиями. Следующий заброс — ах, гордость этого, царственное великолепие этого! трепет, который пробежал от кончика пальца до пальца ноги! Вода закипела. Он бросился за блесной и взял ее! Во мне осталось достаточно здравого смысла, чтобы дать ему все, что он хотел, когда он прыгнул не один, а двадцать раз перед полетом вверх по течению, который вытянул мою леску до последних полдюжины витков, и я увидел, как никелированная планка катушки блестит под редеющими зелеными кольцами. Мой большой палец был глубоко обожжен, когда я пытался остановить леску, но я не почувствовал этого до позже, ибо моя душа была в танцующей воде, молясь, чтобы он повернул, прежде чем он заберет мою снасть. Молитва была услышана. Когда я отклонился назад, комель удочки на моей левой тазовой кости, а верхнее колено наклонилось, как плакучая ива, он повернул, и я принял каждый дюйм слабины, который мог каким-либо образом получить, как милость свыше. В этом мире есть несколько видов успеха, которые приятны в момент наслаждения, но я сомневаюсь, не слаще ли скрытая кража лески у здорового лосося, который точно знает, что вы делаете и почему вы это делаете, чем любая другая победа в пределах человеческих возможностей. Как и рыба Калифорнии, он бросился на меня в лоб и прыгнул на леску, но Господь дал мне двести пятьдесят пар пальцев в тот час. Берега и сосны головокружительно танцевали вокруг меня, но я только крутил — крутил, как за жизнь — крутил часами, и в конце кручения продолжал давать ему комель, пока он дулся в омуте. Калифорния был дальше вверх по плесу, и краем глаза я видел, как он делает длинные забросы с большим мастерством. Затем он подсек, и моя рыба в тот же миг бросилась к плотине, и мы пошли вниз по плесу, Калифорния и я; катушка отвечала катушке, точно так же, как утренние звезды пели вместе.

Первый дикий энтузиазм захвата угас. Мы оба работали теперь со смертельной серьезностью, чтобы предотвратить запутывание лесок, чтобы остановить рывок вниз по течению к глубокой воде прямо над плотиной и в то же время завести рыбу в мелкую бухту вниз по течению, которая давала наилучшую возможность для высадки. Портленд велел нам обоим быть мужественными и вызвался забрать удочку из моих рук. Я бы предпочел умереть среди гальки, чем отказаться от своего права играть и вытащить своего первого лосося, весом неизвестным, на восьмиунцовую удочку. Я слышал, как Калифорния, казалось, у меня на ухе, задыхался: «Он боец из Бойцоввилля, точно!» — когда его рыба сделала новый рывок через поток. Я видел, как Портленд упал с бревенчатого забора, сломал нависающий берег и с грохотом свалился на гальку, весь в песке и с подсачеком, а я упал на бревно, чтобы отдохнуть на мгновение. Когда я перевел дух, усталые руки ослабили хватку, и я забыл дать ему комель. Дикая суета в воде, рывок и бросок к верховьям Клакамаса были моей наградой, и горячий труд наматывания с одним глазом под водой, а другим на верхнем колене удочки возобновился. Хуже всего было то, что я блокировал путь Калифорнии к вышеупомянутой маленькой бухте для высадки, и ему пришлось остановиться и утомить свой приз там, где он был. «Отец всех лососей!» — кричал он. — «Ради любви к Небу, вытащи свою форель на берег, Джонни Булль». Но я больше не мог. Даже оскорбление не смогло сдвинуть меня. Остальная часть игры была за лососем. Он позволил себе быть вытянутым, прыгая с притворным восторгом от того, что попал в гавань, куда я так хотел его завести. И все же, как только он почувствовал мелководье под своим тяжелым брюхом, он дал задний ход, как торпедный катер, и рычание катушки сказало мне, что мой труд был напрасен. Дюжину раз, по крайней мере, это случалось, прежде чем леска намекнула, что он проиграл ту битву и будет отбуксирован. Его отбуксировали. Подсачек был бесполезен для такого размера, и я не позволил бы его багрить. Я шагнул на мелководье и вытащил его почтительной рукой под жабры, за что он побил меня по ногам своим хвостом, и я почувствовал его силу и был горд. Калифорния занял мое место на мелководье, его рыба была крепко удержана. Я был на берегу, растянувшись во весь рост на ароматной траве, и задыхался в компании своего первого лосося, пойманного, сыгранного и вытащенного на восьмиунцовую удочку. Мои руки были порезаны и кровоточили. Я был мокрый от пота, усыпанный, как арлекин, чешуей, мокрый от пояса вниз, с облезшим от солнца носом, но совершенно, высшей степени и безупречно счастливый. Он, красавец, милашка, прелесть, мой Лосось Бахадур, весил двенадцать фунтов, и я потратил тридцать семь минут, вытаскивая его на берег! Он был легко зацеплен за угол правой челюсти, и крючок не утомил его. В тот час я сидел среди принцев и коронованных особ — выше их всех. Под берегом мы слышали, как Калифорния возится со своим лососем и ругается испанскими ругательствами. Портленд и я помогали при захвате, и рыба вырвала пружинные весы с корнем. Они были рассчитаны только на вес до пятнадцати фунтов. Мы растянули трех рыб на траве — одиннадцати с половиной, двенадцати и пятнадцатифунтовую — и мы поклялись, что все, кто придет после, будут просто взвешены и отпущены обратно.

Как мне рассказать о славе того дня, чтобы вы заинтересовались? Снова и снова Калифорния и я гарцевали вниз по тому плесу к маленькой бухте, каждый с лососем на буксире, и вытаскивали его на мелководье. Затем Портленд взял мою удочку и поймал несколько десятифунтовых, а мою блесну унес неизвестный левиафан. Каждая рыба, ради достоинств трех, которые так храбро погибли, была поспешно зацеплена на весы и брошена обратно, Портленд записывал вес в блокнот, ибо он был агентом по недвижимости. Каждая рыба сражалась изо всех сил, и никто не свирепее, чем самая маленькая — бойкая маленькая шестифунтовая. В конце шести часов мы сложили список. Итого: 16 рыб, общий вес 142 фунта. Счет в деталях выглядит примерно так — это интересно только тем, кого это касается: 15, 11-1/2, 12, 10, 9-3/4, 8 и так далее; как я уже сказал, ничего меньше шести фунтов и три десятифунтовых.

Очень торжественно и с благодарностью мы убрали наши удочки — это была слава на все времена — и вернулись, плача в объятиях друг друга — плача слезами чистой радости — к той простой босоногой семье в доме-ящике у воды. Старый фермер вспоминал дни и ночи ожесточенной войны с индейцами — «далеко в пятидесятых», когда каждая рябь реки Колумбия и ее притоков скрывала скрытую опасность. Бог наделил его странным кривым даром выражения и яростной тревогой за благополучие своих двух маленьких сыновей — загорелых и сдержанных детей, которые ежедневно посещали школу и говорили на хорошем английском на странном языке. Его жена была суровой женщиной, которая когда-то была доброй и, возможно, красивой. Многие годы тяжелого труда лишили ее шага и голоса упругости. Она не ждала ничего лучшего, чем вечная работа — изматывающие детали домашнего хозяйства, а затем могила где-нибудь на холме среди ежевики и сосен. Но в своей мрачной манере она сочувствовала своей старшей дочери, маленькой и молчаливой деве восемнадцати лет, у которой были мысли очень далекие от еды, которую она подавала, или кастрюль, которые она чистила. Мы наткнулись на семью в момент кризиса; и в этом было много самой настоящей человечности. Плохая, злая портниха обещала деве платье к завтрашней поездке на поезде, и, хотя босоногий Джорджи, который испытывал очень здоровый трепет перед своей сестрой, прочесал леса на пони в поисках, это платье так и не прибыло. Поэтому с печалью в сердце и сотней взглядов сестры Анны на дорогу она прислуживала незнакомцам и, я не сомневаюсь, проклинала их за потребности, которые стояли между ней и ее нуждой в слезах. Это была подлинная маленькая трагедия. Мать тяжелым, бесстрастным голосом упрекнула ее в нетерпении, но сидела, склонившись над грудой шитья для блага дочери. Эти вещи я созерцал в долгих, пахнущих бархатцами сумерках и шепчущей ночи, бездельничая вокруг маленького домика с Калифорнией, который раскрывался, как лотос, навстречу луне; или в маленькой дощатой койке, которая была нашей спальней, обмениваясь историями с Портлендом и стариком. Большинство историй начинались так: «Рыжий Ларри был погонщиком быков за округом Лоун, Монтана», или «Был человек, ехавший по тропе, встретил зайца, сидящего в кактусе», или «Ко времени бума земли в Сан-Диего, женщина из Монтерея» и т. д. Вы можете попытаться сами сложить, что это были за истории.

А на следующий день Калифорния взял меня под свое крыло и сказал, что мы собираемся увидеть город, пораженный бумом, и ловить форель. Поэтому мы сели на поезд и убили корову — она не хотела уходить с дороги, и паровоз «рискнул» ею и убил — и, переправившись на территорию Вашингтон, достигли города Такома, который стоит в начале залива Пьюджет-Саунд на дороге в Аляску и Ванкувер.

Калифорния был прав. Такома буквально шаталась под бумом из всех бумов. Я не совсем помню, какими должны были быть ее природные ресурсы, хотя каждый второй человек кричал мне на ухо свой выбор. Они включали уголь и железо, морковь, картофель, пиломатериалы, судоходство и урожай тонких газет, все из которых говорили Портленду, что его дни сочтены. Калифорния и я наткнулись на это место в сумерках. Грубые дощатые тротуары главных улиц грохотали под каблуками сотен разъяренных людей, активно занятых охотой за выпивкой и подходящими угловыми участками. Сначала они искали выпивку. Сама улица чередовала пятиэтажные деловые кварталы более поздних и более отвратительных форм архитектуры с дощатыми лачугами. Над головой пьяные телеграфные, телефонные и электрические провода путались на шатающихся столбах, чьи основания были наполовину выструганы ножом бездельника. Вниз по грязной, засаленной, немощеной дороге шла линия конки — рельсы на три дюйма выше уровня дороги. За этой улицей возвышалось много холмов, и город был разбросан, как разбитый набор домино, по всему этому. Паровой трамвай — он сошел с рельсов в единственный раз, когда я им пользовался, — тыкался вокруг холмов, но самыми заметными чертами ландшафта были фундаменты из кирпича и камня гигантского оперного театра и почерневшие пни сосен. Калифорния оценил город одним всеобъемлющим взглядом. «Большой бум», — сказал он; и через несколько мгновений: «Пора сходить, я думаю», имея в виду, что бум достиг своего предела, и было бы целесообразно не вмешиваться в него. Мы проходили по невыровненным улицам, которые внезапно заканчивались пятнадцатифутовым обрывом и гнездом ежевики; вдоль тротуаров, которые, начавшись с сосновой доски, заканчивались живым деревом; мимо отелей с турецкой мечетью на их бесстыдных вершинах и сосновыми пнями прямо у их дверей; мимо женской семинарии, высокой, изможденной и красной, которой уроженец города велел нам изумляться, и мы изумлялись; мимо домов, построенных в подражание тем, что на Ноб-Хилл, Сан-Франциско, — на голландский манер; мимо других домов, обильно испачканных работой лобзика, и других, пылающих крепостной, зубчатой чепухой школы деревянной готики.

«Вы можете сказать примерно, когда эти парни построили свои дома, — сказал Калифорния. — Тот, что вон там, хотел быть итальянским, и его архитектор построил ему то, что он хотел. Новые дома с низкими раскидистыми крышами, окнами, расположенными боком, и стенами из красного кирпича — голландские. Это последняя идея. Я могу прочитать историю города». У меня не было случая так читать. Местные жители были только рады и горды рассказать мне. Стены отеля несли пылающую панораму Такомы, в которой глазом веры я видел слабое сходство с реальным городом. Реклама отеля гласила, что Такома несет на своем лице все преимущества высочайшей цивилизации, и газеты пели ту же песню более громким тоном. Агенты по недвижимости продавали участки на немощеных улицах за мили отсюда за тысячи долларов. На улицах — грубых, сырых улицах, где незатененный электрический свет боролся с нежными северными сумерками — люди болтали о деньгах, городских участках и снова о деньгах — как Альф или Эд сделал то-то и то-то, что принесло ему столько денег; и за углом в скрипучем дощатом зале краснорубашечные Армии Спасения призывали человечество отречься от всего и следовать за их шумным Богом. Люди заходили по двое и по трое, слушали молча некоторое время и так же молча уходили своей дорогой, кимвалы звенели вслед за ними напрасно. Думаю, это был сырой, новый запах свежих опилок, повсюду пропитывающий воздух, который навел на меня опустошающую тоску по дому. Это вернуло в одно мгновение все воспоминания о той ужасной первой ночи в школе, когда заведение было только что побелено, и мягкий запах выходящего газа смешивается с запахом сундуков и мокрых пальто. Я был маленьким мальчиком, и школа была очень новой. Бродяга среди безворотничковых бродяг, я слонялся по улице, заглядывая в витрины маленьких магазинчиков, где продавали дешевые рубашки по причудливым ценам, которые я позже видел описанными в газетах как «великие». Калифорния ушел расследовать на свой счет и вскоре вернулся, беззвучно смеясь. «Они все здесь сумасшедшие, — сказал он, — все сумасшедшие. Человек чуть не вытащил на меня пистолет, потому что я не согласился с ним, что Такома собирается побить Сан-Франциско за счет моркови и картофеля. Я попросил его сказать мне, что производит город, и я не мог ничего от него добиться, кроме этих двух чертовых овощей. Скажи, что ты думаешь».

Я твердо ответил: «Я собираюсь на британскую территорию на некоторое время — перевести дух».

«Я тоже собираюсь вверх по заливу на некоторое время, — сказал он, — но я вернусь — вернусь к нашему лососю на Клакамасе. Человек настаивал, чтобы я купил здесь недвижимость. Парень, не покупай здесь недвижимость».

Калифорния исчез с добрым взмахом своего пальто в миры, отличные от моих, — удачи ему, ибо он был истинным спортсменом! — а я сел на пароход вверх по Пьюджет-Саунд до Ванкувера, который является конечной станцией Канадской тихоокеанской железной дороги. Это было странное путешествие. Вода, запертая среди тысячи островов, лежала неподвижно, как масло, под нашими носами, и кильватерный след винта разбивал недрожащие отражения сосен и скал в миле отсюда. Было так, будто мы топтались по стеклу. Никто, даже правительство, не знает количества островов в заливе. Даже сейчас вы можете получить один почти по первому требованию; можете построить дом, разводить овец, ловить лосося и стать королем в малом масштабе — ваши подданные индейцы резервации, которые скользят среди островков в своих каноэ и чешут свои шкуры по-обезьяньи у пляжа. Индеец залива непривлекателен и лишь случайно живописен. Его жена управляет каноэ, но он сам настолько опытный моряк, что может вскочить в свое суденышко и ударить жену по голове веслом, не опрокинув всю конструкцию в воду. Это я видел, как он делал без всякой причины. Полагаю, это должно было быть, чтобы покрасоваться перед белыми.

Рассказывал ли я вам о Сиэтле — городе, который сгорел несколько недель назад, когда страховые агенты в Сан-Франциско восприняли свои убытки с усмешкой? В призрачных сумерках, как раз когда лесные пожары начали отсвечивать на бесплодных островах, мы наткнулись на него — наткнулись основательно, ибо все пристани сгорели, и мы пришвартовались там, где смогли, врезавшись в гнилые фундаменты эллинга, словно свинья, роющаяся в высокой траве. Город, как и Такома, был построен на холме. В самом центре делового квартала зияло ужасное черное пятно, словно чья-то рука опустилась сверху и стерла это место. Теперь я знаю, что значит быть стертым с лица земли. Пятно казалось около мили в длину, и его черноту оживляли палатки, в которых люди вели дела с остатками товаров, которые им удалось спасти. С парохода доносились крики и ответные выкрики в сторону временной пристани, заваленной кровельной дранкой, стульями, сундуками, ящиками с провизией и всеми теми деревянными и веревочными конструкциями, из которых строится западный город. Вот как звучали эти выкрики:

— О, Джордж! Как дела?

— Никак. Вытащил старый сейф. Он обгорел дотла. Все книги пропали.

— Удалось что-нибудь спасти?

— Бочонок крекеров да шляпку жены. Но собираюсь открыть на них лавку.

— Молодец. Где этот «Эмпориум»? Загляну.

— На углу, где раньше были Четвертая и Мэйн — маленькая коричневая палатка рядом с караулом ополченцев. Послушай! У нас военное положение, и все салуны закрыты.

— И правильно, Джордж. Некоторые люди сходят с ума от пожара, а спиртное делает их еще безумнее.

— Ты что, думаешь, любой проклятый сукин сын, потерявший все свое добро в пожаре, собирается прикладывать лед к голове и баллотироваться в Конгресс? Как, по-твоему, мы должны себя вести?

Утешитель Иова на пароходе замкнулся в себе.

«О, Джордж» нырнул в бар выпить.

P. S. Среди множества диковинок я обнаружил одну. Это было Лицо на пароходе — лицо над заостренной соломенного цвета бородой, лицо с тонкими губами и красноречивыми глазами. Мы разговорились, и вскоре я понял идеи этого Лица. Хотя он девять месяцев в году жил в диких краях Аляски и Британской Колумбии, он был авторитетом в каноническом праве Церкви Англии — ревностным и ярым защитником верховенства вышеупомянутой Церкви. В мои изумленные уши, пока пароход пробирался сквозь отражения звезд, он изливал боевой клич Воинствующей Церкви здесь, на земле, и выдвигал как вопиющую несправедливость то, что в тюрьмах Британской Колумбии протестантский капеллан не всегда принадлежал к этой Церкви. Лицо не имело официальной связи с этим августейшим органом и в силу своего образа жизни очень редко посещало службу.

— Но, — сказал он с гордостью, — я счел бы прямым неповиновением приказам моей Церкви, если бы посещал какие-либо другие места поклонения, кроме предписанных. Однажды я был три месяца в месте, где была только часовня Уэслианской методистской церкви, и я ни разу не ступил туда, сэр. Ни разу. Это было бы ересью. Чистейшей ересью.

И когда я перегнулся через перила, мне показалось, что все маленькие звезды в воде дрожат от сурового веселья! Но, в конце концов, это могла быть просто рябь от парохода.

№ XXVIII

ВЕЗЕТ МЕНЯ ИЗ ВАНКУВЕРА В НАЦИОНАЛЬНЫЙ ПАРК ЙЕЛЛОУСТОН.

"But who shall chronicle the ways

Of common folk, the nights and days

Spent with rough goatherds on the snows,

And travellers come whence no man knows?"

Сегодня я знаю, что чувствует дезертир. Здесь, в Виктории, в ста сорока милях от Америки, почта приносит мне новости из нашего Дома — страны сожалений. Я наслаждался жизнью у форелевого ручья и чувствую желание извиниться за каждый радостный вдох, который я сделал в кристально чистом воздухе. Болезнь, говорят, свирепствует у вас; от Ревари до самого юга умирают хорошие люди. Почта принесла известия о смерти двух сильных людей — людей, с которыми я обедал и шутил совсем недавно, и кажется несправедливым, что я здесь, отрезанный от каторжных работ и изнурительной жизни. В конце концов, нет жизни лучше той, что мы ведем там. Американцы есть американцы, и их миллионы; англичане есть англичане; но мы, выходцы из Индии, — это Мы по всему миру, знающие тайны жизни друг друга и скорбящие о смерти брата. Как я могу сесть и написать вам о простой радости бытия? Новости убили для меня удовольствие этого дня, и мне стыдно за себя. В корзине лежат семьдесят ручьевых форелей, только что выловленных в Харрисон-Хот-Спрингс, и они не утешают меня. Они как украденные яблоки, которые подтверждают факт прогула плохого мальчишки. Я бы продал их все, вместе с моим наследием в лесах и воздухе и радостью встречи с новыми и странными людьми, только чтобы вернуться обратно в старую изнурительную упряжь, жару и пыль, вечерние посиделки у затопленных теннисных кортов, ужасно скучные обеды в Клубе, когда последняя женщина отправлена в горы, а четверо или пятеро выживших мужчин спрашивают доктора о симптомах инкубационного периода оспы. Я был бы измучен телом, но спокоен душой. О, моя превосходная и изнуренная трудом публика — люди братства, новички, только что прибывшие из февральских эскадронов, и джентльмены, ожидающие своих расчетов — берегите себя и будьте здоровы! Так больно, когда кто-то умирает. Нас так мало, и мы знаем друг друга слишком близко.

Ванкувер три года назад был стерт с лица земли пожаром за шестнадцать минут, и уцелел только один дом. Сегодня его население составляет четырнадцать тысяч человек, и он строит свои дома из кирпича с фасадами из тесаного гранита. Но на Ванкувере лежит большая сонливость по сравнению с американским городом: люди не носятся по улицам, рассказывая небылицы, а плевательницы в восхитительно комфортабельном отеле не используются; ванны бесплатны, а их двери не заперты. Вам не нужно разыскивать портье отеля, когда вы хотите принять ванну, что показывает неполноценность Ванкувера. Один американец попросил меня заметить отсутствие суеты и был встревожен, когда я громким и отчетливым голосом поблагодарил за это Бога. «Дайте мне гранит — тесаный гранит и покой, — сказал я, — а свои дощатые стены и суету оставьте себе».

Терминал Канадской тихоокеанской железной дороги пока не очень роскошное место, но вас могут доставить прямо из окна поезда на лайнер, который за четырнадцать дней доставит вас из Ванкувера в Иокогаму. «Партия» водоизмещением около пяти тысяч тонн была у причала, когда я приехал, и вид бывшего судна «Кунард» на том, что казалось маленьким озером, был любопытен. За исключением некоторых течений, о которых не часто упоминают, но которые делают вход довольно неприятным для парусных судов, Ванкувер обладает почти идеальной гаванью. Город построен вокруг гавани, и, несмотря на свою молодость, его улицы лучше, чем в западной Америке. Более того, старый флаг развевается над некоторыми зданиями, и это радует душу. Место полно англичан, которые говорят на английском языке правильно и четко, избегая лишних богохульств и тратя приличное количество времени на то, чтобы допить свои напитки. Эти преимущества и другие, о которых я слышал, такие как строительство сложных мастерских и тому подобного Канадской тихоокеанской дорогой в ближайшем будущем, побудили меня инвестировать в недвижимость. Тот, кто продал ее мне, был восхитительный английский парень, который, попытавшись поступить на военную службу и потерпев неудачу, каким-то образом попал в офис по недвижимости, где у него все шло хорошо. Я не смог бы купить ее у американца. Он бы преувеличил достоинства и доказал бы, что я владелец первозданного Эдема. Все, что сказал парень, было: «Даю вам слово, что это не на скале и не под водой, и вскоре город должен расшириться в ту сторону. Я бы посоветовал вам взять». И я взял это так же легко, как человек покупает табак. Me voici, владелец около четырехсот хорошо развитых сосен, нескольких тысяч тонн гранита, разбросанного глыбами у корней сосен, и небольшого количества земли. Вот что такое городской участок в Ванкувере. Вы или ваш агент держите его, пока недвижимость не вырастет в цене, затем продаете и покупаете больше земли дальше от города, и повторяете процесс. Я не совсем понимаю, как это помогает росту города, но английский парень говорит, что это «суть спекуляции», так что, должно быть, все в порядке. Но я хотел бы, чтобы на моем участке было меньше сосен и поменьше гранита. Движимый любопытством и жаждой форели, я проехал семьдесят миль по Канадской тихоокеанской дороге в одном из трансконтинентальных вагонов, которые чище и менее душные, чем «Пулман». Человек, который едет через всю Канаду, рискует разочароваться — не в пейзажах, а в прогрессе страны. Так мне сказала группа странствующих политиков из Англии. Они даже зашли так далеко, что сказали, что Восточная Канада — это провал и убыточное предприятие. Место не развивается, жаловались они, и целые графства — они называли их провинциями — находятся под властью римско-католических священников, которые заботятся о том, чтобы люди не были обременены благами этого мира в ущерб своим душам. Мой интерес был к линии — настоящей и завершенной железной дороге, которая однажды, когда наше владение Суэцким каналом будет временно ослаблено, должна будет перебросить настоящие боевые части на Восток.

Все, что нужно Ванкуверу, — это мощный земляной форт на холме (холмов для выбора предостаточно), набор больших пушек, пара пехотных полков, а позже и большой арсенал. Сырое самосознание Америки наверняка заставило бы ее думать, что эти приготовления сделаны для ее блага, но ее можно было бы просветить. Неприлично оставлять без защиты головную часть большой железной дороги; ибо, хотя Виктория и Эскуаймолт, наши военно-морские базы на острове Ванкувер, очень близко, так же близко и место под названием Владивосток, и хотя пролив Ванкувер-Нарроус узок, он оставляет достаточно места для военного корабля. Люди — я говорил не более чем с двумя сотнями из них — не знают о России или военных приготовлениях. Они пытаются наладить торговлю лесом с Японией и выращивают фрукты, пшеницу, а иногда и добывают полезные ископаемые. Все они согласны с тем, что мы еще не знаем ресурсов Британской Колумбии, и все радостно просили меня отметить климат, который был отчетливо теплым. «У нас здесь никогда не бывает убийственных холодов. Это самый совершенный климат в мире». Тогда получается три совершенных климата, ибо я испытал их — Калифорния, территория Вашингтон и Британская Колумбия. Я не могу сказать, какой из них самый прекрасный.

Когда я уехал на пароходе и пересек пролив до нашей военно-морской базы в Виктории, на острове Ванкувер, я обнаружил в этом совершенно английском городе с красивыми улицами целую колонию стариков, которые ничего не делали, кроме как разговаривали, рыбачили и бездельничали в Клубе. Это означает, что отставники едут в Викторию. С пенсией в тысячу в год человек был бы миллионером в этих краях, а на четыреста мог бы жить хорошо. Именно в Виктории мне рассказали историю о пожаре в Ванкувере. Как жители Нью-Вестминстера, в двенадцати милях от Ванкувера, видели зарево в небе в шесть вечера, но подумали, что это лесной пожар; как позже клочки обгоревшей бумаги летали по их улицам, и они догадались, что случилось зло; как час спустя человек въехал в город, крича, что Ванкувера больше нет. Все было стерто пламенем за шестнадцать минут. Как два часа спустя, когда мэр Нью-Вестминстера проголосовал за выделение девяти тысяч долларов из муниципальных фондов, фургоны с продовольствием и одеялами устремились туда, где стоял Ванкувер. Как предполагалось, что в пожаре погибло четырнадцать человек, но как даже сейчас, когда они закладывали новые фундаменты, рабочие выкапывали обугленные скелеты, гораздо больше, чем четырнадцать. «В ту ночь, — сказал рассказчик, — весь Ванкувер остался без крова. Деревянный город исчез в одно мгновение. На следующий день они начали строить из кирпича, и вы видели, чего они достигли».

Вид вдалеке трех британских военных кораблей и миноносца утешил меня, когда я возвращался из Виктории в Такому и обнаружил по пути, что пресытился пейзажами. Есть много правды в замечании недовольного путешественника: «Когда вы видели прекрасный лес, утес, реку и озеро, вы видели все пейзажи западной Америки. Иногда сосна высотой триста футов, иногда скала, а иногда озеро длиной сто миль. Но все это одно и то же, понимаете? Меня уже тошнит от этого». Я не смею сказать «тошнит». Я просто устал. Если бы Провидение могло распределить всю эту красоту по кусочкам там, где люди больше всего в ней нуждались — среди вас в Индии — было бы хорошо. Но она здесь en masse, подавляющая, и смотреть на нее некому, кроме жующего табак капитана речного парохода. Люди говорили, что если я поеду на Аляску, то увижу острова еще более лесистые, снежные вершины выше и реки прекраснее, чем те, что вокруг меня. Это решило для меня не ехать на Аляску. Я поехал на восток — на восток в Монтану, после еще одной ужасной ночи в Такоме среди людей, которые плевались. Почему западный человек плюется? Это не может его развлекать, и это не интересует его соседа.

Но я начинаю сомневаться. Все хорошее, как и все плохое, должно приходить с Востока. Произошла ли перестрелка между видными гражданами? О, вы не найдете ничего подобного на Востоке. Произошел ли более чем обычно отвратительный суд Линча? Они не делают этого на Востоке. Я узнаю, когда доберусь туда, реально ли это неестественное совершенство.

На восток, в Монтану, я направился в Национальный парк Йеллоустон, называемый в путеводителях «Страной чудес». Но настоящая Страна чудес началась в поезде. Мы были веселой компанией. Один джентльмен объявил о своем намерении не платить за проезд и схватился с кондуктором, который ловко перебросил его через бедро в двойное зеркальное стекло. Его голова была рассечена в четырех или пяти местах. Врач в поезде поспешно зашил самую большую рану, и его высадили на придорожной станции, брызжущего кровью при каждом движении — алое и жуткое зрелище. Кондуктор предположил, что он умрет, и высказал мнение, что нет никакой выгоды связываться с Северо-Тихоокеанской железной дорогой.

Наступала ночь, когда мы выбрались из лесов и выплыли в пустыню из полыни. Запустение Монтгомери, пустыня Синда, усеянная холмами пустыня Биканера — радостны и уютны по сравнению с обедневшей нищетой полыни. Она синяя, она низкорослая, она пыльная. Она окутывает холмистую местность, как заплесневелый саван окутывает тело давно умершего человека. Она заставляет вас плакать от чистого одиночества, и от нее никуда не деться. Когда Чайльд-Роланд пришел к темной Башне, он пересек полынь.

И все же есть одна вещь хуже, чем чистая полынь, — это город на прерии. Мы остановились на станции Паско-Джанкшен, и человек сказал мне, что это Королевский город Прерии. Хотел бы я, чтобы американцы не говорили таких бесполезных небылиц. Я насчитал четырнадцать или пятнадцать каркасных домов и часть дороги, которая выглядела как синяк на нетронутой поверхности синей полыни, убегающей все дальше и дальше к заходящему солнцу. Моряк спит, имея полдюйма доски между собой и смертью. Он чувствует себя как дома рядом с горсткой людей, которые сворачиваются калачиком по ночам, имея лишь тонкую рейку, почти такую же тонкую, как одеяло, чтобы отгородиться от неизмеримого одиночества полыни.

Когда поезд останавливался в пути, как это случалось пару раз, твердая тишина полыни вставала и кричала на нас. Это было похоже на кошмар, и его ничуть не улучшала необходимость спать в вагоне для эмигрантов; обычные спальные вагоны были полны. Под утро в нашем вагоне произошла ссора: один человек умудрился напиться до сварливости за ночь. Встал корнуоллец с рыжей головой, полной стратегии, и связал буяна, широко улыбаясь при этом, а хрупкая маленькая женщина на дальней полке наблюдала за дракой и назвала пьяного «чертовой свиньей», чем он, безусловно, и был, хотя ей не обязательно было выражаться так грубо. Вагоны для эмигрантов чистые, но условия такие же жесткие, как дощатая кровать.

Позже мы отправились пересекать Скалистые горы. Американский поезд может взобраться на бок дома, если нужно, но сидеть в нем неприятно. Мы лезли вверх, пока не наткнулись на сильный холод и индейскую резервацию, и благородный дикарь пришел посмотреть на нас. Он был плосколобым и непривлекательным. Большинство американцев очаровательно откровенны по поводу индейцев. «Давайте избавимся от него как можно скорее», — говорят они. «Нам нет от него пользы». У некоторых людей, которых я встречаю, есть представление, что мы в Индии истребляем туземцев таким же образом, и меня просили назначить дату окончательного истребления арийцев. Я отвечаю, что это будет долгое дело. Очень многие американцы имеют оскорбительную привычку называть туземцев «язычниками». Магометане и индуисты в их глазах одинаковые язычники, и они варьируют эпитет словами «поганец» и «идолопоклонник». Но это в сторону от дела, которым является туннель Стемпид — наша фактическая точка пересечения Скалистых гор. Слава небесам, мне больше никогда не нужно будет пользоваться этим туннелем! Он около двух миль в длину и по сути является не чем иным, как шахтной галереей, укрепленной бревнами и освещенной электрическими лампами. Полная темнота была бы предпочтительнее, ибо лампы лишь обнажают грубую вырубку скал, а она действительно очень грубая. Поезд ползет, тормозит, и вы слышите, как вода и маленькие кусочки камня падают на крышу вагона. Тогда вы молитесь, молитесь горячо, а воздух становится все тише и тише, и вы не смеете отвести свои невольные глаза от бревенчатой крепи, чтобы опора не упала из-за отсутствия вашей моральной поддержки. До того, как туннель был построен, вы пересекали его под открытым небом по зигзагообразной линии. Сторож проходит через туннель после каждого поезда, но это не защита. Он просто предполагает, что другой поезд проедет, и машинист предполагает то же самое. Однажды между ними произойдет обвал в туннеле. Тогда предприимчивый репортер будет рассказывать о криках и стонах погребенных и героических усилиях прессы в получении первой информации, и — это будет все. Человеческая жизнь здесь мало что значит.