«Цветы из персидского сада и другие очерки»

ПРЕЖДЕВРЕМЕННАЯ МУДРОСТЬ СОЛОМОНА.

Комментаторы Корана утверждают, что, пока Соломон был еще сущим юношей, он часто отменял решения судей в открытом суде, и они были недовольны его вмешательством, хотя не могли не признаться себе, что его суждение всегда было выше их собственного. Убедив царя Давида позволить публично испытать мудрость его сына, они засыпали его вопросами, которые считали очень трудными, однако те едва были произнесены, как он отвечал на них правильно, и в конце концов они умолкли и смутились. Тогда Соломон встал и сказал (я беру следующий абзац из английского перевода интересной работы д-ра Вейля «Библия, Коран и Талмуд», 1846 г., стр. 165 и сл.):

«Вы истощили себя в тонкостях, в надежде проявить свое превосходство надо мной перед этим великим собранием. Позвольте теперь и мне задать вам несколько очень простых вопросов, решение которых не требует никакого изучения, а только немного интеллекта и понимания. Скажите мне: что есть Все, и что есть Ничто? Кто есть Нечто, и кто есть меньше, чем Ничто?» Соломон долго ждал, и когда судья, к которому он обратился, не смог ответить, он сказал: «Аллах, Творец, есть Все, а мир, творение, есть Ничто. Верующий есть Нечто, но лицемер есть меньше, чем Ничто». Повернувшись к другому, Соломон спросил: «Кого больше всего, и кого меньше всего? Что самое сладкое, и что самое горькое?» Но так как второй судья также не смог найти правильных ответов на эти вопросы, Соломон сказал: «Больше всего сомневающихся, а тех, кто обладает совершенной уверенностью в вере, меньше всего. Самое сладкое — это обладание добродетельной женой, прекрасными детьми и достойным достатком; но злая жена, непослушные дети и бедность — самые горькие». Наконец Соломон задал этот вопрос третьему судье: «Что самое подлое, и что самое прекрасное? Что самое верное, и что наименее верное?» Но эти вопросы также остались без ответа, пока Соломон не сказал: «Самое подлое — это когда верующий отступает от веры, а самое прекрасное — когда грешник кается. Самое верное — это смерть и последний суд, а самое неверное — жизнь и судьба души после воскресения. Вы видите, — продолжил он, — не всегда самые старые и самые ученые являются самыми мудрыми. Истинная мудрость не от лет и не от ученых книг, а только от Аллаха, Всемудрого».

Судьи были полны восхищения и единодушно восхваляли беспримерную мудрость будущего правителя Израиля. — «Трудные вопросы» царицы Савской (уже упоминавшиеся, стр. 218), вероятно, были несколько схожего характера. Такие «состязания в остроумии», по-видимому, были ранее обычным делом при дворах и дворцах азиатских монархов и вельмож; и любопытный, но довольно утомительный пример приводится в «Тысяче и одной ночи», в истории Абу аль-Хусна и его рабыни Таваддуд, которую можно найти в IV томе Джона Пейна и V томе полных переводов сэра Р. Ф. Бертона.

СОЛОМОН И ДОБЫЧА ЗМЕИ.

Любопытное народное предание о Соломоне в стихах на французском языке приводится М. Эмилем Блемоном в «La Tradition» (отличный журнал фольклора и т. д., издаваемый в Париже) за март 1889 г., стр. 73: Соломон, как нас информируют, в очень древние времена правил всеми существами [на земле] и, если мы можем верить нашим предкам, был Королем магов. Однажды Человек предстал перед ним, моля избавить его от Змеи, которая вечно подстерегала его, чтобы пожрать. «Этого я сделать не могу, — сказал Соломон, — ибо он мой наставник, и я дал ему привилегию есть все, что ему больше всего нравится». Человек ответил: «Неужели? Ну что ж, пусть он объедается без ограничений; но он не имеет права пожирать меня». «Так ты говоришь? — сказал Соломон. — Но уверен ли ты в этом?» Сказал Человек: «Я призываю свет в свидетели этого; ибо я имею высокую честь быть в этом мире выше всех других существ». При этих словах все собрание [животных] запротестовало. «А я!» — сказал Орел громким голосом, опускаясь на скалу. «Коркорико!» — пропел Петух. Обезьяна чесалась и любовалась своей ухмыляющейся физиономией в воде, которая служила ей зеркалом. Затем Канюк был вне себя [от ярости]. И Кукушка плакала. Осел катался по земле, крича: «Иа! какой уродливый Человек!» Слон топал своими тяжелыми ногами, подняв хобот к небесам. Медведь принял важный вид, в то время как Павлин демонстрировал свой хвост, похожий на колесо. А вдалеке Лев величественно выдыхал свое презрение в долгом вздохе.

Тогда сказал Соломон: «Молчать! Человек прав: разве он не единственный зверь, который напивается во все времена года? Но чтобы удовлетворить его просьбу, как честный принц, я должен быть в состоянии дать Змее что-то предпочтительное или, по крайней мере, равное его любимой добыче. Поэтому слушайте мое решение: пусть Комар — самое маленькое из животных — выяснит, в каком существе циркулирует самая изысканная кровь в мире; и это существо будет принадлежать тебе, о Змея. И я призываю вас всех явиться сюда, без промедления, в этот день через двенадцать месяцев, чтобы Комар мог рассказать нам результат своих экспериментов».

Год прошел, Комар — тонкий дегустатор — медленно летел обратно, когда встретил Ласточку. «Добрый день, друг Ласточка», — говорит он. «Добрый день, друг Комар», — отвечает Ласточка. «Ты выполнил свою миссию?» «Да, дорогая», — ответил Комар. «Ну, какая же самая вкусная кровь под небесами?» «Дорогая, это кровь Человека». «Что! — его? Я не расслышала. Говори громче». Комар начал повышать голос и открыл рот, чтобы говорить громче, когда Ласточка быстро набросилась на него и отщипнула ему язык на полуслове. Несмотря на это, Комар продолжил свой путь и прибыл на следующий день на общее собрание, где Соломон уже сидел. Но когда царь допросил его, у него не было возможности доказать свое рвение. Сказал царь: «Дай нам свой отчет». «Бизз! бизз! бизз!» — сказал бедняга. «Говори внятно, и пусть твоя речь будет ясной», — сказал царь. «Бизз! бизз! бизз!» — снова закричал другой. «Что с этим маленьким глупцом?» — воскликнул царь в ярости. Здесь Ласточка вмешалась сладким и пронзительным тоном: «Сир, это не его вина. Вчера мы летели бок о бок, когда внезапно он стал немым. Но, к счастью, там внизу, у священных источников, прежде чем с ним случилась эта беда, он рассказал мне результат своих исследований. Могу ли я дать показания от его имени?» «Конечно», — ответил Соломон. «Какая кровь самая лучшая, согласно твоему спутнику?» «Сир, это кровь Лягушки».

Все были удивлены: Комар был вне себя от ярости. «Я держусь, — сказал Соломон, — всего, что обещал. Друг Змея, отрекись от Человека отныне — эта пища плоха. Лягушка — лучшее мясо; так что ешь столько Лягушек, сколько хочешь». Так что Змее пришлось смириться со своей плачевной участью, и я оставляю вам думать, как желчь вскипела внутри этого негодного гада. Когда Ласточка пролетала мимо него — насмехаясь и издеваясь — Змея бросилась на нее, но птица быстро пролетела вне досягаемости и с небольшим усилием рассекла огромное синее небо и поднялась более чем на лигу. Змея ухватила только кончик хвоста птицы, и вот почему хвост Ласточки раздвоен по сей день; но, далеко не находя это неудобством, она благодаря этому стала более живой и красивой. А Человек, зная, чем он ей обязан, полон благодарности. Она имеет свое жилище под карнизами наших домов, и удача приходит туда, где она гнездится. Ее веселые крики, сладкие и пронзительные, пробуждают весну. Разве она не птица-фея — добрый ангел? С другой стороны, коварная Змея едва знает, как выбраться из грязи, и волочится, ползая и ползая; в то время как Ласточка, свободная и легкая, летает в золоте дня. Ибо она — верная Дружба, маленькая сестра Любви.

М. Блемон не говорит, в какой части Франции эта легенда распространена, но она, несомненно, азиатского происхождения — еврейского или мусульманского.

РАЗДЕЛЬЩИК КАПЛУНА, стр. 231.

Вариант того же случая встречается в № IV «Сборника популярных греческих сказок» М. Эмиля Леграна (Париж, 1881), где принц отправляется на поиски девы, знакомой с «образным языком», на которой он хотел бы жениться. Он натыкается на старика и его дочь и подслушивает, как последняя обращается к отцу метафорическими выражениями, которые ей приходится объяснять старику, чему принц весьма радуется и, проследовав за ними до их хижины, просит и получает ночлег. «Поскольку есть было почти нечего, старик велел им зарезать петуха, и, когда его зажарили, его поставили на стол. Тогда девушка встала и разделала птицу. Она дала голову отцу; тушку — матери; крылья — принцу; а мясо — детям. Старик, видя, что дочь делит птицу таким образом, обернулся и посмотрел на жену, ибо ему было стыдно говорить об этом при чужаке. Но когда они собирались ложиться спать, он сказал дочери: “Почему, дитя мое, ты так плохо разделала птицу? Чужеземец лег спать голодным”. “Ах, отец мой, — ответила она, — ты не понял; подожди, пока я объясню: я дала голову тебе, потому что ты — глава этого дома; матери я дала тушку, потому что, подобно корпусу корабля, она носила нас в своих боках; крылья я дала чужеземцу, потому что завтра он расправит крылья и улетит; и, наконец, нам, детям, я дала кусочки мяса, потому что мы — истинная плоть дома. Понимаешь теперь, мой добрый отец?”» — Остальная часть истории настолько забавна, что, хотя она лишь отдаленно связана с Раздельщиком каплуна, я считаю целесообразным привести ее перевод:

«Поскольку комната, в которой девушка разговаривала с отцом, примыкала к той, где лежал чужеземец, последний слышал все, что она говорила. Велика была его радость, и он сказал себе, что хотел бы взять в жены ту, кто может так говорить образным языком. А когда рассвело, он встал, попрощался и ушел. Вернувшись во дворец, он позвал слугу и дал ему мешок, содержащий 31 буханку хлеба, целую головку сыра, фаршированного и зажаренного петуха и бурдюк вина; указав ему местоположение хижины, где он останавливался, он велел ему пойти туда и передать эти подарки 18-летней девушке».

«Слуга взял мешок и отправился исполнять приказы своего господина. — Но простите меня, дамы [говорит рассказчик], если я забыл сказать вам вот что: перед уходом принц приказал слуге сказать девушке такие слова: “Множество, множество комплиментов от моего господина. Вот что он посылает тебе: в месяце 31 день; луна полная; певчий рассвета нафарширован и зажарен; козья шкура натянута и полна”. — Затем слуга направился к хижине, но по пути встретил друзей. “Добрый день, Майкл. Куда ты идешь с этой ношей и что ты несешь?” “Я иду через гору к хижине, куда меня посылает мой господин”. “А что у тебя там? От запаха у нас слюнки текут”. “Смотрите, здесь хлеб, сыр, вино и жареный петух. Это подарок, который мой господин дал мне, чтобы я отнес его бедной девушке”. “О, в самом деле, простак! Садись, чтобы мы могли немного поесть. Как твой господин когда-нибудь узнает об этом?” Они сели на зеленую горную лужайку и принялись за еду. Чем больше они ели, тем сильнее становился их аппетит, так что наши молодцы прикончили 13 буханок, половину сыра, всего петуха и почти половину вина. Когда они наелись и напились досыта, слуга взял остатки и продолжил свой путь к хижине. Прибыв, он нашел девушку, отдал ей подарки и повторил слова, которые приказал сказать его господин».

«Девушка взяла то, что он принес, и сказала ему: “Ты скажешь своему господину: “Множество, множество комплиментов. Я благодарю его за все, что он мне прислал; но в месяце только 18 дней, луна лишь наполовину полна, певчего рассвета там не было, а козья шкура дряблая и пустая. Но, чтобы порадовать куропатку, пусть он не бьет свинью””. (То есть: там было только 18 буханок, половина сыра, никакого жареного петуха, а винный бурдюк был едва наполовину полон; но чтобы, ради удовольствия девушки, он не бил слугу, который не доставил подарок целиком)».

«Слуга ушел и вернулся во дворец. Он повторил принцу то, что сказала ему девушка, за исключением последней фразы, которую он забыл. Тогда принц все понял и велел другому слуге хорошенько отлупить негодяя. Когда виновный получил такую порку, что его кожа и кости ныли, он закричал: “Довольно, принц, мой господин! Подожди, пока я скажу тебе еще одну вещь, которую сказала мне девушка, а я забыл тебе передать”. “Ну, что ты хочешь сказать? — поторапливайся”. “Господин, девушка добавила: “Но, чтобы порадовать куропатку, пусть он не бьет свинью””. “Ах, болван! — сказал ему принц. — Почему ты не сказал мне этого раньше? Тогда ты не отведал бы палки. Но пусть будет так”. Через несколько дней принц женился на девушке, и были устроены празднества и великие торжества».

ЛИСА И МЕДВЕДЬ, стр. 240.

Ни в одной другой версии этой басни Лиса не берет с собой камень, когда садится в одно из ведер, а затем выбрасывает его — да и вообще она не залезает в ведро; она просто побуждает другое животное спуститься в колодец, чтобы добыть «хороший сыр». Лафонтен приводит вариант басни, в котором лис спускается в колодец с той же целью и выбирается оттуда, прося волка спуститься и полакомиться «сыром»: пока волк опускается в одном ведре, он вытягивает лиса в другом, и так волк, подобно лорду Уллину, «остается в слезах». М. Беренже-Феро считает эту версию несколько аналогичной басне из своего французского сборника популярных сенегамбийских сказок, «Умная обезьяна и глупый волк», из которой, поскольку она короткая, я могу предложить вольный перевод:

Гордый лев расхаживал взад-вперед, делая несколько шагов вперед, затем движение в сторону, затем величественный шаг назад. Обезьяна на дереве наверху имитирует движения, и ее ужимки приводят льва в ярость, который предупреждает ее прекратить. Обезьяна, однако, продолжает карикатуру и наконец падает с дерева, и ее ловит лев, который сажает ее в яму в земле и, накрыв большим камнем, отправляется искать свою подругу, чтобы они съели обезьяну вместе. Пока его нет, к месту подходит волк и радуется, слыша плач обезьяны, ибо затаил на нее обиду. Волк спрашивает, почему обезьяна плачет. «Я пою, — говорит обезьяна, — чтобы помочь пищеварению. Это заячья нора, и мы вдвоем так плотно поели сегодня утром, что я не могу пошевелиться, а заяц ушел за лекарством. У нас полно еды». «Впусти меня, — говорит волк; — я друг». Обезьяна, конечно, охотно соглашается, и как только волк входит, она выскальзывает и, вернув камень на место, запирает волка. Вскоре подходят лев и его подруга. «Сегодня мы будем есть обезьяну», — говорит лев, поднимая камень. — «Клянусь! В конце концов, у нас будет только волк!» Так бедного волка мгновенно разрывают на куски, в то время как умная обезьяна снова наверху разыгрывает свою львиную пантомиму.

Как ни странно, существует вариант басни о Лисе и Медведе, бытующий среди негров в Соединенных Штатах, согласно «Дядюшке Римусу», этому весьма занимательному сборнику. В № XVI «Братец Кролик» спускается в ведре в колодец, и «Братец Лис» спрашивает его, что он там делает. «О, я просто рыбачу, Братец Лис», — говорит он; и Братец Лис залезает в ведро, в то время как Братец Кролик сбегает и насмехается над своим товарищем.

ПУСТЫННЫЙ ОСТРОВ, стр. 243.

В «Gesta Romanorum» (гл. 74 текста, переведенного Суоном) есть сказка, которая, по-видимому, была навеяна еврейской притчей о Пустынном острове и которая получила широкое распространение по всей Европе: умирающий король завещает своему сыну золотое яблоко, которое он должен отдать самому большому дураку, которого сможет найти. Молодой принц отправляется в путешествие и, встретив многих дураков, ни одного из которых, однако, он не счел достойным «приза», попадает в страну, король которой правит только один год, и обнаруживает, что тот предается всевозможным удовольствиям. Он предлагает королю яблоко, объясняя условия завещания своего отца и говоря, что считает его самым большим из всех дураков, поскольку тот не воспользовался должным образом своим годом правления. — Распространенная устная форма этой истории гласит, что придворный шут пришел к постели своего умирающего господина, который сказал ему, что отправляется в очень долгое путешествие, и на вопрос шута, сделал ли он надлежащие приготовления, получил отрицательный ответ. «Тогда, — сказал дурак, — пожалуйста, возьми мой жезл, ибо ты поистине самый большой из всех дураков».

ДРУГИЕ РАВВИНИСТИЧЕСКИЕ ЛЕГЕНДЫ И СКАЗКИ.

В качестве аналогов или вариантов эпизодов в нескольких широко распространенных европейских народных сказках в некоторых моих прежних книгах цитируются другие еврейские легенды; например: «Истинный сын» в «Популярных сказках и вымыслах», том I, стр. 14; «Моисей и Ангел» (пути Провидения: оригинал «Отшельника» Парнелла), том I, стр. 25; мистический гимн «Козленка, козленка, мой Отец купил», возможный оригинал нашей детской кумулятивной рифмовки «Дом, который построил Джек», том I, стр. 291; «Награда за соблюдение субботы», том I, стр. 399; «Задуманный развод», том II, стр. 328, о котором, помимо цитируемых там европейских вариантов, другие версии можно найти в «Итальянских народных сказках» проф. Крейна: «Умная девушка» и примечания; «Потерянный верблюд» в «Группе восточных романов и рассказов», стр. 512. В «Оригиналах и аналогах некоторых «Кентерберийских рассказов» Чосера» (для Общества Чосера) я привел две любопытные еврейские версии «Рассказа Франклина» в статье под названием «Безрассудное обещание девицы», стр. 315, 317. Подборка еврейских острот приведена в конце статей о восточном остроумии и юморе в настоящем томе (стр. 117); и забавная история, также из Талмуда, воспроизведена в моей «Книге Синдбада», стр. 103, примечание, об афинянине и остроумном портном; и в той же работе, стр. 340, примечание, сделана ссылка на еврейскую версию знаменитой сказки о Матроне из Эфеса. В этих книгах может быть больше того, что я не могу припомнить.

АРАБСКАЯ СКАЗКА О ЛЮБВИ.

У влюбленных и безумцев мозг кипит,

Фантазия их так сильна, что видит

Больше, чем холодный разум может постичь.

«Сон в летнюю ночь».

В каждой стране есть своя любимая история любви: во Франции — Абеляра и Элоизы, в Италии — Петрарки и Лауры; вся Европа имеет общую трогательную историю Ромео и Джульетты; а у мусульман есть вечно свежая история о любви и печалях Меджнуна и Лейли. Из десяти или двенадцати сохранившихся персидских поэм об этой старой истории, те, что написаны Низами, умершим в 1211 г. н.э., и Джами, XV века, считаются самыми лучшими; хотя версия Хатифи (ум. 1520) высоко ценится сэром Уильямом Джонсом. Турецкий поэт Фузули (ум. 1562) также сделал эту историю основой прекрасной мистической поэмы, из которой г-н Гибб привел несколько переведенных отрывков — очень искусно воспроизводя оригинальный ритм и рифму — в своих «Османских поэмах». Ниже приводится краткое изложение истории Меджнуна и Лейли:

Кайс (правильно, Кайс), красивый сын Саида Омри, арабского вождя из Йемена, влюбляется в прекрасную девушку из другого племени: девицу, яркую, как луна, грациозную, как кипарис; с локонами, темными, как ночь, и поэтому ее называли Лейли; которая покорила все сердца, но главным образом сердце Кайса. Его страсть взаимна, но вскоре влюбленные разлучаются. Семья Лейли переезжает в далекие горы Неджда, и Кайс, обезумевший, с всклокоченными волосами и грудью, обнаженной перед палящим солнцем, бродит по пустыне в поисках ее жилища, заставляя скалы эхом отзываться на его голос, постоянно взывающий к ее имени. Его друзья, найдя его в плачевном состоянии, привозят домой, и с тех пор его называют Меджнун — то есть тот, кто безумен или неистов от любви. Саид Омри, его отец, обнаружив, что Меджнун глух к добрым советам — что ничто, кроме обладания Лейли, не может вернуть его в здравый ум, — собирает своих последователей и отправляется к жилищу семьи Лейли, и, представ перед отцом девушки, высокомерно предлагает союз своего сына с Лейли; но предложение отклоняется на том основании, что сын Саида Омри — маньяк, и он не отдаст свою дочь человеку, лишенному рассудка; но если он вернется в здравый ум, он даст согласие на их союз. Возмущенный этим ответом, Саид Омри возвращается домой, и после того, как его друзья тщетно пытались использовать любовные зелья, чтобы заставить отца Лейли смягчиться, в качестве последнего средства они предлагают Меджнуну жениться на другой девушке, после чего обезумевший любовник снова ищет пустыню, где они снова находят его почти при смерти и привозят обратно в свое племя.

Теперь приближается сезон паломничества в Мекку, и считается, что посещение святой святыни и вод Земзема может вылечить его безумие. Соответственно, Меджнуна, слабого и беспомощного, перевозят в Мекку на носилках. Самый горячо молящийся отец в Каабе о его выздоровлении, но все тщетно, и они возвращаются домой. Снова Меджнун сбегает в пустыню, откуда его любовные жалобы, выраженные в красноречивых стихах, доходят до Лейли, которая ухитряется отвечать на них, также в стихах, уверяя своего возлюбленного в собственном отчаянии и своей постоянности.

Однажды галантный молодой вождь, Ибн Салам, случайно проходит мимо жилища Лейли и, увидев прекрасную девушку среди ее подруг, влюбляется в нее и немедленно просит ее руки у ее родителей. Отец Лейли не отвергает красивого и богатого жениха, который разбрасывает свое золото, как если бы это был просто песок, но просит его подождать, пока его дочь не достигнет надлежащего возраста для брака, когда свадьба будет должным образом отпразднована; и с этим обещанием Ибн Салам уезжает.

Тем временем Ноуфаль, вождь, на чьей земле поселился Меджнун, однажды во время охоты натыкается на несчастного любовника и, пораженный его видом, спрашивает о причине его бедствия. Ноуфаль проникается теплой дружбой к Меджнуну и посылает гонца к отцу Лейли, чтобы просить ее руки для своего друга. Но родитель девицы презрительно отказывается подчиниться, и тогда Ноуфаль идет со своими последователями против него. Происходит битва, в которой Ноуфаль побеждает. Отец Лейли затем приходит к Ноуфалю и предлагает покорность; но он заявляет, что скорее предаст свою дочь смерти перед своим лицом, чем согласится на ее союз с Меджнуном. Видя, что старик так решителен, Ноуфаль оставляет свое предприятие и возвращается в свою страну.

И вот Ибн Салам, выждав назначенное время, приходит со своими соплеменниками требовать руки Лейли; и, несмотря на ее слезы и протесты, она выходит замуж за богатого молодого вождя. Проходят годы — утомительные годы супружеской жизни для бедной Лейли, чье сердце всегда верно ее странствующему возлюбленному. Наконец, незнакомец разыскивает Меджнуна и говорит ему, что его возлюбленная Лейли желает короткого свидания с ним возле своего жилища. Тотчас же обезумевший любовник мчится к месту встречи; но когда Лейли сообщают о его прибытии, ее чувство долга преодолевает страсть всей ее жизни, и она решает отказаться от опасной встречи, и бедный Меджнун уезжает, так и не увидев свою любимую. С тех пор он — постоянный обитатель пустыни, имеющий своими спутниками зверей и птиц дикой природы — его одежда в лохмотьях, волосы всклокочены, тело истощено до тени, босые ноги изранены шипами. По прошествии многих лет муж Лейли умирает, и прекрасная вдова проходит предписанный период разлуки (идда), после чего Меджнун спешит обнять свою возлюбленную. Подавленные силой своих эмоций, оба некоторое время молчат; наконец Лейли обращается к Меджнуну нежными словами; но когда он находит голос, чтобы ответить, становится очевидно, что реакция полностью погасила последнюю искру разума: Меджнун теперь безнадежный маньяк, и он бросается из объятий Лейли и снова ищет пустыню. Лейли так и не оправилась от потрясения, вызванного этим открытием. Она чахла, и с последним вздохом попросила свою мать передать известие о ее смерти Меджнуну и заверить его в своей постоянной, неугасимой любви. Когда Меджнун слышит о ее смерти, он посещает ее могилу и, изнуренный своим путешествием и многими лишениями, ложится на дерн, покрывавший ее останки, и умирает — жертва чистой, вечной любви.

Возможно, читатели с сентиментальным настроем — часто склонные к «тающему» настроению — могут испытать своего рода приятную грусть, читая ритмический прозаический перевод отрывка из поэмы Низами, в котором

Меджнун оплакивает смерть Лейли.

Когда Зайд, с сердцем, пораженным горем, услышал, что в безмолвной гробнице та луна закатилась, он плакал и скорбел, и печально текли его слезы. Кто в этом мире свободен от горя и слез? Затем, облаченный в соболиные одежды, подобно угнетенному, ищущему возмездия, он, взволнованный и плачущий, как весеннее облако, поспешил к могиле Лейли; но, когда он склонился над ней, не спрашивай, как раздулась его душа от горя; в то время как из его глаз непрерывно текли кровавые слезы, и от его вида и стонов люди бежали. Иногда он скорбел с такой глубокой и печальной скорбью, что от его горя небо становилось темным. Затем от гробницы того прекрасного цветка он направился в пустыню. Там искал странник с путей человеческих того, чья ночь была теперь окутана тьмой, так как та яркая лампа погасла; и, сидя рядом с ним, плача и вздыхая, он бил себя в грудь и ударял головой о землю. Когда Меджнун увидел его таким опечаленным, он сказал: «Что случилось с тобой, брат мой, что твоя душа так подавлена? и почему так бледна эта щека? и почему эти соболиные одежды?» Он ответил: «Потому что судьба теперь изменилась: соболиный поток излился из земли, и даже смерть прорвала свои железные врата; град обрушился на сад, и ни одного листа от нашей розовой беседки теперь не осталось. Луна упала с небосвода, и простерт на лугу тот колышущийся кипарис! Лейли была, но теперь ушла из мира; и от раны, которую причинила твоя любовь, она умерла».

Едва эти акценты достигли его слуха, как Меджнун упал без чувств, словно пораженный молнией. Некоторое время он лежал в обмороке; придя в себя, он поднял голову к небу и воскликнул: «О безжалостный! какая суровая судьба для такого беспомощного? Зачем такой гнев? Зачем поражать травинку молнией и на муравье [т.е. на себе] проявлять свою силу? Один муравей и тысяча мук ада, когда хватило бы одной искры! Зачем так короновать кубок кровью и обманывать все мои надежды? Я горел пламенем, которое питала та лампа; и от того дыхания, которое погасило ее свет, я тоже испускаю дух». Так, подобно Асре, он жаловался и, подобно Вамику, пересекал пустыню во всех направлениях, его сердце разбито, а одежды разорваны; в то время как звери смотрели на него, его слезы текли так постоянно, что в их глазах стояла слеза; и, подобно тени, Зайд продолжал следовать за его шагами. Когда, плача и скорбя, Меджнун прошел таким образом через многие холмы и многие долины, как направляло его горе, он пожелал увидеть гробницу той, которую любил; и затем спросил Зайда, где то место, где находится ее могила, и где дерн, который вырос над ней.

Но как только он подошел к гробнице, пораженный ее видом, чувства покинули его. Придя в себя, он воскликнул: «О Небо! что мне делать, или к какому средству прибегнуть, когда я увядаю, подобно лампе? Увы! эта похитительница сердец была всем, что я ценил в этом мире: и теперь, увы! в гневе, ужасная Судьба безжалостным ударом вырвала ее у меня. В руке я держал прекрасный цветок; пришел ветер и разбросал все его лепестки. Я выбрал кипарис, который грациозно рос в саду; но вскоре ветер судьбы уничтожил его. Весна велела расцвести цветку; но Фортуна не захотела охранять цветок. Группу лилий я сохранил, чистых, как мысли, что рождались в моей груди; но один несправедливый похитил их. Я сеял, но он пожал урожай».

Затем, покоясь головой в гробнице, он скорбно плакал и говорил: «О прекрасный цветок, пораженный дыханием осени и ушедший из этого мира, прежде чем ты узнала его! Сад, когда-то цветущий, а теперь опустошенный! О плод созревший, но не вкушенный! Может ли такая, как ты, быть подвержена смертности земли, и такая, как ты, покоиться во тьме гробницы? И где теперь та родинка, которая казалась зернышком мускуса? И где те глаза, мягкие, как у газели? Где те рубиновые губы? И где те вьющиеся локоны? В какие яркие цвета теперь украшена твоя форма? И из-за любви к кому теперь сгорает твоя лампа? Чьим нежным глазам теперь представлены твои прелести? И кого пленить теперь развеваются твои пряди? У края какого потока теперь виден тот кипарис? И в какой беседке теперь накрыт пир? Ах, могла ли такая, как ты, почувствовать муки смерти и лежать в этой узкой пещере? Но над твоей кельей я скорблю, так как ты была всем, что я любил; и прежде чем мое горе прекратится, могила станет моим другом. Ты была взволнована, как песок пустыни; но теперь ты покоишься, как вода озера. Ты, подобно луне, исчезла; но, хотя и невидимая, луна остается прежней; и теперь, хотя твоя форма скрыта от меня, все же в моей груди остается любимое воспоминание. Хотя далеко удалена за пределами моего больного зрения, все же твой образ созерцается в моем сердце. Твоя форма теперь ушла, но вечное горе занимает ее место. На тебе была сосредоточена моя душа, и никогда твоя память не будет забыта. Ты ушла и из этой пустыни сбежала, и теперь покоишься в беседках Рая. Я тоже через некоторое время сброшу эти оковы и там воссоединюсь с тобой. До тех пор, верный любви, которую я поклялся хранить, вокруг твоей гробницы я буду склонять свои шаги. Пока я не приду к тебе в эту узкую келью, чист будь твой саван! Пусть Рай вечный будет твоим блаженным особняком! И пусть твоя душа будет принята в милость твоего Бога! И пусть твой дух Его благодатью будет оживлен в вечности!»

«Это, — мне слышится, как восклицает какой-то женоненавистник после прочтения этого, — это полная бессмыслица — это чистое безумие!» И так оно и есть, возможно. Во всяком случае, эти страстные слова, как предполагается, произносятся бедным юношей, который сошел с ума от любви. Наш женоненавистник — и могу ли я осмелиться включить сюда опытного женатого мужчину? — вероятно, возразит, что всякая любовь между молодыми людьми — это не только глупость, но и чистое безумие; и он еще больше укрепится в этом мнении, когда узнает, что, согласно некоторым серьезным персидским писателям, Лейли на самом деле была смуглого лица и далеко не была той красавицей, какой представлял ее себе ее ослепленный любовник: тем самым подтверждая изречение нашего великого драматурга в вечно свежем отрывке, где он делает «безумца, любовника и поэта» «состоящими из одного воображения», любовника, видящего «красоту Елены в челе Египта!» — Несмотря на все это, древняя легенда о Лейли и Меджнуне оказалась вдохновляющей темой для более чем одного великого поэта Персии в период самого расцвета литературы этой страны — за что давайте все будем должным образом благодарны.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ПРИМЕЧАНИЯ.

«ВАМИК И АСРА», стр. 289.

Это название древней персидской поэмы, сочиненной в правление Ануширвана, 531-579 гг. н.э., от которой до нас дошли лишь некоторые фрагменты, включенные в арабскую поэму. В 1833 году фон Хаммер опубликовал немецкий перевод в Вене: Wamik und Asra; das ist, Glühende und die Blühende. Das älteste Persische romantische Gedicht. Jun fünftelsaft abgezogen, von Joseph von Hammer (Вамик и Асра; то есть Светящаяся и Цветущая. Древнейшая персидская романтическая поэма. Перевод пятой части и т.д.). Герой и героиня, а именно Вамик и Асра, являются олицетворениями двух великих принципов тепла и растительности, оживляющей энергии небес и соответствующей продуктивности земли. — Эта благородная поэма является предметом очень интересной статьи в «Foreign Quarterly Review», том XVIII, 1836-7, где приводятся некоторые из наиболее ярких отрывков в английских стихах, из которых следующим может служить образец:

«Цветущей» Асру справедливо называли,

Ибо она, умом и обликом, цветком стояла;

Красотой, юностью и грацией божественно создана,

Святейшим духом, наполненным небесным благом.

Весна, когда тепла, в полном блеске являясь,

Вдыхая веселые желания в самую сердцевину

Юных сердец, и самое нежное влияние бросая,

Все же скрывала свое цветение, ее красоты цветение прежде;

Ради нее преданный отрекался от самой своей веры.

Ее волосы были ярки, как гиацинтовые краски;

Ее щека была румяной, сияющей, как роза Эдема;

Мягкий нарцисс окрашивал ее спящие глаза,

И белый ее лоб, как лотос показывает

Против самых ранних летних лучей, мерцающих прекрасно.

Давлат Шах рассказывает любопытную историю об этой поэме, которая имеет большое сходство с историей разрушения Александрийской библиотеки по приказу фанатичного халифа Умара: однажды, когда Амир Абдулла Тахир, правитель Хорасана при халифах Аббасидах, давал аудиенцию, некий человек преподнес ему книгу как редкий и ценный подарок. Он спросил: «Что это за книга?» Человек ответил: «Это история Вамика и Асры». Амир заметил: «Мы — читатели Корана, и мы не читаем ничего, кроме этого священного тома, и преданий Пророка, и таких рассказов, которые относятся к нему, и поэтому у нас нет нужды в книгах такого рода. Они, кроме того, являются сочинениями неверных и произведениями поклонников огня, и поэтому должны быть отвергнуты и презираемы нами». Затем он приказал бросить книгу в воду и издал приказ, чтобы все книги, которые можно найти в королевстве и которые являются сочинениями персидских неверных, были немедленно сожжены.

ДРУГОЙ ЗНАМЕНИТЫЙ АРАБСКИЙ ЛЮБОВНИК.

Едва ли менее знаменита, чем история Меджнуна и Лейли — по крайней мере, среди арабов — история поэта Джамиля и прекрасной девицы Бусайны. Говорят, что Джамиль влюбился в нее, когда был еще мальчиком, и по достижении зрелости просил ее руки, но ее отец отказал. Затем он сочинял стихи в ее честь и тайно навещал ее в Вади-ль-Кура, восхитительной долине близ Медины, очень воспетой поэтами. Джамиль впоследствии отправился в Египет с намерением прочитать Абду-ль-Азизу ибн Марвану поэму, которую он сочинил в его честь. Этот правитель допустил Джамиля в свое присутствие и, выслушав его хвалебные стихи и щедро наградив его, спросил его о его любви к Бусайне и узнал о его пылкой и мучительной страсти. На это Абду-ль-Азиз пообещал соединить Джамиля с ней и велел ему остаться в Мисре (Каире), где он отвел ему жилище и снабдил всем необходимым. Но Джамиль умер там вскоре после этого, в 82 г. х. (701 г. н.э.).

Следующий рассказ приводится в «Китаб аль-Агани» со слов знаменитого поэта и филолога Аль-Асмаи, который процветал в VIII веке:

Человек, присутствовавший при смерти Джамиля в Египте, рассказывает, что поэт позвал его и сказал: «Если я отдам тебе все, что оставлю после себя, выполнишь ли ты одну вещь, которую я тебе поручу?» «Клянусь Аллахом, да», — сказал другой. «Когда я умру, — сказал Джамиль, — возьми этот мой плащ и отложи его в сторону, но все остальное оставь себе. Затем иди к племени Бусайны, и когда будешь рядом с ними, оседлай этого моего верблюда и сядь на него; затем надень мой плащ и разорви его, и, взобравшись на холм, выкрикни эти стихи: “Посланник открыто провозгласил смерть Джамиля. У него теперь жилище в Египте, из которого он никогда не вернется. Было время, когда, опьяненный любовью, он гордо волочил свой плащ по полям и пальмовым рощам Вади-ль-Кура! Восстань, Бусайна! и громко оплакивай: плачь по лучшему из всех твоих любовников!”» Человек сделал то, что приказал Джамиль, и едва закончил стихи, как вышла Бусайна, прекрасная, как луна, когда она появляется из-за облака. Она была закутана в плащ и, подойдя к нему, сказала: «Человек, если то, что ты говоришь, правда, ты убил меня; если ложь, ты опозорил меня!» [т.е. связав ее имя с именем чужого человека, все еще живого]. Он ответил: «Клянусь Аллахом! я говорю только правду», и показал ей плащ Джамиля, увидев который, она издала громкий крик и ударила себя по лицу, и женщины племени собрались вокруг, плача вместе с ней и оплакивая смерть ее возлюбленного. Ее силы в конце концов изменили ей, и она упала в обморок. Через некоторое время она пришла в себя и сказала [в стихах]: «Ни на мгновение я не почувствую утешения от потери Джамиля! Это время никогда не настанет. Раз ты умер, о Джамиль, сын Мамара! муки жизни и ее удовольствия для меня одинаковы». И сказал посланник любовника: «Я никогда не видел человека или женщину, которые плакали бы больше, чем я видел в тот день». — Сокращено из великого Биографического словаря Ибн Халликана в переводе барона Де Слана, том I, стр. 331-326.

АПОКРИФИЧЕСКАЯ ЖИЗНЬ ЭЗОПА, БАСНОПИСЦА.

Происхождение басни о животных до сих пор является спорным вопросом среди ученых, некоторые из которых приписывают его доктрине метемпсихоза, или переселения человеческих душ в различные формы животных; другие, опять же, придерживаются мнения, что звери и птицы были впервые приняты в качестве персонажей вымышленных повествований, чтобы безопасно передавать упрек или давать полезный совет умам абсолютных монархов, которые решительно возмущались «прямотой». Несколько народов древности — особенно греки, индусы, египтяне — были признаны изобретателями басни о животных, и нет оснований полагать, что она не могла быть независимо придумана в разных странах. Однако совершенно точно, что Эзоп не был изобретателем этого вида повествования в Греции, в то время как те басни, приписываемые ему, которые были знакомы нам с детских лет, по большей части подложные и были прослежены до древних восточных источников. Так называемый эзопов аполог о Льве и Доме найден в египетском папирусе, хранящемся в Лейдене. Многие из них — совершенно современные переработки индусских апологев, таких как «Молочница и ее кувшин молока», что породило нашу популярную поговорку: «Не считай цыплят, пока они не вылупились». Тем не менее, подлинные басни Эзопа были распространены в Афинах в лучший период их литературной истории, хотя не похоже, чтобы они существовали в письменном виде при его жизни. Аристофан изображает персонажа в одной из своих пьес, изучающего басни Эзопа по устному пересказу. Когда они были впервые записаны, они были в прозе, и говорят, что Сократ превратил некоторые из них в стихи, его примеру последовал Бабрий, среди прочих, от чьей версии сохранилось лишь несколько басен целиком. Самым знаменитым из его латинских переводчиков является Федр, который заботится сообщить нам, что

Если какие-то мысли в этих ямбах сияют,

Изобретение — Эзопа, а стих — мой.

B.C. Согласно Плануду, Эзоп родился в Амории, в Великой Фригии, рабом, чрезвычайно уродливым: он был остробородым, курносым, быкошеим, толстогубым и чрезвычайно смуглым (отсюда его имя, Айсопос, или Айтопос: обожженное лицо, мавр); пузатым, кривоногим и горбатым; возможно, даже более уродливым, чем Терсит Гомера; хуже всего, косноязычным, неясным и нечленораздельным в своей речи; короче говоря, все, кроме его ума, казалось, отмечало его как раба. Его первый хозяин однажды послал его копать. Крестьянин, подарив хозяину несколько прекрасных свежих инжиров, их дали рабу, чтобы тот поставил их перед ним после бани. Эзопу пришлось зайти в дом; тем временем другие рабы съели инжир, и когда хозяин хватился их, они обвинили Эзопа, который попросил минутку передышки: затем он выпил немного теплой воды и заставил себя вырвать, и, поскольку он не прерывал свой пост, его невиновность была таким образом очевидна. Тот же тест обнаружил воров, которые своим наказанием проиллюстрировали пословицу:

Кто против другого замышляет коварство,

Тем самым сам себя вредит, не подозревая.

На следующий день хозяин отправляется в город. Эзоп работает в поле и угощает своей собственной едой некоторых путешественников, которые сбились с пути, и снова указывает им правильную дорогу. Они на самом деле жрецы Артемиды, и, получив их благословение, он засыпает и видит во сне, что Тихе (т.е. Фортуна) развязывает ему язык и дает ему красноречие. Проснувшись, он обнаруживает, что может сказать bous, onos, dikella (бык, осел, мотыга). Это награда за благочестие, ибо «благодеяние полно добрых надежд». Зенас, надсмотрщик, получает выговор от Эзопа за избиение раба. Это первый раз, когда его услышали говорить отчетливо. Зенас идет к своему хозяину и обвиняет Эзопа в том, что тот богохульствовал на него и богов, и ему отдают Эзопа, чтобы он продал или отдал его, как ему угодно. Он продает его торговцу за три обола (4½ пенса), Эзоп умоляет, что, если он бесполезен для чего-то другого, он сгодится на пугало, чтобы держать его детей в тишине. Когда они прибывают домой, малыши начинают плакать. «Разве я не был прав?» — говорит Эзоп, и другие рабы думают, что его купили, чтобы отвести Сглаз.

Торговец отправляется в Азию со всем своим хозяйством. Эзопу предлагают самую легкую ношу, как новичку. Из мешков, кроватей и корзин он выбирает корзину, полную хлеба — «ноша для двух человек». Они смеются над его глупостью, но позволяют ему делать по-своему, и он шатается под бременем к удивлению своего хозяина. Но на первой остановке для аристона, или завтрака, корзина наполовину опустошена, а к вечеру полностью, и тогда Эзоп триумфально марширует впереди, все хвалят его остроумие. В Эфесе торговец продает всех своих рабов, за исключением музыканта, писца и Эзопа. Оттуда он отправляется на Самос, где надевает новые одежды на двух первых (у него не осталось ни одной для Эзопа) и выставляет их на продажу, Эзопа между ними. Ксанф, философ, жил на Самосе. Он идет на рынок рабов и, видя троих, хвалит хитрость торговца в том, что он сделал двух более красивыми, чем они были на самом деле, по контрасту с уродливым. Спрашивая писца и музыканта, что они знают, их ответ: «Все», на что Эзоп смеется. Цена музыканта (1000 оболов, или шесть гиней) и писца (в три раза больше) мешает философу купить их, и он поворачивается к Эзопу, чтобы посмотреть, из чего он сделан. Он дает ему обычное приветствие: «Khaire!» (Радуйся). «Я не горевал», — парирует Эзоп. «Я приветствую тебя», — говорит Ксанф. «И я тебя», — отвечает Эзоп. «Что ты такое?» «Черный». «Я не это имею в виду, но в каком месте ты родился?» «Моя мать не сказала мне, на втором этаже или в подвале». «Что ты умеешь делать?» «Ничего». «Как?» «Ну, эти парни здесь говорят, что знают, как делать все, и они не оставили мне ни одной вещи». «Клянусь Юпитером, — кричит Ксанф, — он ответил очень хорошо; ибо нет человека, который знает все. Вот почему он смеялся, это ясно». В конце концов, Ксанф покупает Эзопа за шестьдесят оболов (около 7 шиллингов 6 пенсов) и забирает его домой, где его жена (которая «очень чистоплотна») принимает его только из снисхождения.

Однажды Ксанф, встречая друзей в бане, посылает Эзопа домой сварить горох (идиоматически используя слово в единственном числе), ибо его друзья придут поесть с ним. Эзоп варит один горох и ставит его перед Ксанфом, который пробует его и велит ему подавать на стол. Воду затем ставят на стол, и Эзоп оправдывается перед своим ошеломленным хозяином, который затем посылает его за четырьмя свиными ножками. Пока они варятся, Ксанф украдкой вынимает одну, и когда Эзоп обнаруживает это, он принимает это за заговор против него других рабов. Он бежит во двор, отрезает ногу у свиньи, кормящейся там, и бросает ее в котел. Вскоре другая нога возвращается, и Эзоп в замешательстве видит пять ножек в варке. Он подает их, однако, и когда Ксанф спрашивает его, что означают пять, он отвечает: «Сколько ног у двух свиней?» Ксанф говорит: «Восемь», Эзоп парирует: «Тогда здесь пять, а поросенок, кормящийся внизу, идет на трех». Когда его упрекают, он настаивает: «Но, хозяин, нет вреда в том, чтобы сделать сумму на сложение и вычитание, правда?» От стыда Ксанф воздерживается от порки его.

Однажды утром Ксанф дает завтрак, для которого Эзопа посылают купить «лучшее и самое полезное». Он покупает языки, и у гостей (все философы) нет ничего другого. «Что может быть лучше для человека, чем язык?» — говорит Эзоп. В другой раз ему приказывают достать «худшее и самое бесполезное»; снова он приносит языки и снова готов с подобной защитой. Гость ругает его, и Эзоп парирует, что он «злобный и назойливый». Услышав это, Ксанф приказывает ему найти кого-то, кто не является назойливым. В дороге Эзоп находит простую душу и приводит его домой к своему хозяину, который убеждает свою жену терпеть его во всем, что он должен притвориться делать с ней; если гость назойливый (или тот, кто вмешивается), Эзоп получит порку. План проваливается; ибо добрый человек продолжает есть и не обращает внимания на избиение жены, и когда его хозяин, кажется, собирается сжечь ее, он только просит разрешения привести свою собственную жену, чтобы ее также положили на костер.

На симпозиуме Ксанф выпивает слишком много вина и в хвастовстве держит пари на свой дом и все, что в нем содержится, что он выпьет воды моря. Из этой передряги Эзоп спасает его, предлагая потребовать, чтобы все реки были остановлены от впадения в море, ибо он не брался пить и их тоже, и другая сторона удовлетворена.

Однажды к обеду приходит группа ученых гостей, и Эзопа ставят прямо у двери, чтобы не пускать «никого, кроме мудрых». Когда раздается стук в дверь, Эзоп кричит: «Чем собака трясет?» и все, кроме одного, уходят в сильном раздражении, думая, что он имеет в виду их; но этот последний отвечает: «Своим хвостом», и его впускают.

На городском празднике орел уносит муниципальное кольцо, и Эзоп получает свободу по приказу властей за то, что истолковал это знамение как предвестие того, что некий царь намерен присоединить Самос. Этим царем оказывается Крез, который присылает требование о дани. В ответ Эзоп рассказывает свою первую басню — о Волке, Собаке и Овце, а отправляясь послом к Крезу, рассказывает басню о Кузнечике, пойманном собирателем саранчи. Он возвращается домой, принеся «мир с честью». После этого Эзоп путешествует по миру, демонстрируя свою мудрость и остроумие. В Вавилоне он пользуется большим почетом у царя. Затем он посещает Египет и посрамляет мудрецов от имени своего монарха. Вновь вернувшись в Грецию, в Дельфах он оказывается обвинен в краже священной золотой чаши и приговорен к сбрасыванию со скалы. Он взывает к басням о Матроне из Эфеса, Лягушке и Мыши, Жуке и Орле, Старом фермере и его повозке с ослом и другим, но все тщетно, и злодеи сворачивают ему шею.

Таковы некоторые из апокрифических изречений и деяний баснописца Эзопа — способ его смерти является единственным обстоятельством, имеющим хоть какое-то подтверждение. Идея о его физическом уродстве совершенно лишена оснований и, возможно, была принята как контраст к его необычайной проницательности и остроумию, проявленным в анекдотах о нем, рассказанных Планудом. То, что в облике Эзопа не было ничего нескладного, очевидно из того факта, что афиняне воздвигли ему прекрасную статую работы знаменитого скульптора Лисиппа. Латинский сборник басен, приписываемый Эзопу, был впервые напечатан в Риме в 1473 году и вскоре после этого переведен на большинство языков Европы. Около 1480 года греческий текст был напечатан в Милане. С французской версии Кэкстон напечатал их на английском языке в Вестминстере в 1484 году с гравюрами на дереве: «Здесь начинается Книга о тонкой Истории и Баснях Эзопа. Переведено с французского на английский Уильямом Кэкстоном» и т. д. В этой версии описание внешности Эзопа по Плануду воспроизведено: он был «уродлив и дурно сложен, ибо имел большую голову, крупное лицо, длинные челюсти, острые глаза, короткую шею, горбатую спину, большой живот, толстые ноги и большие ступни; и, что еще хуже, он был нем и не мог говорить; но, несмотря на все это, он обладал великим умом и был весьма изобретателен, тонок в придирках и радостен в словах» — противоречие, которое устраняется в более позднем издании утверждением, что впоследствии он обрел дар речи. Любопытно обнаружить, что шотландский поэт Роберт Генрисон (XV век) в одном из прологов к своим стихотворным версиям некоторых басен рисует совсем иной портрет Эзопа. Он рассказывает нам, что однажды в середине июня, «в ту радостную сладкую пору», он отправился в лес, где был очарован «шумом птиц, весьма восхитительным», и «сладок был запах цветов белых и красных», и, укрывшись под зеленым боярышником от жары, он уснул:

И в моем сне, казалось, сквозь чащу прошел

Прекраснейший муж, что я видел когда-либо.

Его мантия была из ткани, белой как молоко,

Его химера была из камлота пурпурно-коричневого цвета;

Его капюшон из алого сукна, хорошо отороченный шелком,

On hekellit-wyis,141 untill his girdill doun;

His bonat round, and of the auld fassoun,142

Его борода была бела, глаза велики и серы,

С вьющимися волосами, что лежали на плечах.

Свиток бумаги он нес в руке,

Лебединое перо торчало за ухом,

Ane inkhorne, with ane prettie gilt pennair,145

Шелковая сума, что висела у него на поясе:

Так был он добротно облачен в свое снаряжение.

Крупного телосложения и с внушительным лицом;

Прямо туда, где я лежал, он подошел твердым шагом.

Арабский мудрец Лукман, согласно преданию, был чернокожим рабом с отталкивающей внешностью, из чего, а также из тождества апологов в арабском сборнике, носящем его имя как автора, с так называемыми эзоповыми баснями, некоторые писатели предположили, что Эзоп и Лукман — это просто разные имена одного и того же лица. Но басни, приписываемые Лукману, были по большей части (если не полностью) заимствованы из греческого языка; и нет никаких оснований полагать, что Лукман сочинял какие-либо апологи. Существуют различные предания относительно происхождения и истории Лукмана. Говорят, что он был эфиопом и был продан в рабство израильтянам во время правления Давида. Согласно одной версии, он был плотником; другая описывает его как бывшего портного; в то время как третья гласит, что он был пастухом. Если верить арабам, он был близким родственником патриарха Иова. Среди анекдотов, рассказываемых о его кротком нраве, есть следующий: хозяин однажды дал ему съесть горький лимон. Лукман съел его целиком, после чего хозяин, крайне удивленный, спросил его: «Как ты мог съесть такой невкусный плод?» Лукман ответил: «Я получил от тебя так много милостей, что неудивительно, если я однажды в жизни съем горький лимон из твоей руки». Пораженный этим великодушным ответом, хозяин, как говорят, немедленно даровал ему свободу. Один знатный еврей, заметив большую толпу вокруг Лукмана, жадно слушавшую его речи, спросил его, не тот ли он чернокожий раб, который недавно пас овец у такого-то человека, на что Лукман ответил утвердительно. «Как же ты, — продолжал спрашивать его собеседник, — смог достичь столь высокой степени мудрости и благочестия?» Лукман ответил: «Всегда говоря правду, сдерживая свое слово и никогда не вмешиваясь в дела, которые меня не касались». Когда его спросили, у кого он научился вежливости, он ответил: «У людей с грубыми манерами, ибо все, что я видел в них неприятного, я избегал делать сам». А когда его спросили, у кого он приобрел свою философию, он сказал: «У слепых, которые никогда не делают ни шагу, пока не проверят почву». Лукману также приписывают этот афоризм: «Будь ученым человеком, учеником ученых или слушателем ученых; по крайней мере, будь любителем знаний и стремись к совершенствованию». В персидских и турецких сказках Лукман иногда фигурирует как высококвалифицированный врач, а выражение «мудр, как Лукман» стало пословицей во всем мусульманском мире.

ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ ПРИМЕЧАНИЕ.

ВЫПИТЬ МОРЕ ДО ДНА, стр. 306.

Та же шутка встречается и в «Народных сказках айнов», переведенных профессором Бэзилом Холлом Чемберленом и опубликованных в «Folk-Lore Journal» в 1888 году, следующим образом:

Жили-были Вождь Устья Реки и Вождь Верхнего Течения Реки. Первый был очень тщеславен и поэтому хотел пристыдить второго или убить его, вовлекши в попытку совершить нечто невозможное. Поэтому он послал за ним и сказал: «Море — вещь полезная, поскольку оно является первоначальным домом для рыбы, которая поднимается вверх по реке. Но оно очень разрушительно в штормовую погоду, когда яростно бьется о берег. Выпей-ка его до дна, чтобы остались только реки и суша. Если не сможешь этого сделать, то лишишься всего своего имущества». Другой сказал, к большому удивлению тщеславного человека: «Я принимаю вызов». Итак, спустившись к берегу, Вождь Верхнего Течения Реки взял чашку, зачерпнул ею немного морской воды, выпил несколько капель и сказал: «В самой морской воде нет вреда. Ядовиты некоторые реки, впадающие в нее. Поэтому сначала закрой устья всех рек как в стране айнов, так и в Японии, и не давай им впадать в море, а затем я возьмусь выпить море до дна». Тут Вождь Устья Реки почувствовал стыд, признал свою ошибку и отдал все свои сокровища сопернику.

Такая идея, как «остановка рек», вполне могла возникнуть независимо у разных народов, но, конечно, не у такой расы, стоящей так низко на лестнице человечества, как айны, которые, должно быть, получили эту историю от японцев, а те, в свою очередь, вероятно, заимствовали ее из какого-то индо-буддийского источника — возможно, из версии «Книги Синдбада». Конечно, различные европейские версии и варианты были переписаны из одной книги в другую, и о независимом изобретении не может быть и речи.

НЕВЕЖЕСТВО ДУХОВЕНСТВА В СРЕДНИЕ ВЕКА.

Орл. С кем время шествует?

Роз. Со священником, который не знает латыни; ибо он спит спокойно, так как не может учиться, не обремененный бременем тощего и тщетного учения. — «Как вам это понравится».

В течение VII и VIII веков состояние просвещения во всей христианской Европе было настолько низким, что очень немногие епископы могли составлять свои собственные проповеди, а некоторые из этих церковных сановников не считали зазорным публично признавать свою неспособность написать даже собственные имена. В актах Эфесского и Халкидонского соборов встречаются многочисленные примеры надписи следующего содержания: «Я, ——, подписался рукой ——, потому что не умею писать»; и после того, как такой епископ признавался, что не умеет писать, следовало: «Я, ——, чье имя написано ниже, поэтому подписался за него».

Альфред Великий, которому было двенадцать лет, прежде чем нашелся наставник, способный обучить его алфавиту, жаловался к концу IX века, что «от Хамбера до Темзы не было ни одного священника, который понимал бы литургию на своем родном языке или мог бы перевести самый простой отрывок с латыни»; а корреспондент Абеляра, примерно в середине XII века, делая ему комплимент по поводу того, что к нему стекаются ученики из всех стран, говорит, что «даже Британия, как бы далека она ни была, посылает своих дикарей, чтобы они обучались у вас».

Анри Этьен в предисловии к своей «Апологии Геродота» говорит, что «самое грубое и тупое невежество можно было найти под монашескими капюшонами, особенно у священников, торгующих мессами, чему нам тем менее стоит удивляться, учитывая то, чем попрекает их Мено: что вместо книг в их кельях не было ничего, кроме меча, или длинного лука, или арбалета, или какого-то подобного оружия. Но как могли они посылать ad ordos таких невежественных ослов? Вы должны заметить, сэр, что те, кто их экзаменовал, были такими же мудрыми, как сами вальдшнепы, и поэтому судили о них, как писцы о пикинерах, а слепые о цветах. Или же, если у них было в запасе столько знаний, что они могли с трудом осознать свою некомпетентность, все же, чтобы угодить тем, кто их рекомендовал, они позволяли им пройти. Один из них знаменит среди прочих: когда епископ, сидя за столом, спросил его: «Es tu dignus?» (Ты достоин?), он ответил: «Нет, мой лорд, но я скоро буду обедать с вашими людьми». Ибо он подумал, что dignus (то есть достойный) означает обедать».

Этьен приводит еще один пример, который, однако, скорее относится к разряду историй о простаках: молодой человек, пришедший к епископу для принятия в духовный сан, чтобы проверить его знания, был спрошен прелатом: «Кто был отцом Четырех сыновей Эмона?» — и, не зная, что ответить, этот многообещающий кандидат был отвергнут как некомпетентный. Вернувшись домой и объяснив, почему его не рукоположили, отец сказал ему, что он должен быть ослом, если не может сказать, кто был отцом четырех сыновей Эмона. «Смотри, умоляю тебя, — сказал он, — вон там Великий Джон, кузнец, у которого четыре сына; если бы кто-нибудь спросил тебя, кто их отец, разве ты не сказал бы, что это Великий Джон, кузнец?» «Да, — сказал блестящий юноша, — теперь я понимаю». После этого он снова пошел к епископу и, будучи спрошен во второй раз: «Кто был отцом Четырех сыновей Эмона?», он быстро ответил: «Великий Джон, кузнец».

Тот же автор спрашивает, кто, кроме церковников тех времен невежества, искажал и извращал текст Нового Завета? Так, в притче о потерянной монете evertit domum, «она перевернула дом», было подставлено вместо everrit domum, «она вымела дом». А в Деяниях Апостолов, где описывается, как Савла (или Павла) спускали из дома на стене Дамаска в корзине, вместо demissus per sportam было подставлено demissus per portam, исправление, которое вызвало довольно остроумную латинскую эпиграмму следующего содержания: