«Знакомые письма Джона Адамса и его жены Эбигейл Адамс во время революции»

265. Джон Адамс.

Без даты, 1780 г.

Моя дорогая Порция, — Приложенный диалог в тенях был написан мистером Эдмундом Дженнингсом, ныне проживающим в Брюсселе, уроженцем Мэриленда. Я пришлю вам остальное, когда смогу достать. Как я оплакиваю потерю моих пакетов с Остином! Там были, я полагаю, письма из Конгресса, имеющие для меня большое значение. Не знаю, что я буду делать без них. Полагаю, там было разрешение брать деньги и т. д. Письмо мистера Т. от его отца намекает, что мистер Л. едет сюда. Это будет превосходно.

С момента моего прибытия в этот раз я ездил по Парижу больше, чем раньше. Сельские виды вокруг этого города очаровательны. Общественные прогулки, сады и т. д. чрезвычайно красивы. Сады Пале-Рояль и сады Тюильри очень хороши. Площадь Людовика XV, Вандомская площадь или площадь Людовика XIV, площадь Побед, Королевская площадь — это прекрасные площади, украшенные очень великолепными статуями. Я хотел бы, чтобы у меня было время описать вам эти объекты так, как я сделал бы это двадцать пять лет назад; но моя голова слишком полна планов, а сердце — тревоги, чтобы использовать выражения, заимствованные у сами знаете кого. Прогуляться по садам дворца Тюильри и описать тамошние статуи, все из мрамора, в которых древние божества и герои представлены с изысканным искусством, было бы очень приятным развлечением и поучительным досугом, улучшающим знания в истории, мифологии, поэзии, а также в скульптуре. Еще одна прогулка в садах Версаля была бы полезной и приятной. Но наблюдать за этими объектами со вкусом и описывать их так, чтобы быть понятым, потребовало бы больше времени и размышлений, чем я могу себе позволить. Действительно, не изящные искусства нужны нашей стране; полезные, механические искусства — вот что нам нужно в молодой стране, еще простой и не слишком продвинутой в роскоши, хотя, возможно, слишком продвинутой для ее возраста и характера. Я мог бы заполнить тома описаниями храмов и дворцов, картин, скульптур, гобеленов, фарфора и т. д., если бы у меня было время; но я не мог бы сделать это, не пренебрегая своим долгом. Наука управления — это то, что я обязан изучать больше, чем все другие науки; искусства законодательства, администрации и переговоров должны занять место, по сути, исключить все другие искусства. Я должен изучать политику и войну, чтобы мои сыновья могли иметь свободу изучать математику и философию. Мои сыновья должны изучать математику и философию, географию, естественную историю и военно-морскую архитектуру, навигацию, торговлю и сельское хозяйство, чтобы дать своим детям право изучать живопись, поэзию, музыку, архитектуру, скульптуру, гобелены и фарфор. Прощайте.

266. Джон Адамс.

Paris, 17 June, 1780.

Моя дорогая Порция, — Вчера я получил письмо от 26 апреля от брата Крэнча, за которое благодарю его и отвечу как можно скорее. Он говорит мне, что вы выписали на меня небольшой вексель. Мне жаль это слышать, потому что я посылал и должен был продолжать посылать вам небольшие подарки, благодаря которым вы могли бы справляться лучше, чем выписывая векселя. Я не хотел бы, чтобы вы выписывали еще. Я буду присылать вам вещи, которые лучше покроют ваши расходы. Машина ужасно дорогая. Мистер К. хочет знать, может ли он выписать вексель на меня. Я хотел бы, чтобы в моих силах было помочь ему, но это не так. У меня нет денежных переводов, ни на что рассчитывать. Ни строчки из Конгресса, ни от кого-либо из членов с тех пор, как я оставил вас. Мои расходы в Испании были выше всякого воображения, а мои расходы здесь настолько непомерны, что я не могу оплатить ни один вексель от кого бы то ни было, даже от вас, за исключением того, который вы выписали. Я должен просить вас быть как можно более благоразумной. Поверьте, у ваших детей будет повод для всей вашей экономии. Мистер Джохоннот должен прислать мне несколько векселей. Каждый грош потрачен, и даже больше. Вы не можете себе представить мои неизбежные расходы. Не знаю, что делать. Ваши маленькие дела и дела всех наших друзей, мистера Уибирда и т. д., находятся на борту «Альянса» и были там эти четыре месяца, или готовы быть. Пожалуйста, пишите мне через Испанию и Голландию, а также через Францию. Мы все здоровы. Мой долг вашему отцу, моей матери, и любовь и уважение, где это причитается. Мои чувства, боюсь, взяли верх над моим суждением, когда я взял своих мальчиков. Они, однако, ведут себя очень хорошо.

Лондон в ужасе. Губернатор Хатчинсон упал замертво при первом появлении толпы. Они были ужасны. Дух фанатизма и нетерпимости, смешавшись с всеобщим недовольством нации, вылился в насилие самого страшного характера: сожгли дом лорда Мэнсфилда, книги, рукописи; сожгли тюрьму Королевской скамьи и все другие тюрьмы, выпустили всех должников и преступников, разорвали на части дом сэра Джорджа Сэвилла, оскорбили всех лордов парламента и т. д. Многие были убиты, объявлено военное положение, многие повешены. Лорд Джордж Гордон заключен в Тауэр за государственную измену, и чем это закончится, знает только Бог. Толпы кричали: «Мир с Америкой и война с Францией». Бедные несчастные! Как будто это возможно! Англичане не могут вынести мысли о том, что Франция должна диктовать условия мира, как они это называют. Они говорят, что теперь им придется заключить позорный мир, постыдный мир, унизительный мир. Это хуже смерти для них, и так они будут продолжать, пока не будут вынуждены просить о мире, еще более постыдном и унизительном.

В английских газетах они поместили сообщение о смерти мистера Хатчинсона с суровостью, в таких словах: «Губернатора Хатчинсона больше нет. В прошлую субботу он упал замертво. Милосердно надеяться, что его грехи будут похоронены вместе с ним в могиле, но они должны быть записаны в его эпитафии. Его искажения фактов способствовали продолжению войны с Америкой. Примеры необходимы. Следует надеяться, что не все сбегут в могилу без предварительного появления либо на виселице, либо на эшафоте».

Губернатор Бернард, как мне сказали, умер прошлой осенью. Я желаю, чтобы вместе с этими главными орудиями бедствий, которые сейчас терзают почти весь мир, сами эти беды подошли к концу. Ибо хотя они, несомненно, закончатся благополучием человечества и исполнят благожелательные замыслы Провидения по отношению к двум мирам, все же в настоящее время они не радостны, а скорбны. Пусть Небеса позволят вам и мне насладиться прохладным вечером жизни в спокойствии, не потревоженном заботами политики или войны, и, прежде всего, с самым сладким из всех размышлений: что ни амбиции, ни тщеславие, ни алчность, ни злоба, ни зависть, ни месть, ни страх, ни какой-либо низменный мотив или грязная страсть на протяжении всего курса этой великой революции и быстрого, стремительного потока великих и ужасных событий, которые сопровождали ее, не сбили нас с пути нашего долга и велений нашей совести. Давайте будем иметь достаточно амбиций, чтобы сохранить нашу простоту или бережливость и нашу честность, и передать эти добродетели как самое прекрасное из наследств нашим детям.

267. Эбигейл Адамс.

Sunday Evening, 16 July, 1780.

Мой дражайший друг, — Я только что вернулась в свою комнату и взяла перо, чтобы поздравить вас с прибытием флота наших союзников в Ньюпорт, когда меня позвали вниз, чтобы принять самый приятный из подарков — письма от моего дражайшего друга. Одно датировано 28 марта, от мистера Айзарда, и одно от 3 мая, взятое из почтового отделения; но в какой порт они прибыли первыми, я не знаю. Это не могли быть те, что с флотом, так как в них вы упоминаете письма, которые я еще не получила, и не с «Альянса», так как мистер Уильямс отплыл через двадцать пять дней после флота, и она тогда была во Франции. Жаль, я думаю, что она должна оставаться там, когда здесь мы почти в нужде. Наш флот действительно был неудачлив. Мне жаль обнаружить, что до вас дошло лишь несколько строк от меня. Я писала через Испанию, Голландию и Швецию, но у меня не было ни одного прямого сообщения с Францией с тех пор, как вы оставили меня. Я решила открыть связь через Гардоки и хотела бы, чтобы вы воспользовались тем же способом передачи.

Что мне сказать о наших политических делах? Должна ли я восклицать по поводу мер, которые теперь невозможно исправить? Нет. Я буду надеяться на все от щедрой помощи наших союзников в согласии с нашими собственными усилиями. Я не впадаю внезапно в восторг или уныние. Я знаю, что Америка способна на все, за что берется с духом и энергией. «Храбрая в беде, безмятежная в победе, сонная в покое» — вот ее истинная характеристика. И все же я опасаюсь неудачи в наших нынешних усилиях. Усилия велики, и мы отдаем в эту кампанию более половины нашего имущества, чтобы защитить остальное. Тот, кто медлит с выходом на поле боя, не может заработать достаточно дома, чтобы вознаградить того, кто берет его. И все же, если Небеса благословят наши усилия и увенчают этот год благословениями мира, никакое усилие не покажется слишком великим, никакая цена имущества — слишком дорогой. Вся моя душа поглощена этой идеей. Честь моего дражайшего друга, благополучие и счастье этой широко раскинувшейся страны, века еще не рожденные зависят в своем счастье и безопасности от умелого и искусного, честного и прямого исполнения важного доверия, возложенного на него. Мне не подобает писать сейчас все, что у меня на сердце по этому случаю. Моя постоянная молитва за него — чтобы он так исполнил возложенное на него доверие, чтобы заслужить одобряющий взгляд Небес, и чтобы мир, свобода и безопасность увенчали его последние годы в его собственной родной земле.

Маркиза у аббата Рейналя — не единственная дама, которая присоединяет одобряющий голос к голосу своей страны, хотя и ценой своего нынешнего домашнего счастья. Легче восхищаться добродетелью, чем практиковать ее; особенно великую добродетель самоотречения. Я нахожу лишь несколько сочувствующих душ. Почему я должна искать их? Поскольку немногие имеют души, кроме чувствительного рода. Ту, что ближе всего к моей собственной, они отняли у меня и говорят, что честь и слава — это компенсация.

"Fame, wealth, or honor,—what are ye to love?"

Но пусть мое перо умолкнет. Позвольте мне бросить взгляд на письма передо мной. Каков пример? Я следую ему в молчании. Я повторяла вам в прежних письмах, что получила все ваши письма из Испании, если только вы не писали через капитана Траска, который привез мне некоторые вещи, но не письма. Мой отец просит передать вам привет, но, боюсь, никогда больше вас не увидит. Он слабеет с каждым днем; у него медленная лихорадка, которая истощает его плоть и дух. Это нежные узы, и как бы далеко ни продвинулся человек в жизни, любящее дитя чувствует нежелание расставаться с наставником юности, добрым советчиком зрелых лет. И все же столпы должны истлеть со временем, и здание пасть в прах.

Передайте мои комплименты мистеру Дане. Скажите ему, что я навещала его жену, и мы наслаждались днем сладкого общения. Я нахожу, что она не была бы против совершить путешествие, если бы он остался за границей. Она стонет самым горьким образом и не может примириться с его отсутствием. Я для нее просто философ. Я приучена, но не ожесточена к болезненной доле. Доживу ли я до того, чтобы увидеть иначе?

Ваши письма всегда ценны для меня, но особенно тогда, когда они заканчиваются нежным заверением в привязанности, которое, хотя я и не сомневаюсь, никогда не повторяется без возбуждения нежнейших чувств; и никогда не опускается без боли для любящего сердца вашего

Порции.

268. Джон Адамс.

Amsterdam, 15 September, 1780.

Моя дорогая Порция, — Я хочу, чтобы вы писали мне при каждой возможности в это место, а также во Францию. Кажется, будто я никогда больше не получу писем из Америки. Я отправил вам кое-какие вещи с капитаном Дэвисом, но у него нет оружия, и я боюсь, что они будут потеряны при захвате. Я отправлял вещи через «Альянс».

Страна, где я нахожусь, — величайшее любопытство в мире. Эта нация нигде не известна, даже своим соседям. На голландском языке не говорит никто, кроме них самих. Поэтому они ни с кем не общаются, и никто не общается с ними. Англичане — великая нация, и они презирают голландцев, потому что те меньше. Французы — еще более великая нация, и поэтому они презирают голландцев, потому что те еще меньше по сравнению с ними. Но я сильно сомневаюсь, есть ли в Европе нация более достойная уважения, чем голландцы в пропорции. Их трудолюбие и экономия должны быть примерами для мира. У них меньше амбиций, я имею в виду амбиции завоеваний и военной славы, чем у их соседей, но я не замечаю, чтобы у них было больше алчности. И они, я думаю, развивают науку и искусства в большей степени. Коллекции диковинок, публичные и частные, бесчисленны.

Мне сказали, что мистер Сирл прибыл в Брест; но я пока ничего не узнал от него, и не знаю его назначения. Французский и испанский флоты смели шестьдесят судов из английских флотов Ост-Индии и Вест-Индии. Это должно иметь большие последствия. Мы все здоровы. Не ждите мира. Англичане еще не забыли о захвате Чарлстона, по поводу чего они устраивают самые ребяческие ликования. Новый парламент даст министерству жару. Помяните мое слово, у вас не будет мира, кроме того, который вы обеспечите себе сами, уничтожив под корень все британские силы в Америке. Англичане не могут вынести мысли о том, что Франция должна диктовать условия мира, как они это называют. Они говорят, что теперь им придется заключить позорный мир, постыдный мир, унизительный мир. Это хуже смерти для них, и так они будут продолжать, пока не будут вынуждены просить о мире, еще более постыдном и унизительном.

269. Эбигейл Адамс.

15 октября 1780 г.

Мой дражайший друг, — Я закончила длинное письмо вам всего два дня назад, но поскольку я не упускаю ни одной возможности, я пользуюсь этой, так как полковник Флери был достаточно любезен, чтобы написать мне специально из Ньюпорта, чтобы сообщить об этом и пообещать внимательно отнестись к нему. И все же я сомневаюсь в его сохранности. Враг, кажется, собирает огромные силы в этих морях и намерен уничтожить наших союзников. Мы немало беспокоимся за них и не можем не удивляться, что они до сих пор не получили подкреплений. Флот Грейвса, Арбетнота и Родни — все здесь; при таком превосходстве, может ли быть сюрпризом, если господин де Терне станет жертвой? Мой собственный разум, признаюсь, полон опасений; и все же я верю, что мы не будем преданы на отмщение нации, более злой и порочной, чем наша собственная. Мы ежедневно испытываем исправляющую и защищающую руку. Приложенные бумаги дадут вам подробности адского заговора и провиденциального его раскрытия. Ибо, как бы вера в особое Провидение ни была отвергнута современными остроумцами, и неверие слишком многих из подрастающего поколения ни высмеивало эту идею, все же добродетельный ум посмотрит вверх и признает великую Первопричину, без ведома которой даже воробей не падает на землю.

Я с нетерпением жду известий от вас. Ваше последнее письмо, которое я получила, было датировано 17 июня. Я неоднократно писала вам, что мой сундук не был погружен на «Альянс»; это бедное судно было игрушкой не только ветров и волн. Поведение в отношении него считается очень необычным. Она пришла в Бостон, как вы, несомненно, слышали. Ланде отстранен. Человек должен быть переделан, прежде чем он сможет получить право командовать. Надеюсь, капитан Сэмпсон прибыл благополучно. Он вез резолюцию Конгресса, которая вам была нужна.

Вы просите меня прислать вам текущие цены. Я постараюсь это сделать. Кукуруза сейчас тридцать фунтов, рожь двадцать семь за бушель. Мука от ста сорока до ста тридцати за сотню. Говядина — восемь долларов за фунт; баранина — девять; ягнятина — шесть, семь и восемь. Масло — двенадцать долларов за фунт; сыр — десять. Овечья шерсть — тридцать долларов за фунт; лен — двадцать. Вест-индские товары: сахар — от ста семидесяти до двухсот фунтов за сотню; патока — сорок восемь долларов за галлон; чай — девяносто; кофе — двенадцать; хлопковая шерсть — тридцать за фунт. Обмен от семидесяти до семидесяти пяти за твердую валюту. Векселя по пятьдесят. Денег мало; товаров много; огромные налоги. Наши государственные дела таковы. Хэнкок будет губернатором с очень большим большинством; Сенату предстоит выбрать вице-губернатора. Наша конституция читается с большим восхищением в Нью-Йорке и провозглашена королевским губернатором лучшей республиканской формой, которую он когда-либо видел, но с искренней надеждой, что она не будет принята. Как она будет применяться? — вот теперь важный вопрос.

По слухам, в Нью-Йорк из Англии прибыли три тысячи солдат.

Прощайте!

Самая любящая вас.

270. Джон Адамс.

Amsterdam, 18 December, 1780.

Моя дражайшая Порция, — Я сегодня утром отправил мистера Тэкстера с моими двумя сыновьями в Лейден, чтобы они там прожили некоторое время и там продолжили изучение латыни и греческого под руководством отличных учителей, и там посещали лекции знаменитых профессоров в этом университете. Там гораздо дешевле, чем здесь. Воздух бесконечно чище, а общество и разговоры лучше. Это, пожалуй, такой же ученый университет, как любой в Европе.

Я не хотел бы, чтобы дети получали образование в обычных школах в этой стране, где низость души общеизвестна. Учителя — подлые существа, щипающие, пинающие и бьющие детей при каждом удобном случае. Есть, кроме того, общая мелочность, возникающая из непрестанного созерцания стиверов и дуйтов, которая пронизывает весь народ. Бережливость и трудолюбие — добродетели везде, но алчность и скупость — это не бережливость. Голландцы говорят, что без привычки думать о каждом дуйте, прежде чем потратить его, никто не может быть хорошим купцом или вести торговлю с успехом. Это, я полагаю, справедливая максима в целом, но я никогда не хотел бы видеть, чтобы мой сын руководствовался ею. Это верный и надежный путь для трудолюбивого человека стать богатым. Это единственный возможный путь для купца стать первым купцом или самым богатым человеком в месте. Но это цель, к которой, я надеюсь, никто из моих детей никогда не будет стремиться. Действительно верно везде, что те, кто следит за мелкими расходами, всегда богаты.

Я хотел бы, чтобы мои дети следили за дуйтами и фартингами так же благоговейно, как самый заурядный голландец на земле, если бы такое внимание было необходимо для поддержания их независимости. Человек, который обнаруживает склонность и намерение быть независимым, редко преуспевает. Возникает ревность против него. Тираны встревожены с одной стороны, чтобы он не выступил против них. Рабы встревожены с другой стороны, чтобы он не разоблачил их раболепие. Крик со всех сторон: «Он самый гордый человек в мире. Он не может вынести быть обязанным». Я никогда в жизни не наблюдал, чтобы кто-то пытался возложить на меня особые обязательства перед ним, но я подозревал, что у него был замысел сделать меня своим зависимым и иметь претензии на мою благодарность. Против этого я не имел бы возражений, потому что благодарность всегда в нашей власти. Но опасность в том, что люди будут ожидать и требовать от нас большего, чем честь, невинность и прямота позволят нам выполнить.

В нашей стране, однако, любой человек с обычным трудолюбием и благоразумием может быть независимым. Но чтобы положить конец этому вздору, прощайте — с величайшей любовью прощайте.

271. Эбигейл Адамс.

28 января 1781 г.

Мой дражайший друг, — Вчера вечером генерал Линкольн заходил сюда, представляя мне джентльмена по имени полковник Лоренс, сына, как я полагаю, вашего весьма уважаемого друга, покойного президента Конгресса; который сообщил мне, что ожидает отплытия во Францию через несколько дней и возьмет от меня депеши. Хотя я закончила письма вам через Голландию несколько дней назад, я не хотела упустить такую хорошую возможность, как нынешняя. Прошло много времени с даты ваших последних писем, 25 сентября. Я жду с большой тревогой, прислушиваясь к звуку каждого орудия, но ни одно не возвещает о прибытии «Фейм» из Голландии, которую мы очень боимся, что захвачена или потеряна, или «Марс» из Франции. Полковник Лоренс, я полагаю, может дать вам любые сведения относительно армии, которые вы можете пожелать узнать. Мистер Крэнч написал вам по тому же вопросу через Голландию. Ваши друзья здесь жалуются, что вы не пишете им. Я полагаю, Дэвис выбросил полсотни писем. Если вам не везет в этом отношении, с этим ничего не поделаешь.

Имею удовольствие сообщить вам, что отмена одиозного закона о законном платежном средстве была принята Палатой представителей и Сенатом. Губернатор, как и предсказывалось ранее, когда затевается что-то не совсем популярное, страдает подагрой и прикован к постели. Неверный вес и неверные весы — мерзость, и именно в таком свете этот закон должен рассматриваться каждым беспристрастным человеком. Кто, кроме идиота, поверит, что сорок равно семидесяти пяти? Но эта отмена дает нам надежду на то, что справедливость и праведность снова возвысят нашу нацию; что общественное доверие будет восстановлено; что частные лица будут давать в долг государству; и что тяжелые налоги, которые сейчас обременяют все сословия, будут снижены.

Недавний комитет, который занимался вопросами изыскания средств для сбора денег, сообщил нам, что налог еще на два года, равный тому, что мы заплатили в прошлом, избавил бы этот штат от долгов. Вы можете судить об их тяжести; однако наши налоги штата — лишь горчичное зерно по сравнению с нашими городскими налогами. Клинтон, как я слышал, выпустил прокламацию по плану Джермейна, призывающую народ заключить сепаратный мир, что станет лишь новым доказательством невежества и глупости наших врагов, не обратив никого в свою веру. Даже восставшие пенсильванские войска выдали правосудию шпионов, которых прислал к ним Клинтон, предлагая им одежду и жалованье, дав ему понять, что они нуждаются в справедливости от своего штата, а не в милостях от своих врагов.

Сообщается, что Арнольд с отрядом войск отправился в Виргинию, где, как надеются, он и его мирмидоняне встретят свою судьбу. Будь Клинтон великодушным врагом или понимай он человеческую натуру, он, подобно Аврелиану в подобном случае, выдал бы предателя в руки правосудия, зная, что тщетно ожидать верности от человека, предавшего свою собственную страну, которая благодаря его дезертирству может научиться ценить честность и добродетель выше дикой свирепости, которую так часто принимают за мужество. Тот, кто в частной жизни жесток, несправедлив и аморален, вряд ли будет обладать добродетелями, необходимыми генералу или государственному деятелю. И все же в нашей молодой стране неверность и распутство настолько вошли в моду, что на характер тех, кто занимает важные должности, обращают меньше внимания, чем того требуют любовь к добродетели и рвение к общественной свободе, которые, как говорят нам мудрые законодатели древности, являются вернейшими хранителями общественного счастья.

Вы отмечаете в недавнем письме, что ваше отсутствие в родном штате лишит вас возможности быть в нем важным человеком. Надеюсь, вы приносите своей стране за рубежом более значительную пользу, чем могли бы, если бы были ограничены только одним штатом; и пока вы пользуетесь тем же уважением среди своих сограждан, каким пользуетесь сейчас, вы не перестанете быть важным для них дома или за границей.

Да хранит Небо жизнь и здоровье моего дорогого отсутствующего друга и в свое время вернет его в свою страну и в объятия его вечно любящей

Порции.

P. S. Любовь моим дорогим мальчикам. Я отправила вам подарок с полковником Лоуренсом.

272. Эбигейл Адамс.

25 мая 1781 г.

В этот прекрасный месяц, когда природа облачается в свои самые яркие наряды, а животная и растительная жизнь разлита повсюду, когда радостная рука трудолюбия закладывает основу для обильного урожая, кто может не радоваться этому времени года или не смотреть «сквозь природу на Бога природы»;

"To feel the present Deity, and taste

The joy of God, to see a happy world."

Пока мое сердце расширяется, оно, вздыхая, ищет своего спутника и присоединяется к своему первому прародителю в том прекрасном описании Мильтона:—

"Sweet is the breath of Morn, her rising sweet,

With charm of earliest birds; pleasant the sun,

When first on this delightful land he spreads

His orient beams on herb, tree, fruit, and flower,

Glistering with dew; fragrant the fertile earth

After soft showers; and sweet the coming on

Of grateful Evening mild; then silent Night

With this her solemn bird, and this fair moon,

And these the gems of heaven, her starry train:

But neither breath of morn when she ascends

With charm of earliest birds; nor rising sun

On this delightful land; nor herb, fruit, flower,

Glistering with dew; nor fragrance after showers;

Nor grateful Evening mild; nor silent Night

With this her solemn bird, nor walk by moon,

Or glittering starlight, without thee is sweet."

Этот отрывок обладает для меня двойным очарованием, будучи нарисованным рукой истины; и по той же причине, по которой один мой дорогой друг, осмотрев множество прекрасных картин, объявил ту, что изображает прощание Гектора и Андромахи, стоящей их всех. Дневник, в котором это упоминается, не добавляет причин, почему это было так; но Порция почувствовала всю его силу и пролила благодарную слезу в знак признания.

В этот день, мой дорогой друг, исполняется восемь месяцев со дня вашего последнего письма и пять с тех пор, как оно было получено. Вы можете судить о моей тревоге. Не сомневаюсь, что вы писали много раз с тех пор, но Марс, Беллона и старый Нептун в союзе против меня. Думаю, вы все еще должны быть в Голландии, откуда не прибыло ни одного судна с момента объявления войны. Есть несколько недавних прибытий из Франции, но никаких личных писем. Я имела удовольствие слышать о благополучном прибытии нескольких судов, которые вышли отсюда, которыми я писала вам, так что у меня есть основания полагать, что я доставила удовольствие, хотя сама не была участницей того же.

Это письмо будет доставлено вам мистером Сторером, который сначала направляется в Данию и намерен некоторое время пробыть за границей. Если бы вы жили в своей стране, мне не было бы нужды говорить вам, что мистер Сторер — джентльмен с безупречной репутацией, не говоря уже о приятных манерах, поскольку они столь заметны в нем при малейшем знакомстве.

Мы с нетерпением ждем известий из-за границы. У нас в поле будет более внушительная армия, чем когда-либо появлялась там с начала войны; и все набраны на три года или на время войны, большинство из них — люди, которые служили раньше. Города проявили себя по этому случаю с духом, подобающим патриотам.

Мы желаем иметь военно-морские силы, превосходящие те, что у нас были до сих пор, чтобы действовать совместно с нашей армией. Нас обнадеживали изо дня в день, но никто не прибыл. Враг ликует из-за задержки и использует время, чтобы разорять Каролину и Виргинию.

Мы едва ли знаем, чего ожидать от Соединенных провинций, потому что не полностью осведомлены об их настроениях. Британия нанесла удар захватом Юстатиуса, достаточный, чтобы пробудить и объединить их против нее, если в них все еще существует тот дух свободы, который так ярко сиял в их предках и который при гораздо больших трудностях заставил их стойких праотцов отвергнуть тиранию Филиппа. Желаю, чтобы ваши полномочия могли распространяться на союз с ними и чтобы вы были столь же успешны против козней Британии, как прежний посол был против козней другой нации, когда он вел переговоры о тройственном союзе в течение пяти дней с таким искусством, которое всегда делало честь его памяти. Если бы я не была так близко связана, я бы добавила, что есть немалое сходство в характере моего друга и того джентльмена, чьи мемуары я читала с большим удовольствием.

О наших делах в штате я напишу вам, если судно не отплывет до выборов. Наш друг мистер Крэнч идет отсюда представителем единогласным голосованием. Доктор Тафтс из Уэймута избран сенатором. Наш губернатор и вице-губернатор — как в начале. Наша бедная старая валюта испускает последний вздох. Она получила смертельную рану от скопления почти всей массы, поступающей сюда с юга; будучи проинформированной, что здесь к ней относятся с большим уважением и что она может купить здесь прочное и долговечное платье за семьдесят пять бумажных долларов, что вдвое меньше расходов, которые она должна нести там, она отправилась сюда со всей своей свитой; и, будучи сильно развращенной в своих манерах, передала заразу внезапно, и ее повсеместно отвергают. Это нанесло нам большой удар. Мистер Сторер может дать вам больше информации.

Я уже два или три раза сообщала вам, что получила ситец, который вы заказали для меня, через Сэмпсона, хотя многие из них были сильно повреждены из-за намокания. Я еще не получила свои вещи из Филадельфии. Я сообщала вам о своем несчастье там, из-за плохой упаковки. У меня нет счета или письма от мистера Мойлана, хотя у меня есть основания полагать, что многие вещи были украдены, так как все вещи доктора Тафтса пропали, а также несколько моих, согласно счету мистера Ловелла, который был вынужден распаковать то, что осталось, и просушить их у огня, большинство из них сильно повреждены.

Моим дорогим сыновьям я напишу при этой возможности. Я не получала от них ни строчки уже двенадцать месяцев. Надеюсь, они продолжают вести себя достойно уважения каждого, что никогда не перестанет доставлять величайшее удовольствие их любящим родителям. Я приложила счет на несколько предметов с капитаном Брауном. Я повторю его здесь. Все, что касается товаров, будет приемлемым денежным переводом для

Вашей вечно любящей

Порции.

273. Эбигейл Адамс — Джону Куинси Адамсу.

Braintree, 28 May, 1781.

Мой дорогой Джон, — надеюсь, это письмо будет более удачливым, чем твои в последнее время. Я знаю, что ты должен был писать много раз с тех пор, как я имела удовольствие получить от тебя строчку, ибо в этом месяце исполняется год со дня твоего последнего письма. Ни строчки от тебя или моего дорогого Чарльза с тех пор, как вы прибыли в Голландию, где, я полагаю, вы все еще находитесь. Я никогда не была более встревожена, желая услышать известия, но ни одно судно не прибывает из того порта, хотя ожидается несколько.

Я бы порекомендовала тебе познакомиться с историей этой страны, так как во многих отношениях она похожа на революцию твоей собственной. Тирания и угнетение были первоначальными причинами восстания обеих стран. Именно из широкого и обширного взгляда на человечество можно составить справедливую и верную оценку сил человеческой природы. Она предстает облагороженной или обезображенной, в зависимости от того, как религия, правительство, законы и обычаи направляют или руководят ею. Свирепая, грубая и дикая в необработанной пустыне; мрачная, фанатичная и суеверная там, где истина скрыта в неясности и тайне; податливая, гибкая, элегантная и утонченная — ты видел ее в таком наряде, так же как и в активном, смелом, стойком и бесстрашном одеянии твоей собственной страны.

Спроси у исторических страниц и позволь своим собственным наблюдениям поддержать этот запрос: откуда возникает разница? И, сравнив, учись развивать те наклонности и практиковать те добродетели, которые больше всего способствуют благу и счастью человечества.

Великий Автор нашей религии часто внушал всеобщую доброжелательность и учил нас как наставлением, так и примером, когда Он провозглашал мир и добрую волю к человеку, — доктрину, весьма отличную от той, которой руководствуются враждебные захватчики и жестокие разорители могущественных королевств и наций.

Надеюсь, ты будешь очень подробен, когда напишешь, и дашь мне знать, как ты проводил свое время в течение прошедшего года.

Твой благоприятный рассказ о брате доставил мне большое удовольствие не только потому, что убедил меня в том, что он продолжает развивать ту приятную расположенность ума и сердца, которая так сильно привязала его к друзьям здесь, но и как доказательство братской любви и привязанности сына, не менее дорогого своим родителям.

Я напишу твоему брату, поэтому добавлю лишь искренние пожелания твоего совершенствования и счастья от

Твоей вечно любящей

Матери.

274. Джон Адамс.

Amsterdam, 2 December, 1781.

Мой дорогой друг, — ваши письма от 29 сентября и 21 октября передо мной. Я избегал говорить что-либо о Чарльзе, чтобы избавить вас от тревоги, которую, боюсь, вы теперь будете чувствовать в ее величайшей остроте долгое время. Я думал, что он отправится прямо домой коротким путем при лучшей возможности, которая, вероятно, когда-либо представится. Но я разочарован. Чарльз в Бильбао с майором Джексоном и полковником Трамбуллом, которые наилучшим образом заботятся о его образовании, а также о его здоровье и поведении. Они должны отправиться отсюда с капитаном Хиллом на хорошем двадцатипушечном судне. Здоровье Чарльза было так сильно затронуто этой зараженной атмосферой, и он так сильно желал вернуться домой с Гиллоном, что отказ ему разбил бы ему сердце. Желаю, чтобы у меня никогда больше не хватило слабости привезти ребенка в Европу. Им бесконечно лучше дома. Мы все здесь болели: я, мистер Тэкстер, Стивенс и другой слуга, но всем стало лучше. Недомогание мистера Тэкстера было легким и коротким, мое и Стивенса — долгим и тяжелым.

Умоляю вас, не тешьте себя надеждами на мир. Его не будет еще несколько лет. Не расстраивайтесь также из-за каких-либо злонамеренных попыток навредить мне в глазах моих соотечественников. Пусть они идут своим путем и дойдут до предела своих возможностей. Они никогда не навредят вашему мужу, чей характер укреплен щитом невинности и чести, в десять тысяч раз более прочным, чем латунь или железо. Презренные эссе, написанные вами, знаете кем, приведут лишь к его собственному замешательству. Мои письма показали им их собственное невежество — зрелище, которое они не могли вынести. Говорите об этом так же мало, как и я. Это уже привело их к истинной системе, и эта система торжествует. Я смеюсь и буду смеяться перед всем потомством над их бессильной яростью и завистью. Они сами не могли бы не покраснеть, если бы пересмотрели свое поведение.

Дорогой Том, твое письмо делает тебе большую честь. Твой брат Чарльз научит тебя французскому и голландскому дома. Хотел бы я найти время, чтобы переписываться с тобой и твоей сестрой более регулярно, но не могу. Я должен доверить Провидению и твоей превосходной маме образование моих детей. Мистер Дана и наш сын здоровы в Петербурге. У Хейдена есть кое-что для вас. Надеюсь, он прибыл. Мне жаль узнать, что у тебя есть сумма в бумажных деньгах. Как ты мог быть таким неосмотрительным? Ты должен быть бережливым, уверяю тебя. Твоим детям будет нелегко. Я едва могу жить так, как от меня настоятельно требуют все. Жизнь здесь действительно дорога. Мои дети не будут так хорошо обеспечены своим отцом, как он своими родителями. Они будут заражены примерами, привычками и вкусами к дорогой жизни, не имея на то средств. Он — нет. Мои дети никогда не получат ни малейшего пятна бесчестия или позора от своего отца, нет, даже чтобы угодить министрам, королям или нациям. Ценой малого этого мои дети, возможно, могли бы беззаботно проехать через жизнь, но как бы сильно я их ни любил, они будут жить на службе своей стране, в ее флоте, ее армии или даже вне их в крайней степени бедности, прежде чем я отступлю хоть на йоту от своих чувств чести и деликатности; ибо я, даже я, обладаю чувствами деликатности столь же изысканными, как и самый гордый министр, когда-либо служивший монарху. Они, возможно, не совсем похожи на чувства некоторых министров.

Прошу вас извинить меня перед моими дорогими друзьями, которым я не могу писать так часто, как хотелось бы. У меня есть неотложные обязанности, которые занимают все мое время и требуют большего, чем у меня есть.

Генерал Вашингтон оказал мне большую честь и принес много пользы обществу, прислав мне достоверные отчеты о своих последних великих действиях и действиях генерала Грина. Они на пути к переговорам о мире. Это полностью зависит от них. Никакие другие министры, кроме них и их коллег в армии, не могут совершить это великое событие.

Я веду хозяйство, но мне нужна экономка. Какое прекрасное дело было бы, если бы мы могли перелетать через Атлантику, как говорят, ангелы делают это с планеты на планету! Я бы метнулся на холм Пенна и перенес вас на своих крыльях; но, увы, мы должны вести хозяйство раздельно некоторое время. Но в одном я твердо уверен. Если Богу будет угодно вернуть меня еще раз к вашему очагу, я никогда больше не оставлю его без компании вашей светлости — нет, даже чтобы поехать в Конгресс в Филадельфию, а туда я полон решимости поехать, если смогу добиться достаточного влияния, чтобы быть избранным, когда вернусь. Я бы отдал миллион стерлингов, чтобы вы были здесь; и я мог бы позволить себе это так же, как Великобритания может позволить себе тридцать миллионов, которые она должна потратить в наступающем году, чтобы завершить свою собственную гибель. Прощайте, прощайте.

275. Эбигейл Адамс.

9 декабря 1781 г.

Мой дорогой друг, — я слышу, что «Альянс» снова отправляется во Францию с маркизом де Лафайетом и графом де Ноайлем. Я не буду завидовать маркизу удовольствию ежегодно навещать свою семью, учитывая риск, которому он подвергается, делая это; кроме того, он заслуживает добрых пожеланий каждого американца и большой доли почестей и аплодисментов своей собственной страны. Он возвращается с дополнительной заслугой в виде лавров, завоеванных в Йорктауне захватом целой британской армии. Америка может похвастаться тем, что совершила то, чего не делала ни одна держава до нее, сражаясь с Британией, — захватила двух их знаменитых генералов, и каждого с армией из тысяч ветеранов-солдат для их поддержки. Это событие, хотя и должно наполнить Британию унынием, еще больше сплотит уже созданный Союз и даст нам дополнительных союзников; и, если его правильно использовать, сделает переговоры более легкими и выгодными для Америки.

Но я не могу много размышлять об общественных делах, пока не облегчу груз своего собственного сердца. С чего мне начать свой список обид? Не с обвинений, а с сетований. Первая моя обида в том, что я не получаю от вас известий; за пятнадцать месяцев дошли лишь несколько строк, датированных апрелем и маем. Вы не упоминаете о получении каких-либо писем от меня, кроме как через капитана Касно, хотя я писала через полковника Лоуренса, капитана Брауна, мистера Сторера, Декстера и многих других; в Бильбао через Траска и несколько раз через Францию. Вы отошлете меня к Гиллону, полагаю. Гиллон сыграл низкую роль, о чем, несомненно, вы уже давно осведомлены. У вас были веские причины полагать, что он достигнет Америки так же скоро или раньше торговых судов, и вы оказали ему большое доверие, доверив сокровища, которые позволили погрузить на его борт. Ах, как велика была моя тревога! Чего я только не перенесла с тех пор, как услышала, что мой дорогой Чарльз был на борту, и никаких сведений о судне нельзя было получить в течение четырех месяцев после того, как он отплыл. Большинство людей решили, что оно затонуло в море, так как отплыло перед сильным штормом. Только три недели назад я услышала обратное. Мой дядя отправил гонца, как только судно из Бильбао прибыло с радостными вестями, что оно в безопасности в Ла-Корунье; что пассажиры покинули корабль из-за поведения Гиллона и прибыли в Бильбао. Судно отплыло в тот день, когда пассажиры прибыли в Бильбао, так что никаких писем с капитаном Ловеттом не пришло; но доктор Сэндс сообщает, что видел ребенка, который, как ему сказали, был вашим, и что он был здоров. Это было бальзамом для моего подавленного духа. Я не знаю, чего желать. Если он попытается приехать в это время года к побережью, это имеет больше ужасов, чем у меня есть стойкости. Я все еще в отчаянии; я должна вверить его доброй, защищающей руке того Существа, которое до сих пор оберегало его, и смириться с любым предначертанием, которое мне уготовано.

Что случилось с мистером Тэкстером? Неужели он забыл всех своих американских друзей, что из четырех судов, которые прибыли, на борту ни одного из них не нашлось ни строчки от него? Я могла бы поссориться с климатом, но, конечно, если он подвержен лихорадке, то бывает как горячечный приступ, так и холодный. Мистер Гилд говорит мне, что ему были поручены письма, но он оставил их вместе с другими своими вещами на борту фрегата. Она ускользнула от него, и он перешел на борт корабля капитана Брауна и счастливо прибыл в целости. От него я узнала много вещей относительно моих дорогих близких; но все же я жажду того свободного общения, которое, как я вижу, мало перспектив получить. Позвольте мне снова умолять вас писать через Гардоки. Бильбао — столь же безопасный способ передачи, какой я знаю. Ах, мой дорогой Джон! Где вы? В столь отдаленной части земного шара, что я боюсь, что не услышу от вас ни слова. Пожалуйста, напишите мне все сведения, которые вы получаете от него; пришлите мне его письма к вам. Знаете ли вы, что я не получала от него ни строчки уже полтора года? Увы! Мой дорогой, я сильно страдаю от недуга под названием «сердечная боль», и в Америке нет от него лекарства. Его нужно собрать из Голландии, Петербурга и Бильбао.

А теперь, изложив свои горести и жалобы, следующими по очереди идут жалобы моих соседей. Ко мне обратились родители нескольких юношей из Брейнтри с просьбой написать вам от их имени, прося вашей помощи и содействия, если в вашей власти ее оказать. Капитан Кэткарт на капере «Эссекс» из Салема вышел в крейсерство в апреле прошлого года в Английский канал и 10 июня имел несчастье быть захваченным и доставленным в Ирландию. Офицеры были заключены там, но матросы были отправлены в тюрьму Плимута, двенадцать из которых из этого города, список которых я прилагаю. Друзья этих людей получили сведения через офицера, который принадлежал к «Протектору» и который сбежал из тюрьмы, что в августе прошлого года они все были живы, многие из них очень нуждались в одежде, взяв с собой лишь немного, и то на лето, особенно Нед Сэвил и Джоб Филд. Их просьба заключается в том, чтобы, если вы можете, вы оказали им некоторую помощь; если не путем обмена, то чтобы вы обеспечили их необходимой одеждой. Я сказала им, что вы сделаете все, что в ваших силах, для них, но что это будет, я не могла сказать. Их друзья здесь все здоровы, многие из них сильно обеспокоены за своих детей, и в особенности мать Джозайи Басса. Я хочу, чтобы вы были очень подробны в том, чтобы дать мне знать, различными путями и способами после получения этого, смогли ли вы что-то для них сделать, чтобы я могла облегчить умы этих несчастных родителей. Капитан вернулся домой около трех месяцев назад, сбежав во Францию, но не мог дать никаких сведений о своих людях после того, как они были захвачены.

Два года, мой дорогой друг, прошли с тех пор, как вы покинули свою родную землю. Не вернетесь ли вы до конца еще одного года? Я куплю вам убежище в лесах Вермонта и удалюсь с вами от тревог, трудов и опасностей общественной жизни. Не вздыхаете ли вы иногда о таком уединении? Общественный мир и домашнее счастье;—

"An elegant sufficiency, content,

Retirement, rural quiet; friendship, books,

Ease and alternate labor; useful life,

Progressive virtue, and approving Heaven."

Пусть время, счастливое время, скоро наступит, когда мы сможем осознать эти благословения, так элегантно описанные Томсоном; ибо, хотя многие из наших соотечественников говорят в другом стиле относительно своих намерений и выражают желание видеть вас в заметном положении в вашем собственном штате, я не чувствую амбиций для доли в этом. Я знаю, что голос славы — это просто флюгер, нестабильный, как вода, и мимолетный, как тень. И все же у меня есть гордость; я знаю, что у меня ее большая доля.

Я очень удачно получила через «Аполло», через «Юнону» и через «Минерву» вещи, которые вы мне прислали, все в хорошем состоянии. Они позволят мне, надеюсь, обойтись без обращения к вам, при условии, что я смогу расстаться с ними; но деньги так ретки, а налоги так высоки, что покупателей находится мало. Товары не удвоятся, но они лучше, чем переводные векселя, так как их нельзя продать без большой скидки. Я не могла бы получить больше девяноста за сто долларов, если бы попыталась.

Я приложу счет к дому Инграма и Бромфилда и один к Де Нёвилю. Из Бильбао нельзя импортировать ничего с выгодой. Носовые платки продаются здесь по семь с половиной долларов за дюжину. Есть некоторые товары, которые были бы выгодны из Голландии, но товары там стоят дорого, а розничные аукционы, которые здесь терпят, разоряют лавочников. Товары, упакованные американским домом, были лучше по качеству за свою цену, чем товары дома Де Нёвиля. Мелкие товары имеют лучшую прибыль; марля, ленты, перья и цветы, чтобы сделать дам нарядными, имеют лучшую наценку. Есть некоторые товары, которые приходят из Индии, я полагаю, они были бы дешевле многих других — бенгальские ткани, нанка, персидский шелк и банданные платки; но дом Бромфилда лучше знает, какие товары подойдут здесь. Мне везло и не везло. Вещи, которые пришли с Джонсом, остаются в Филадельфии до сих пор.

Наши друзья здесь все здоровы. Ваша мать в несколько лучшем здравии, а мой отец все еще бодр. Поверьте мне, с большей привязанностью, чем могут выразить слова, вечно, вечно ваша,

Порция.

276. Джон Адамс.

Amsterdam, 18 December, 1781.

Мой дорогой друг, — у меня есть письма от мистера Даны и его молодого сопровождающего [212] из Санкт-Петербурга. Оба здоровы и в хорошем настроении. Письма миссис Дана и вам отправляются с капитаном Троубриджем и доктором Декстером. У меня пока нет точных новостей об отплытии Чарльза из Бильбао, но я полагаю, что он отплыл. Вы испытали большую тревогу из-за него, но я молюсь, чтобы он прибыл в целости. Я поступил наилучшим образом, когда согласился, чтобы он поехал с Гиллоном, мало ожидая, что он снова будет высажен в Испании. Держите его за учебой и отправьте в колледж, где, я хотел бы, был его брат Джон.

Мое здоровье слабое, но лучше, чем было. Я достаточно занят, но пока не с особо заметной целью. Нет никакой перспективы мира вообще. Пусть наши люди позаботятся о своей торговле и каперах в следующем году. Им нечего особо бояться сухопутной войны. Генерал Вашингтон нанес самый возвышенный удар из всех в том пункте капитуляции, который оставляет тори для суда их пэров. Это поразило торизм немотой и смертью. Я ожидаю, что вся злоба беженцев будет излита на Корнуоллиса за это. Наши враги теперь действительно выглядят смешно. Они чувствуют это, но не могут принять решение быть мудрыми. Римляне видели только одну Каудинскую расщелину за всю свою историю. Американцы показали британцам две в одной войне. Но они должны сделать больше. Помните, у вас никогда не будет мира, пока британцы имеют роту солдат на свободе в пределах Соединенных Штатов. Нью-Йорк должен быть взят, или у вас никогда не будет мира. Все в свое время.

Британские армейские сметы такие же, как в прошлом году. Флот меньше на несколько линейных кораблей. На что могут надеяться эти люди? Я полагаю, южные штаты будут держать головы очень высоко. У них есть право. Они вряд ли будут снова захвачены, я полагаю, даже в поспешной манере Корнуоллиса. Бергойн не кажется оскорбленным тем, что его нос не на месте. Он в хорошем настроении. Опыт убедил его, так же, как, я надеюсь, Корнуоллиса, что американская война невыполнима. Цвет, отбор британской армии был с ним. Король Англии утешает свой народ во всех их позорах, бедствиях и мрачных перспективах, говоря им, что они храбры и свободны. Жаль для него, что он не позволил американцам быть такими семь лет назад. Но великие замыслы Провидения должны быть исполнены. Великие, действительно! Прогресс общества будет ускорен на столетия этой Революцией. Император Германии принимает, так быстро, как может, американские идеи веротерпимости и религиозной свободы, и это станет модным строем всей Европы очень скоро. Свет распространяется от зари на западе, и пусть он сияет все больше и больше до совершенного дня! Долг родителям. Любовь братьям, сестрам и детям. Не в силах слов выразить нежность, с которой я говорю вам прощайте.

Сноски:

[212] Его сын Дж. К. Адамс.

277. Джон Адамс.

Hague, 31 August, 1782.

Все хорошо; вы отправите эти бумаги какому-нибудь печатнику, когда закончите с ними.

Мы обнаружили, что единственный способ защититься от лихорадок — это верховая езда. Мы соответственно садимся на наших лошадей каждый день. Но погода в течение всей весны и большей части лета была очень унылой, сырой, холодной, очень неприятной и опасной. Но тряска верхом на лошади довольно хорошо защищает от этого.

Я иду обедать с герцогом и герцогиней и рядом послов и сенаторов во всей роскоши этого роскошного мира; но насколько более роскошным было бы для меня пообедать ростбифом с пастором Смитом, доктором Тафтсом или Нортоном Куинси! Или деревенским картофелем с Порцией! Ах! О! хи, хо, хум, и ее дочерью и сыновьями!

278. Джон Адамс.

Hague, 17 September, 1782.

Мой дорогой друг, — я перевел деньги молодым людям, о которых вы упоминали мне, и ожидал каждый день в течение долгого времени услышать об их отплытии на картеле в Америку. С ними стали лучше обращаться после смены министров. Мое почтение их родителям.

Прошло уже пять месяцев с момента моего официального приема здесь, но мы еще не узнали, что какие-либо новости об этом прибыли в Америку. Беженцы в Англии снова за свою старую игру. Эндрю Спархок опубликовал в «Морнинг Пост», что его брат получил письмо из Нью-Йорка о том, что Массачусетс и несколько других штатов были на грани свержения нового правительства, сбрасывания власти Конгресса и возвращения к правительству Великобритании. Их кровожадные души еще не насытились. Они трудятся, чтобы снова начать наступательную войну. Но я думаю, они не могут преуспеть. Я полагаю, несчастное дело в округе Гэмпшир — это то, что дало повод для этого представления. Наши соотечественники должны быть очень неразумны, если не могут быть спокойны и счастливы при правительстве, которое у них есть. Я не знаю, где они найдут лучшее или как они сделают одно. Я боюсь последствий разногласий между вождями. Если Массачусетс впадет в партийность, они будут терзать друг друга очень грубо. Но я полагаюсь на честность и трезвость, а также здравый смысл людей. Эти качества обуздают страсти отдельных лиц и сохранят устойчивое управление законами.

Мой долг моей матери и вашему отцу. Надеюсь увидеть их снова. Любовь детям и всем друзьям. Что мне сказать о моем брате Крэнче? Я жажду и в то же время боюсь услышать от него.

Надеюсь подписать Договор на этой неделе или на следующей, или через неделю. Все пункты согласованы, и ничего не остается, кроме как переписать копии начисто. Это правительство настолько сложное, что месяцы тратятся на то, что можно было бы сделать в другом за час.

Я не знаю, что делать со списком товаров, который вы мне прислали. Было бы лучше для вас написать Инграму и Бромфилду. Я заплачу.

279. Эбигейл Адамс.

25 октября 1782 г.

Мой дорогой друг, — семья вся отошла ко сну; шумные сцены дня позади; день, который я хотела посвятить особым образом моему дорогому другу; но пришедшая компания помешала этому, и я не могла требовать ни минуты до этой тихой ночной стражи.

Посмотрите (есть ли более дорогое имя, чем друг? Подумайте об этом для меня), посмотрите на дату этого письма и скажите мне, какие мысли возникают в вашем уме. Не вспоминаете ли вы, что восемнадцать лет совершили свой круг с тех пор, как мы дали друг другу взаимную клятву верности и гименеев факел был зажжен у алтаря Любви? И все же, все же он горит с неугасающим пылом. Старый Океан не погасил его, ни старое Время не задушило его в этой груди. Он радует меня в одинокий час; он утешает меня даже в мраке, который иногда овладевает моим умом.

Именно, мой друг, от воспоминания о радостях, которые я потеряла, острие скорби становится таким острым. Я вспоминаю человека без титула, которому отдала свое сердце, и в агонии воспоминания, когда время и расстояние предстают вместе, желаю, чтобы он никогда не был никаким другим. Кто вернет мне время? Кто компенсирует мне те годы, которые я не могу вернуть? Как дорого я заплатила за титулованного мужа! Должна ли я желать, чтобы вы были менее мудры, чтобы я могла наслаждаться большим счастьем? Я не могу найти этого в своем сердце. И все же Провидение мудро поместило настоящие благословения жизни в пределах досягаемости умеренных способностей; и тот, кто мудрее своего соседа, видит так много больше того, что стоит пожалеть и оплакать, что я сомневаюсь, находится ли баланс счастья на его чаше весов.

Я чувствую склонность поссориться с расой существ, которые отрезали меня в расцвете моих дней от единственного общества, в котором я находила радость. «И все же никто не живет для себя», — говорит авторитет, который я не буду оспаривать. Позвольте мне черпать удовлетворение из этого источника и, вместо того чтобы роптать и сетовать на свою судьбу, рассмотреть ее в более приятном свете. Позвольте мне предположить, что то же самое милостивое Существо, которое впервые улыбнулось нашему союзу и благословило нас друг в друге, наделило моего друга силами и талантами для блага человечества и дало ему готовность совершенствовать их для службы своей стране. Вы получили честь и репутацию дома и за рубежом. О, пусть бесславный мир не иссушит лавры, которые вы завоевали!

Я писала вам через капитана Гриннелла. «Файербренд» очень спешит вернуться, и я боюсь, что он не даст мне времени сказать и половины того, что я желаю. Я хочу, чтобы вы говорили мне гораздо больше вещей, чем вы это делаете; но вы пишете так мудро, так похоже на государственного министра. Я знаю ваши затруднения. Так снова я плачу за титулы. Жизнь принимает свой оттенок от второстепенных вещей. Именно маленькие знаки внимания и усердия подслащивают горькое питье и сглаживают неровную дорогу.

Я неоднократно выражала свое желание стать частью вашей семьи. Но «Не приедешь ли ты повидаться со мной?» нельзя воспринимать в том серьезном свете, в котором я предпочла бы рассматривать приглашение от тех, кого люблю. Я не сомневаюсь, что вы были бы рады видеть меня, но я знаю, что вы опасаетесь опасностей и усталости. Я знаю, что ваше положение может быть неустойчивым, и оно может быть более постоянным, чем я желаю. Только подумайте, как звучат слова «три, четыре и пять лет отсутствия»! Они опускаются в мое сердце с тяжестью, которую я не могу выразить. Вы выглядите как миниатюра, которую прислали? Я не могу так думать. Но у вас есть лучший портрет, как мне сказали. Это предназначено для меня? Милостивое Небо! Верните мне оригинал, и мне все равно, у кого будет тень.

Мы надеемся на падение Гибралтара, потому что полагаем, что это облегчит мир; а кто не устал от войны? Французский флот все еще остается с нами, и британские крейсеры оскорбляют их. Больше американских судов было захвачено с тех пор, как они стоят здесь, чем за год до этого; «Генерал Грин» захвачен и доставлен в Галифакс, из-за чего, я полагаю, я потеряла несколько небольших свертков или пакетов. Билс сказал мне, что вы дали ему семь небольших пакетов, которые он передал капитану Бэкону для меня. Пленники все прибыли, кроме Сэвила, который все еще во Франции. Я упоминала вам ранее, что некоторые из них были у меня и предлагали вернуть деньги, которыми вы их снабдили. Я могла только сказать им, что никогда не получала от вас ни строчки по этому вопросу и что я предпочла сначала услышать от вас. Я не приняла бы ни фартинга, если бы у меня не было вашего прямого указания и вашего почерка, чтобы доказать, что то, что вы сделали, было из вашего личного кошелька, в чем я была уверена, иначе вы были бы так же готовы помочь другим, если бы у вас были какие-либо государственные средства для этой цели, как и тем, которые принадлежали этому городу. Я обнаружила, что преобладает история, что то, что вы сделали, было за государственный счет. Это возникло либо из невежества, либо из неблагодарности; но это полностью решило меня получить ваше указание. Люди, которые были у меня, — это два Кларка, два Билса и Джоб Филд.

Прощайте, мой дорогой друг.