«Эссе, или рассуждения, том 4»

LXXXIV. В-четвертых и в-последних, через какие бы каналы вы ни предполагали прохождение гумора; как получается, что ни в них, ни в частях, непосредственно с ними связанных, он не вызывает никаких ощущений, но болезненные чувства воспринимаются только в той части, где он выходит наружу? Разве не совершенно невероятно, что очень едкий гумор, происходящий из головы и текущий к желудку, к груди, к кишечнику и даже к конечностям ног, не должен производить никаких ощущений в промежуточных частях между головой и местом, на которое он падает? Эту трудность, которая возникла у меня много лет назад, я часто упоминал медикам, но никогда не мог получить никакого решения, которое было бы для меня удовлетворительным.

LXXXV. Если в качестве возражения против того, что я здесь выдвинул, приводится аргумент, который мы упоминали ранее, что дефлюкции на любую часть тела обычно сопровождаются болью в голове, я отвечаю, что из этого нельзя сделать вывод, что гумор спускается из головы. Во-первых, ибо я много раз наблюдал это в отношении себя, эти флюкции часто вообще не сопровождаются никакой болью в голове; а чтобы вывод был верным, они всегда должны сопровождаться ею. Во-вторых, хотя боль в голове должна постоянно сопровождать дефлюкцию, сделанное возражение легко было бы устранить, сказав, что это явление обманчиво, ибо и боль, и дефлюкция являются следствиями одной и той же причины, а не одно — причиной другого. Фактически, разум говорит нам, что это так; ибо едкий гумор, который, будучи отделенным от массы крови, падает на то или иное место и изливается там, пока он продолжает циркулировать, не имеет ничего, что мешало бы ему излить некоторую часть своего яда на голову и вызвать там боль; и особенно, как обычно предполагается, нидус гумора, который течет при дефлюкциях, находится в железах, и мозг занимает первое место в этом классе; по этой причине Гиппократ и Уортон называют его великой и главной железой.

LXXXVI. Если на это ответят, что при каждой дефлюкции, которая является несколько сильной, хотя мы и не чувствуем того, что можно было бы правильно назвать болью в голове, мы по крайней мере ощущаем тяжесть в ней, которая делает этот орган непригодным для его работы. Я признаю, что это так, но к этому признанию позволю себе добавить два замечания. Первое заключается в том, что это не симптом, специфичный для флюкций, ибо то же самое происходит при многих других расстройствах; но большинство врачей не делают отсюда вывод, что эти болезни происходят из головы. Во-вторых, ни эта тяжесть, ни неспособность не являются специфичными для головы, ибо при наблюдении вы обнаружите, что флюкции и многие другие расстройства также имеют тот же эффект на другие члены тела. Тот, кто поражен сильной дефлюкцией, будь то на горло, грудь, желудок или любую другую часть, обнаружит, что все его тело и каждый его член более тяжелые и вялые, чем когда он в добром здравии; и что все его конечности менее пригодны к действию; и что все они при очень небольшом их напряжении быстро устают. Таким образом, у нас нет оснований приписывать тяжесть как нечто специфичное для головы при приступах флюкций, когда мы видим, что она характерна при этих приступах для всех других членов тела; и именно из-за отсутствия этого размышления мир предположил, что все дефлюкции происходят из головы.

ДЕМОНСТРАЦИЯ ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ СПОСОБНОСТЕЙ РАЗЛИЧНЫХ НАРОДОВ, с замечаниями о талантах разных из них.

РАЗД. I.

I. Нет сомнения, что различный темперамент воздуха в странах вызывает заметное разнообразие у людей, животных и растений. У растений разница настолько велика, что то, что в одной стране является безвредным и целебным, в другой — вредно и ядовито, что, как нас уверяют, имеет место с персидским яблоком. Разнообразие между животными не меньше, чем между растениями, как в отношении их размера, свирепости, силы, так и других качеств; но помимо того, что очевидно и ясно для наблюдения всех людей в этом вопросе, нас уверяют, что есть страны, где многие виды животных полностью вырождаются из характерных свойств своего вида. Если верить Лукиану, Македония производит змей, настолько общительных по отношению к человеческому роду, что они играют с детьми и нежно прикладывают свои рты к соскам женской груди, чтобы сосать их молоко; и, как сообщает нам Луи де Мармоль, в Грурегре, горной стране в королевстве Фес, львы, которых там очень много, настолько ручные и пугливые, что женщины с палками в руках бьют их и гоняют, как домашних собак.

II. Если разница в нашем собственном виде, которая производится разнообразием климата, не так велика, она достаточно очевидна и заметна. Ясно, что есть страны, где жители отличаются более высоким ростом, чем в других, или тем, что они более активны, более сильны, более здоровы или более красивы; и что эта разница существует в отношении всех других вещей, которые зависят от двух способностей, общих как для людей, так и для животных, то есть чувствительной и вегетативной. Даже в народах, которые граничат друг с другом, эта разница иногда наблюдается.

III. Различные предрасположенности тела сопровождаются различными качествами ума; и из различных темпераментов проистекают различные склонности; а из различных склонностей — различные обычаи и нравы. Первое из этих следствий является необходимым; но второе не столь определенно, потому что свободная воля человека может сдерживать импульс его склонности; но, как это чаще всего бывает, люди позволяют своей свободной воле руководствоваться эмоциями, которые производятся внутренней предрасположенностью машины; так что мы можем смело утверждать, что люди в одной стране более склонны к страсти и гневу, в другой — к чревоугодию, в третьей — к распутству, а в четвертой — к лени или праздности.

IV. Неравенство между людьми разных регионов в рациональной части, как правило, считается не меньшим, а скорее большим, чем в чувствительной и вегетативной; и не только в разговорах простонародья мы видим, как поддерживается это мнение, но мы видим, что оно подкрепляется в трудах ученых; где мы находим один народ, описанный как грубый и дикий, другой как глупый, а третий как варварский; так что когда, согласно этому их описанию, мы приходим к сравнению одного из этих народов с одним из тех, кто считается культурным и просвещенным, мы полагаем, что существует почти такая же большая разница между жителями одного и другого, как между людьми и дикими зверями.

V. Я настолько сильно расхожусь с общепринятым мнением в этом вопросе, что в отношении существенной части использования разума у жителей одной нации и другой разница незаметна. Это мнение не может быть лучше оправдано, чем путем показа того, что те народы, которые обычно считаются грубыми и варварскими, не уступают в изобретательности самым культурным, а возможно, в некоторых случаях превосходят их.

РАЗД. II.

VI. Мы начнем наши сравнения с народов Европы. Немцы, которые были настолько заклеймены как тяжелые, тупые люди, что отец Доминик Бур, французский иезуит, в своих «Беседах Аристия и Евгения» не постеснялся заявить, что сомневается, возможно ли найти человека с блестящими талантами во всей стране: однако в ответ на это обвинение можно утверждать, что Германия произвела так много выдающихся авторов во всех видах литературы, что их едва ли возможно пересчитать. Я сомневаюсь, что вышеупомянутый француз, перерывая их через череду всех прошлых веков, может указать двух своих соотечественников, которые были бы столь же выдающимися, как Рабан Мавр и Альберт Великий. Эпитеты, которыми кардинал Бароний наделяет Рабана Мавра, таковы, что он был блистательной звездой своего века и верховным теологом своего времени; и Сикст Сененский признает его человеком, наиболее совершенно сведущим во всех видах словесности; а аббат Тритем, прославив его как самого выдающегося теолога, философа, оратора и поэта, добавляет, что Италия никогда не производила человека, равного ему; и Тритем не был в неведении, что Святой Фома Аквинский был уроженцем Италии. Кем может похвастаться Франция, кто превзошел бы самого Тритем, который так высоко почитался Корнелием Агриппой; или кто превзошел аббата Руперта, или отца Афанасия Кирхера, который, согласно Карамуэлю, был божественно образован; или отца Гаспара Шотта и многих других, которых я опущу? Также мы не должны забывать упомянуть тот луч или вспышку критики, Гаспара Скиоппия, который был ужасом всех ученых людей своего времени, который в возрасте шестнадцати лет начал писать книги, вызывавшие восхищение людей с годами и опытом. Я на этой литературной карте Германии указал только горы наибольшей высоты, так как у меня не было места, чтобы вставить в нее меньшие.

VII. Голландцы, которые во времена античности слыли такими глупыми людьми, что среди римлян было принято, когда они хотели описать тяжелого, тупого человека или того, кто медленно схватывает, использовать следующее пословичнее выражение: auris Batava; что у него уши голландца; однако голландцы с тех пор ясно доказали, что это обвинение было ложным, ибо мнение об их способности как людей в настоящее время очень полно утвердилось. Их гражданское управление и их трудолюбие в торговле являются предметом восхищения всего мира; и едва ли найдется искусство, которое не культивировалось бы и не было доведено до большого совершенства среди них. Два Вильгельма Нассау, Эразм и Гуго Гроций являются яркими примерами их талантов в политике и литературе. Таким образом, мы видим в этом, как и в других народах, отсутствие применения было истолковано как грубость; но как только пренебрежение к учебе было исправлено, несправедливость обвинения стала очевидной.

VIII. Способности московитов также до недавнего времени были предметом такого же презрения, как и способности древних голландцев; ибо лишь в прошлом веке Урбан Шевро, знаменитый остроумец Франции, сказал, что московит — это «человек Платона»; этим выражением французский автор намекал на бедное определение, которое тот философ дал человеку, когда описал его как животное без перьев, которое ходит на двух ногах, animal bipes implume; это дало повод для шутки Диогена, который, ощипав перья с петуха, бросил его в школу Платона среди его учеников, громко воскликнув: «смотрите, человек Платона». Шевро пытался сказать, что московиты ничем не похожи на людей, кроме своей фигуры. Но после того, как царь Петр Алексеевич ввел среди них искусства и науки, вскоре стало очевидно, что московиты во всех отношениях такие же люди, как и любые другие народы в Европе. Но если бы этого никогда не было сделано, как можно было бы предположить, что народ, который был глупым и бессмысленным, смог бы сформировать обширнейшую империю; и сохранить ее на столь долгий промежуток времени, как русские сохранили свою? Требовались большие способности, чтобы завоевать такую империю; и сохранить ее перед лицом двух таких могущественных врагов, как турки и персы, — гораздо больше. Я не в неведении, что Московия — это часть древней Скифии, чьи мародеры слыли, и небезосновательно, самыми дикими и варварскими из людей; это варварство происходило не от недостатка природных талантов, а от отсутствия их развития; истинным примером чего является знаменитый философ Анахарсис, который был единственным человеком из этого народа, который отправился учиться в Грецию. Если бы многие другие скифы сделали то же самое, Скифия, возможно, могла бы явить миру многих Анахарсисов.

РАЗД. III.

IX. Если мы попытаемся выйти за пределы Европы, все, что находится за этими пределами, кажется нам варварским. Когда воображение простонародья созерцает Азию, оно представляет им турок, персов, индийцев, китайцев и японцев немногим лучше, чем сонмища сатиров или полузверей. Но, несмотря на это, нет ни одного из этих народов, который не делал бы таких же успехов во всех вещах, к которым они применяют себя, как мы в том, что изучаем.

X. Их отвращение к наукам, как и их невежество в них в Турции, не так велико, как обычно воображают; ибо у них есть профессора как в Константинополе, так и в Великом Каире, которые преподают астрономию, геометрию, арифметику, поэзию, арабский и персидский языки. Но они не питают такого большого уважения к этим факультетам, как к политике; в знании которой едва ли найдется народ, равный им, и нет никаких тонкостей, относящихся к политическим искусствам, о которых они не знали бы. Великий английский путешественник, г-н Шарден, в описании своего путешествия в Индию по суше рассказывает нам, что когда он проезжал через Константинополь, у него было много разговоров с сеньором Квирини, венецианским послом при Порте; который заверил его, что никогда не имел дела с человеком, равным по проницательности визирю того времени; и заявил, что если бы у него был сын, которого он хотел бы воспитать переговорщиком, он отправил бы его в школу Оттоманского двора предпочтительнее любой другой. Турки преуспевают во всем, что требует ловкости рук, и во всех телесных упражнениях, к которым они проявляют интерес. Они лучшие каллиграфы в мире, и это причина, по которой они никогда не позволяли ввести у себя искусство книгопечатания; и они также самые активные и ловкие канатоходцы в Европе. Карданус рассказывает чудеса о двух из них, которых он видел в Италии, один из которых стал христианином и жил примерной жизнью, но всегда продолжал свое старое упражнение; хотя его обращение в христианство устранило подозрение, которое простонародье питало относительно его сделок с дьяволом. Ловкость турок как лучников настолько выдающаяся, что сила и точность, с которой они могут стрелять из лука, почти невероятны. Джон Барклай в четвертой книге своего «Сатирикона» свидетельствует, что видел, как турок пробил стрелой стальную пластину, которая была более дюйма толщиной; и что он видел другого, который древком стрелы без какого-либо железа на нем расщепил ствол небольшого дерева. В искусстве приготовления ядов они также очень искусны; ибо они сделают их не только очень активными, но и придумают так, чтобы их можно было вводить, не вызывая подозрений; тонкий пар, которым пропитана часть тонкого полотна, если он впоследствии будет сложен в какой-либо форме и отправлен в подарок человеку, которого нужно устранить, становится инструментом, чтобы лишить его жизни. Это самое ужасное и отвратительное искусство; но хотя оно доказывает извращенную и злую натуру этих людей, оно является аргументом их великих талантов для приобретения глубокого знания всего, что они применяют себя понять.

XI. Персы еще более культурны, чем турки. У них есть свои колледжи и университеты, где они изучают арифметику, геометрию, астрономию, естественную и моральную философию, медицину, юриспруденцию, риторику и поэзию; к последней они питают страстную любовь и пишут элегантные стихи, хотя они, как правило, слишком избыточно изобилуют помпезными метафорами; и они настолько далеки от того, чтобы быть виновными в том свирепом пренебрежении к вежливости, которое мы склонны приписывать всем магометанам, что нет людей, которые превосходили бы их в выражениях учтивости, нежности и привязанности. Всякий раз, когда перс приглашает кого-либо в свой дом или желает проявить свое уважение к нему, он обычно использует эти или подобные выражения: «Я умоляю вас, чтобы вы почтили мое жилище своим присутствием; и я буду готов посвятить себя тому, чтобы сделать его приятным для вас во всех отношениях, и потакать всем вашим желаниям; и был бы даже готов, чтобы любимые женщины моих очей были превращены в ковры, чтобы вы могли ступать на них».

XII. Это правда, что в Ост-Индии мы не находим развития наук, но мы находим там более чем необычайную способность к их достижению. Жан-Батист Тавернье, говоря о неграх или мулатах той страны, называемых канаринами, многие из которых заняты различными профессиями в Гоа, на Филиппинских островах и в других местах, находящихся во владении португальцев и испанцев, говорит, что дети тех, кто применяет себя к учебе, приобретают больше за шесть месяцев, чем дети европейцев учатся за год; и говорит далее, что ему рассказывали это некоторые из монахов Гоа, которые имели опеку над ними. Я убежден, что португальцы, когда впервые увидели эту чернолицую расу, верили, что их разум такой же темный и мрачный, как их цвет лица; и что они полагали себя почти настолько превосходящими их в природных талантах, как люди превосходят животных; и в скольких частях земного шара, где мы судим о жителях как о глупых, мы могли бы, возможно, увидеть то же самое! ибо металл их разума, из-за отсутствия проверки его пробным камнем учебы, остался скрытым и неизвестным.

РАЗД. IV.

XIII. Но величайшая несправедливость, в которой в данном отношении повинна чернь, заключается в представлении, которое она составила себе о способностях китайцев. Почему я говорю «чернь»? Когда вы слышите, как люди, наделенные университетскими степенями, всякий раз, когда им хочется подчеркнуть нелепость какого-либо поступка или образа действий, противоречащего всякому разуму, на каждом шагу говорят: «такое едва ли могло случиться у китайцев», — это равносильно тому, чтобы сделать поведение китайцев эталоном для измерения крайней варварства. Это, безусловно, не очень-то вяжется с тем представлением, которое эти люди имеют о самих себе, а именно, что они являются квинтэссенцией политики, изобретательности и проницательности; ибо у них есть пословица, что у китайцев два глаза, у европейцев — лишь один, а весь остальной мир совершенно слеп.

XIV. Истина заключается в том, что у них есть веские основания так полагать; ибо в своем гражданском управлении и политике они превосходят все другие народы. Их меры по предотвращению гражданских и избежанию внешних войн достойны восхищения; и ни один другой народ в мире не ценит ученых и мудрых людей так высоко, как они, и именно им они доверяют бразды правления. Одного этого достаточно, чтобы признать их самыми разумными из людей. Превосходство их изобретательского таланта очевидно из того, что они были первыми, кто открыл три знаменитых изобретения: книгопечатание, порох и морской компас; ибо считается, что знание о них в Китае намного опережает наше знакомство с ними в Европе; существуют также вполне обоснованные подозрения, что они были переданы нам именно китайцами. Они чрезвычайно преуспевают в любых искусствах, которыми решают овладеть; и, несмотря на все наши усилия, мы в Европе не смогли сравняться с ними или даже подражать им во многих из них.

XV. Есть веские основания полагать, что они превосходят нас в своих познаниях в медицине и в способах ее применения. Их врачи являются одновременно и врачами, и аптекарями; и раньше во всех народах было принято объединять эти две профессии в одну; дай Бог, чтобы так было и сейчас! Они держат в своих домах все лекарства, которые используют, состоящие из различных простых средств, чьи свойства они хорошо изучили и понимают; они сами собирают, готовят и применяют их. Они очень внимательны и тратят много времени на исследование пульса; и для них весьма обычно около часа изучать его движения. Но информация, которую они получают из этого обстоятельства, а также из вида языка, такова, что, обдумывая эти детали, они, не задавая никаких вопросов ни больному, ни тем, кто за ним ухаживает, определяют, какого рода это недуг, сопровождающие его симптомы, время, когда пациент заболел, а также все предшествующие и последующие обстоятельства, которые сопровождали и будут сопровождать его.

XVI. Я прекрасно понимаю, что это покажется невероятным нашим врачам; но различные свидетельства о Китае, некоторые из которых были написаны людьми с самыми безупречными и достойными доверия характерами, единогласно подтверждают правдивость этих деталей, так что наш отказ верить им казался бы опрометчивым и неразумным. Но если бы я мог хоть сколько-нибудь сомневаться в этом вопросе, наш прославленный дон Хосе Мануэль де Андая-и-Хара, достойный прелат Овьедо, развеял бы их; он подтвердил мне эти сведения, основываясь на собственном опыте общения с китайским врачом, практиковавшим в Маниле, столице Филиппинских островов, о котором он рассказывал мне удивительные вещи, как в отношении его прогнозов, так и методов лечения. Я убежден, что у некоторых наших придворных врачей есть книга Андрея Клейера, главного врача Батавии, озаглавленная «Medicina Chinensium», которая была напечатана в Аугсбурге. Дневник ученых Парижа за 1682 год упоминает ее; и в нем можно увидеть более подробно многие из этих свидетельств.

XVII. Но, сколь бы искусны ни были китайские врачи в практике своего искусства, китайский народ не отстает от них в своих мудрых и разумных правилах управления врачами. Если врач после исследования пульса и языка не угадывает недуг и его симптомы, что случается редко, его увольняют как неумелого и приглашают другого. Если же он угадывает вышеупомянутые детали, что бывает чаще всего, ему доверяют лечение, и он немедленно идет домой, приносит из своего дома мешочек с простыми средствами, дает указания по их использованию, указывая способ, каким образом, и количество каждого из них, которое следует применить или принять. Когда он завершает лечение, ему щедро платят за его время и уход, а также за израсходованные лекарства; но если пациент не выздоравливает, врачу не платят ни за то, ни за другое; таким образом, деньги больного сохраняются, если он не поправляется, а врач теряет и свое время, и свои лекарства, если не вылечивает его. Весьма желательно, чтобы такое правило существовало и у нас; ибо хотя Кеведо некоторое время назад жаловался на его отсутствие, он не знал, что оно установлено в Китае. Правда, он высказал эту жалобу в шутливой форме, но я полагаю, что он весьма остро ощущал нехватку такого правила.

XVIII. Мы можем сказать в целом об Азии, что это была страна, в которой зародились искусства и науки; письменность обязана своим рождением Финикии и оттуда была перенесена в Египет и Грецию; а знание астрономии пришло из Халдеи и оттуда распространилось в различные другие страны.

РАЗД. V.

XIX. Что касается Африки, мы должны учитывать, что она породила Киприана и Тертуллиана, и, что еще важнее, Августина; и что африканцы были одно время столь же превосходящими испанцев в военном искусстве, сколь испанцы в наши дни превосходят африканцев; и что было время, когда завоевание всей Испании стоило африканцам меньше крови, чем с тех пор стоило Испании завоевать несколько мест в Мавритании. Почва и климат Африки сейчас такие же, какими были прежде, и, следовательно, способны порождать равных гениев; и вину за их невозделанность следует приписывать не почве или климату, а отсутствию возможностей для обучения или небрежности в приложении усилий; но при всем этом они, возможно, не так некультурны, как принято думать. Отец Бютье в своем небольшом трактате, озаглавленном «Исследование вульгарных предрассудков», приводит копию речи, которую посол Марокко произнес перед Людовиком XIV, которая была столь же красноречива и уместна, как если бы она была составлена ученым европейцем.

РАЗД. VI.

XX. Мнение, которое сложилось при первом открытии Америки о ее жителях и которое до сих пор бытует среди большинства людей, заключается в том, что они руководствуются не столько разумом, сколько инстинктом; как будто какая-то Цирцея во время своих странствий по этой огромной стране превратила всех их мужчин в зверей. Но при всем этом существует множество свидетельств того, что их способности ни в коем случае не уступают нашим. Прославленный Палафокс не довольствуется тем, что признает их равными нам в природных талантах, но в меморандуме, который он представил королю в их пользу, озаглавленном «Естественное проявление Индий», заявляет, что они превосходят нас. Он приводит там рассказ об индейце, которого он знал лично и которого называли «Человек шести ремесел» из-за его понимания и способности хорошо работать в этом количестве областей; и о другом, который научился строить органы за удивительно короткое время; и о другом, который также за удивительно короткое время научился играть на органе. Он также приводит там рассказ об изысканной ловкости, с которой индеец вернул лошадь, украденную у него испанцем. Индеец начал судебное преследование против испанца за свою лошадь, и когда началось разбирательство, животное привели в суд, где испанец заявил, что купил его и владел им в течение нескольких лет, что он подтвердил свидетелями. Индеец, у которого не было доказательств права собственности на лошадь, оказавшись в трудном положении, мгновенно набросил свой плащ на голову лошади и попросил испанца, который настаивал, что был владельцем лошади так долго, сказать, на какой глаз она слепа; испанец, застигнутый врасплох и сильно смущенный вопросом, ответил наугад: «на правый»; после чего индеец снял плащ с головы лошади и показал всему суду, что она не слепа ни на один глаз; это доказало мошенничество испанца, и индеец вернул свою лошадь.

XXI. Европейцы под командованием Кортеса едва успели проникнуть в королевство Мексика, как столкнулись со многими деталями, которые убедили их, что туземцы этой страны принадлежат к тому же виду, что и они сами, и являются детьми того же общего Отца. Мы читаем в «Истории завоевания Мексики» о многих военных хитростях индейцев, которые не уступали хитростям карфагенян, греков и римлян; и многие люди отмечали, что креолы, или дети испанцев, родившиеся в Америке, более живые и обладают большей интеллектуальной быстротой, чем те, кто родился в Испании; но является ли справедливым то, что добавляют другие, будто, хотя их изобретательность проявляется раньше, она не сохраняется до столь позднего периода жизни, я не берусь судить.

XXII. Было бы ошибочным и грубым рассуждением иметь низкое мнение о способностях индейцев только потому, что при первом общении с нами они отдавали золото за стеклянные бусы; ибо более грубым, чем они, был бы тот, кто сделал бы вывод, что они дикари, на этом основании. Если бы мы взглянули на стекло, свободные от нашего предубеждения в пользу золота, стекло показалось бы более красивым из двух; и в отношении того, что ищется для украшения и демонстрации, из двух одинаково красивых вещей всегда предпочтение отдается той, которая встречается реже. Американцы в данном случае поступили не иначе, как поступают все люди в мире. У них было много золота, но не было стекла; и именно по этой причине они решили, и не без оснований, что нитка бус — более подходящее украшение для шеи принцессы, чем золотая цепь. Алмаз, если рассматривать только его необходимую полезность, не обладает превосходной ценностью по сравнению со стеклянной бусиной; но если мы рассмотрим его блеск, он, безусловно, превосходит ее; и хотя, несмотря на то, что основное различие между двумя вещами состоит только в блеске и красоте алмаза, азиаты продают европейцам алмаз весом в две унции за удивительное количество фунтов стерлингов; и почему это так? Это может быть только потому, что такие алмазы чрезвычайно редки. Жители острова Формоза ценили хорошую латунь выше золота, потому что у них было больше золота, чем хорошей латуни, и продолжали делать это до тех пор, пока голландцы не дали им понять, какое большое значение придается золоту в других регионах. Если бы золота во всем мире было больше, чем хорошей латуни, последнему из этих металлов отдавалось бы предпочтение перед первым. По прибытии голландского адмирала Мателифа на мыс Доброй Надежды в 1605 году африканские жители этой страны дали ему тридцать восемь овец и двух быков за небольшое количество железа, стоимость которого не превышала двадцати пенсов; и самое лучшее было то, что они были в равной степени удовлетворены тем, что обманули голландцев, как и голландцы тем, что обманули их. У них был избыток скота, и они испытывали большую нужду в железе. И в какой бы стране ни преобладал такой же избыток скота и такая же нужда в железе, они должны покупать железо за такое же количество скота.

XXIII. Отец Лафито, миссионер-иезуит, который долгое время находился среди североамериканских индейцев, которых из-за того, что их считают самыми варварскими из всех, называют дикарями, воздает большую хвалу их правительству и гражданской политике и сравнивает их в этих отношениях с древними лакедемонянами: и, что еще более необычно, он также расточает большие панегирики их красноречию; и заходит так далеко, что говорит, что знал кое-кого из них, чьи ораторские выступления были равны выступлениям Цицерона и Демосфена, и выражает некоторое сомнение, нельзя ли сказать, что они превосходят их. Это свидетельство отца Лафито можно увидеть в «Мемуарах Треву» за 1724 год, ст. 106. Возможно, что это описание несколько гиперболическое; но следует учитывать, что отец Лафито имел долгое и близкое общение с этими людьми, и нет сомнения, что человек, который видит вещи с близкого расстояния, может судить о них лучше, чем те, кто видит их издалека.

XXIV. Наше интеллектуальное зрение подвержено тому же недостатку, что и наше телесное, и склонно представлять отдаленные вещи меньшими, чем они есть. Нет человека, каким бы гигантским ни был его рост, который не казался бы пигмеем на большом расстоянии. То же, что происходит с размером тел, происходит и с величием душ. Те народы, которые очень удалены от нас, кажутся в наших глазах настолько малыми как разумные существа, что мы едва ли признаем их наделенными способностью к разуму; но если бы мы взглянули на них вблизи, мы, вероятно, составили бы о них иное суждение.

РАЗД. VII.

XXV. Возможно, могут возразить против того, что я выдвигаю, что весьма абсурдные мнения, которых придерживается основная масса людей в Азии, Африке и Америке в вопросах религии, не настаивая на полном отсутствии какой-либо религии у некоторых из них, должны побудить нас составить очень низкое мнение об их талантах.

XXVI. На это я отвечаю, во-первых, что, хотя ошибки в вопросах религии являются худшими из всех ошибок, они не являются абсолютными доказательствами грубости тех, кто с ними соглашается. Никому не секрет, что древние греки и римляне, которые были чрезвычайно искусны в искусствах и науках, были крайне абсурдны в отношении объектов своего поклонения. Они поклонялись как божествам людям, которые были прелюбодеями, вероломными и виновными во всех видах пороков. Рим, который, как отмечает святой Лев, господствовал над всеми другими народами, сам находился под властью их заблуждений. Когда человек начинает искать божество среди своего собственного вида, это признак извращенного воображения, и вопрос о его способностях не стоит того, чтобы его исследовать, так как мы можем естественно заключить, что он потерял разум, прежде чем предпринять эту попытку. И тот, кто идет с завязанными глазами, не боится высокого обрыва больше, чем низкого, так как не способен различить разницу. Я даже не знаю, не совершает ли человек, когда впервые начинает ошибаться в этих деталях, самые экстравагантные поступки, будучи наиболее информированным; потому что в вопросах религии, когда первая ошибка пустила корни, человеку, одержимому ею, легко спутать таинственное со смехотворным и с помощью напускной тонкости претендовать на обнаружение некоторых скрытых признаков божественности в тех вещах, которые в глазах здравого смысла наиболее далеки от нее или имеют к ней наименьшее отношение.

XXVII. Я отвечаю во-вторых, что у нас нет уверенности в том, что идолопоклонство этих различных народов было столь грубым, как его представляли. Что касается древних идолопоклонников, некоторые ученые люди очень решительно настаивали на этом сомнении и утверждали, что были веские причины предполагать, что в изображении они поклонялись не дереву, металлу или мрамору, из которого оно было сделано, а некоторому доброму духу или демону, который, как они верили, обитал в нем. Поистине кажется невероятным, что скульптор, такой, какого Гораций юмористически описывает в одной из своих сатир, должен стоять с топором в одной руке и, положив другую на дерево, которое он собирался обрабатывать, пребывать в нерешительности и замешательстве, вырезать ли ему бога Приапа или Эскана; я говорю, невероятно, чтобы такой человек считал себя наделенным достаточной властью, чтобы создать божество.

XXVIII. То же самое я скажу об одушевленных идолах. Как можно поверить, что египтяне, которые в течение некоторых веков были хранителями наук, должны были выбрать в качестве конечного объекта своего поклонения самую гнусную змею и даже собаку или луковицу, о которой Ювенал иронично и с насмешкой говорит им, что она была выращена для них в их собственных садах? O sanctas gentes, quibus hæc nascuntur in hortis numina. Гораздо разумнее предположить, что этот народ, который был очень склонен представлять все загадочно и с помощью символов, должен был поклоняться этим гнусным существам в некотором мистическом смысле, который они служили своего рода иероглифами для объяснения значения, и что их поклонение им было не абсолютным, а относительным. Те же рассуждения можно было бы применить и к другим народам, как древних, так и современных времен, так же как и к ним.

XXIX. Я укрепляюсь в этом мнении тем, что читал о суеверии, которое преобладает на острове Мадагаскар. Жители этого острова поклоняются сверчку, и каждый растит своего собственного с большой заботой и почтением. Некоторые французские корабли во время своего путешествия в Индию в 1665 году зашли на Мадагаскар, и, будучи осведомленным о суеверии туземцев, любопытный француз спросил одного из них, кого они уважали как мудрого человека, что могло побудить их поклоняться столь гнусному животному, на что тот ответил, что они поклоняются главному и главе всего, то есть Творцу в творении, и что необходимо направлять свое поклонение на чувственный объект, чтобы зафиксировать внимание. Кто мог ожидать встретить столь тонкое чувство в такой стране? Я не настаиваю на том, что ответ освобождает их от клейма суеверия, но он доказывает, что они не глупы и не бесчувственны. Если бы то же самое наблюдение, которое француз сделал об абсурдности поклонения жителей Мадагаскара, было сделано древнему египтянину, он, по всей вероятности, дал бы на него по существу тот же ответ, который дал человек с Мадагаскара.

XXX. Что касается людей, о которых предполагается, что у них вообще нет религии, я должен заявить, что сомневаюсь, есть ли такие люди в мире. Путешественники, которые уверяют нас, что такие есть, могли, возможно, из-за недостатка достаточного общения с ними или из-за непонимания их языка, не быть в состоянии проникнуть в их чувства по этому вопросу; ибо вся природа провозглашает существование Творца столь громким голосом, что самый сонный разум не может не пробудиться от ее криков.

РАЗД. VIII.

XXXI. Таким образом, едва ли найдется какой-либо народ, если глубоко вникнуть в вещи, который можно было бы по справедливости считать варварским. Я, однако, не буду отрицать, что между отдельными народами существует некоторое неравенство в использовании или применении их разума. Да, но это в некоторой степени зависит от расположения их органов и климата, в котором они рождаются, и они, возможно, могут иметь некоторое влияние на развитие этого расположения. Но если бы меня спросили, какие народы являются наиболее проницательными и острыми, я бы искренне ответил, что не мог бы вынести суждения по этому вопросу, на которое можно было бы безопасно положиться. Я вижу, что науки в одно время процветали среди финикийцев, в другое — среди халдеев, в другое — среди египтян, в другое — среди греков, в другое — среди римлян, в другое — среди арабов, и что, наконец, они распространились почти на все европейские народы. Я также замечаю, что жители каждой страны, в которую они не были введены, считались грубыми и нецивилизованными; но обычно отмечалось, что после того, как они были введены в одну из последних, туземцы ее не делали меньших успехов в них, чем те, кому посчастливилось быть первыми посещенными ими. Возможно, если мир просуществует еще долго и в нем произойдут великие революции империй, поскольку Минерва бродит по земле и продолжает менять свое местоположение в соответствии с бурными потрясениями, которые она получает от импульса Марса; я говорю, если такие революции произойдут, ирокезы, лапландцы, троглодиты, гараманты и другие народы, на которых мы сейчас смотрим с презрением и которых мы с отвращением признаем членами нашего вида, могут однажды обладать науками в высокой степени; так что опыт едва ли поможет нам определить неравенство изобретательности, которое преобладает у разных народов.

XXXII. Тем более мы не можем определить этот вопрос с помощью физических рассуждений. Многие пытались установить, что это неравенство пропорционально преобладанию элементарных качеств, которые преобладают в разных странах; и обычно говорят, что влажный и облачный климат порождает тяжелые, тупые умы, а ясный и сухой — живые и проницательные. Аристотель отдает предпочтение в этом вопросе тем, кто населяет жаркие страны. Согласно первому из этих мнений, венецианцы и голландцы должны быть очень глупыми, тупыми людьми, ибо первые живут на болотах, окруженных стоячими водами, а последние — в илистой низменной стране, о которой можно сказать, что она была украдена у моря и которая также окружена стоячими водами; а согласно второму, негры Анголы должны быть более острыми, чем англичане. Мне не кажется, что какой-либо разумный человек должен допускать любое из этих следствий. Но нам нет необходимости дольше останавливаться на этом предмете в настоящее время; поскольку мы подробно показали в нашей защите женщин, что мы не можем сделать вывод о существовании какого-либо неравенства понимания, вызванного преобладанием, которое чувственные качества имеют над темпераментом; и что поэтому мы вынуждены признать, что влияние, которое наша родная страна может иметь на него, является следствием некоторой оккультной причины, которая непроницаема для нашего разума, или, по крайней мере, которая еще не была им проникнута.

XXXIII. Когда я говорю, что на опыте мы едва ли можем различить неравенство изобретательности народов, я хочу, чтобы меня поняли в отношении существенных качеств: проницательности, солидности и ясности; а не в отношении случайных: превосходной быстроты и готовности, или тех, что заключаются в более медленном и позднем понимании; ибо в отношении них очевидно, что некоторые народы превосходят другие. Так, очевидно, что итальянцы и французы более быстры и готовы, чем испанцы; и даже в самой Испании существует большая разница между жителями одной провинции и другой в этих отношениях; ибо замечено, что в Астурии люди быстрее схватывают и более готовы объясняться, чем в любой из других провинций; и опыта этого должно быть достаточно, чтобы отговорить нас от принятия того общего представления, что дождливые страны порождают тяжелых, тупых людей; так как хорошо известно, что небеса скорее можно назвать затопляющими, чем освежающими эту страну, так что ее можно поистине назвать,

Nimborum patriam, loca fœta furentibus austris.

XXXIV. Но если бы я должен был высказать свое мнение, какой из народов Европы следует предпочесть остальным в отношении их проницательности, я бы склонился к мнению Хайдеггера, немецкого автора, который уступает это преимущество англичанам. Несомненно, что Великобритания с тех пор, как литература, искусства и науки впервые начали культивироваться в ней, произвела обильный урожай авторов первого класса. Перечисление только тех, которые возникли в этой стране из бенедиктинского и серафического орденов монашествующих, было бы утомительным и скучным. Но я не могу не упомянуть, что мы обязаны каждому из этих двух орденов тремя звездами первой величины. Бенедиктинскому — достопочтенным Бедой, знаменитым Алкуином и прославленным вычислителем Суизетом. Серафическому — Александром де Алесом, тонким Скотом и его учеником Уильямом Оккамом. Кардано в своем трактате (de Subtilit. lib. 16. de Scient.) ставит среди двенадцати самых острых гениев мира тонкого Скота и вычислителя Суизета в четвертый и пятый разряд, о которых он говорит: Barbaros ingenio nobis haud esse inferiores, quandoquidem sub Brumæ cœlo, divisa toto orbe Britannia duos tam clari ingeniique viros emisserit.

XXXV. Не следует также скрывать, что в то время, когда другие народы Европы едва знали, что означают математические науки, два вышеупомянутых ордена монашествующих представили двух прославленных английских математиков: Роджера Бэкона и Оливера Малмсберийского; о первом из которых чернь выдумала ту же сказку, что и об Альберте Великом, а именно, что он сделал медную голову, которая отвечала на все вопросы, которые ей задавали. Другой был не менее знаменит, чем он, о котором Джон Питсей рассказывает, что он изобрел некий механизм, с помощью которого он смог летать, хотя он никогда не мог достичь того, чтобы делать это на расстояние более ста двадцати ярдов за один раз; но это было больше, чем когда-либо делал любой другой человек до него.

XXXVI. По физическим предметам Англия предоставила большее число оригинальных авторов, чем все другие народы Европы вместе взятые; и французы, которые очень дорожат репутацией своей страны как производящей людей изобретательности, вынуждены признать, что англичане превосходят их в философских способностях. Можно без опрометчивости или преувеличения сказать, что все успехи, которые были сделаны в физическом знании за последнее столетие, обязаны моему лорду-канцлеру Бэкону. Именно он прорвался через узкие пределы, в которых физика до его времени была заключена; и он был тем человеком, который сбросил колонны, на которых для обозначения границ человеческого знания в естественных вещах было начертано ne plus ultra. Ученейший Петр Гассенди был не чем иным, как верным учеником Бэкона, и то, что Бэкон сказал в краткой форме, он повторил более подробно в своих обширных философских трудах. Все, что сказал Декарт, имеющее какую-либо реальную ценность, он взял у Бэкона. После Бэкона мы можем считать великими оригиналами мистера Бойля и тончайшего сэра Исаака Ньютона; а также Джона Локка [2], сэра Кенелма Дигби и многих других; но несчастье в том, что блеск их изобретательности был запятнан тем же религиозным пятном, что и у моего лорда Бэкона; и когда они однажды сбивались с правильного пути, они летели с такой скоростью, что степень их блужданий была так же велика, как живость их воображения. Но при всем этом в Англии, с тех пор как она была запятнана ересью, не было недостатка в сэре Томасе Море, который был столь же знаменит своей католической стойкостью, сколь и своей выдающейся ролью в науках.

XXXVII. Я должен также сказать, что всегда наблюдал у английских философов большую откровенность и что они давали простое, ясное описание результатов своего опыта и трудов, свободное от всякого лукавства и обмана; что является вещью, не очень распространенной у философов других народов; и я заметил это особенно у Бэкона, Бойля, сэра Исаака Ньютона и врача Сиденгама; и это доставило мне большое удовольствие видеть, как без хвастовства они заявляли о том, что знают, и без смущения признавались в том, чего не знают. Это истинный признак и характеристика возвышенных гениев. О! как прискорбно, что такие великие светила должны быть омрачены еретическими предрассудками!

Конец четвертого тома.

ПРИМЕЧАНИЯ

[1] Переводчик полагает, поскольку он не перевел этот дискурс, что не будет лишним вставить здесь мнение автора по этому предмету. В упомянутом эссе или дискурсе, после перечисления аргументов, которые использовались для доказательства того, что изобретение пришло из Китая, и претензий, которые были сделаны от имени множества людей на то, что они являются изобретателями, он высказывает мнение, что Бертольд Шварц, немецкий францисканский монах и выдающийся химик, был человеком, который изобрел его, или, по крайней мере, был тем, кто довел изобретение до совершенства.

[2] Это тот же Джон Локк, чьим сочинениям, как и сочинениям Рапена, Сидни и епископа Хоадли, покойный Дэвид Юм в своей «Истории Великобритании» дает следующее описание: «Сочинения самого презренного рода как по стилю, так и по содержанию, которые превозносились, распространялись и читались, как если бы они равнялись самым знаменитым остаткам древности».

См. том VIII, стр. 323, последнего издания «Истории Великобритании» Юма, опубликованного в 1778 году.

ОПЕЧАТКИ.

Страница 68, строка 27, читать: такие, например, как духовные сущности.

Страница 101, строка 8, вместо «что», читать «и что».

Страница 104, строка 16, читать: и после поворота и т. д.

Страница 129, строка 25, вместо «исполнено», читать «исполняет».

Страница 157, строка 12, вместо «восходит», читать «восходят»; и строка 21, вместо «ученый», читать «ученый».

Страница 158, строка 20, вместо «но», читать «однако».

Страница 169, строка 13, читать: многие из этих инструментов.

Страница 187, строка 20, читать: надлежащее разрешение.

Страница 212, строка 9, вместо «имел», читать «имеет».

Страница 213, строка 14, вместо «поднимать», читать «возникать».

Страница 271, строка 3, вместо «разумный», читать «рассуждение».

Страница 272, строка 6, вместо «качества», читать «качества».

Страница 273, строка 10, вместо «есть», читать «суть».

Страница 297, строка 14, читать: как это называется.

Страница 352, строка 6, вместо «даже», читать «было».

Примечание транскрибера: Опечатки были исправлены, наряду с несколькими другими незначительными печатными ошибками.